Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

Тут мосье Медуз приходил в ярость, и хоть я из сочувствия хмурил брови и готов был наброситься с кулаками на первого попавшегося беке, я не совсем понимал, на что он жалуется.

И чтобы его утешить, говорил ему:

– Если ты поедешь в Гвинею, мосье Медуз, я, пожалуй, поеду с тобой. Я думаю, мама Тина позволит.

– Увы! – отвечал он с печальной улыбкой. – Медузу не видать Гвинеи. К тому же у меня теперь нет ни матери, ни отца, ни братьев, ни сестер в Гвинее… Только когда умру, попаду я в Гвинею, но я не смогу взять тебя с собой: ты недостаточно стар и потом тебе это ни к чему.

ДУРНЫЕ ПРИМЕТЫ

Мы знали еще массу важных вещей, которые нам внушали родители, например правила:

Никогда не здоровайтесь с людьми, которые попадаются вам навстречу вечером, потому что, если это зомби^[11], они унесут ваш голос к дьяволу, и тот может потребовать вас к себе в любое время.

Всегда закрывайте дверь, когда находитесь в хижине вечером, потому что злые духи могут забросать вас камнями и вы будете болеть всю жизнь.

Когда ночью чуете какой-нибудь запах, нельзя говорить о нем, иначе ваш нос отсохнет, как старый банан.

Если найдете монетку на дороге, помочитесь на нее, прежде чем подобрать, а то ваша рука может распухнуть, как жаба.

Не разрешайте собаке смотреть на вас, когда вы едите. Дайте ей кусочек и прогоните ее, не то у вас вскочит ячмень на глазу.

Я, знавший столько сказок и загадок, остерегался повторять их днем, потому что знал, что при этом рискую превратиться в корзину.

И все мы, во избежание неприятностей, опасались приближаться к мазель Абизоти́, у которой был «дурной глаз».

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР

Время для нас – попеременная смена ночей и дней, из которых особенно выделялись три: суббота, воскресенье, понедельник.

Суббота – это день, когда мама Тина очень рано уходит на работу, чтобы закончить во что бы то ни стало недельный урок; и в этот вечер рабочие возвращаются гораздо раньше на Негритянскую улицу.

Еще до наступления вечера на нашей улице появляются мужчины, которые со смехом и шутками направляются к «дому». Мужчины, очень могучие на вид, одеты кто во что горазд. Затем появляются строгие женщины и смешливые девушки. Молодые погонщики мулов, обнаженные по пояс, победоносно въезжают на резвых скакунах.

В одно мгновение меняется вид Негритянской улицы.

Торговцы из Петибурга^[12] в длинных белых балахонах повсюду расположились со своими лотками и корзинами. Медленно притекает землистая толпа с мотыгами на плечах и становится в очередь перед конторой управляющего в ожидании получки.

У некоторых веселый взгляд, праздничная улыбка, беззаботное настроение: здоровенные детины подшучивают над молодыми женщинами; девчонки шушукаются и пересмеиваются между собой.

Другие стоят молча, серьезно, с нетерпением ожидая выдачи денег, и жалуются на задержку.

Есть и такие, которые вообще ничего не говорят, а сидят поодаль на корнях деревьев, устало глядя вдаль. Они неподвижны, только глаза сверкают из-под надвинутых на лоб соломенных и фетровых шляп.

Меня больше интересуют лоточники, наводнившие улицу. Особенно молодые продавщицы земляных орехов в цветастых платьях и ярких платках. При одном их виде мне уже хочется пощелкать орешки.

Толстая женщина, торгующая кровяной колбасой, знакома нам уже давно. Это мазель Зузу́н, продающая сразу с двух лотков – на одном хлеб и колбаса, на другом жареная рыба, да еще жаровня, где на углях подрумяниваются рыбные котлеты.

Вдруг, словно по сигналу, вся толпа бросается к окошку, за которым управляющий выдает деньги. Ему помогают эконом и надсмотрщик.

– Поденщики, – объявляет надсмотрщик, – выплата начинается.

– Амеде́!

– Здесь! – отвечает рабочий.

– Двадцать девять франков пятьдесят.

– Жюлье́н Двенадцатипалый! – продолжает выкликать надсмотрщик.

Рабочих часто записывают по прозвищам, чтобы различать тех, у кого одинаковые имена. Поселок наградил каждого живописным эпитетом, сообразно его внешности и характеру.

Иногда к имени поденщика добавляют имя его матери (или мужа, если речь идет о женщине) или места, откуда он родом.

Так и получилось: Максимилиан Беззубый и Максимилиан Толстоногий; Роза Огуречная и Роза Ассо́н, Адрие́н Ламберто́н и Адрие́н Курбари́ль.

– Жюльен Ашу́н!

– Здесь!

– Двадцать один франк, четыре су.

Жюльен, получив деньги, продирается через толпу, бросает деньги на землю, топчет их, проклинает управляющего и всю его родню, богохульствует, потом, кипя от злобы, подбирает деньги и уходит, ворча:

– Жаль, что я еще не подох, черт побери!

Потом наступает очередь полольщиков, называемых «травяные люди», вскопщиков, работающих сдельно, возчиков, погонщиков мулов, и, наконец, дело доходит до малолетних – старших братьев и сестер моих товарищей, которым мы завидуем по субботам, когда управляющий выдает им столбики никелевых монет, а иногда даже бумажные деньги, как взрослым.

После окончания выплаты вся толпа переливается на Негритянскую улицу. Некоторые выглядят беззаботными и даже довольными. Другие не скрывают разочарования. Они долго разглядывают зажатую в руке зарплату, высчитывая, сколько останется после того, как они заплатят долг в лавочку управляющего. Они покачивают головами, вздыхают: «Э-бе! Господи!» – и уходят понурив голову.

Есть и такие, вроде Асселина, которые вообще ничего не получают: один хлебец, четверть фунта рыбы, бутылка рома в день – и вся его зарплата остается в лавочке плантации. Вот почему Асселин слывет самым расточительным и распущенным человеком в Петиморне.

А для нас, детей, субботний вечер – сплошной праздник. В разных местах торговки зажигают под деревьями факелы, расцвечивая ночь букетами огней.

Мужчины покупают большие хлебцы с золотистой рыбой; лавочка кишит любителями рома. Женщины предпочитают пирожки, а мелюзга обожает грызть орехи.

Ярмарка затягивается до глубокой ночи, продолжается еще долго после того, как мама Тина, выловив меня из толпы, утаскивает домой.

Даже в постели я не сразу засыпаю, настолько я взбудоражен оживлением, шумом, огнями.

И все эти ходящие ходуном плечи и бедра, блестящие глаза и сверкающие улыбки – все это в хмельном самозабвении поет жаркими, словно лесной пожар, голосами и танцует, танцует, танцует…

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Воскресенье легко отличить – оно наступает на другой день после получки. В этот день почти все жители нашей улицы сидят дома, стесняя нашу свободу.

В поселке стоит тишина, от которой мы прямо-таки заболеваем, тем более что мы принуждены изображать из себя воспитанных детей, не шуметь и не баловаться.

Взрослые слоняются по дому, подметают, полют траву у порога, разбирают свои постели и вытаскивают доски и подстилки на солнце, чтобы убить насекомых. Приходится и нам помогать им в этих занятиях.

Я не люблю воскресенья.

Одно меня утешает: в этот день после обеда мама Тина открывает наружную дверь и окно своей спальни и ложится отдыхать, а я, как только она засыпает, бегу к мосье Медузу.

Мой старый друг обычно сидит под манговым деревом около хижины. Или, приоткрыв дверь, дремлет внутри. В хижине темно, несмотря на то что день врывается туда через квадратное отверстие в стене напротив двери.

Меблировка состоит из камня, вросшего в землю, который не потрудились выкопать, когда строили хижину. И, к счастью, – Медуз положил на камень конец широкой доски, другой ее конец упирается в пол. Получилась прекрасная постель.

Растянувшись на голой доске, отполированной его телом, старик храпит. Полоса света не достает до него; в полутьме доска, пол, мосье Медуз и его одежда сливаются в одну общую массу, из которой торчат заросли его колючей бороды. Я подхожу тихонько. Но тотчас же раздается его голос, который мне кажется похожим на что-то старое и пыльное:

– Это ты… Я не сплю, знаешь ли. Просто решил дать отдых своим старым косточкам…

Раскурив трубку, которая лежала в углублении на камне, он с трудом поднимается, и мы выходим наружу, под манговое дерево.

Наш разговор состоит из длинной серии вопросов, которые я задаю и на которые он добросовестно отвечает.

Например, я спрашиваю его, касается ли небо земли и в каком месте.

Мне также хочется знать, откуда беке берут свои богатства. Мосье Медуз объясняет мне, что богатства у них от дьявола.

Впрочем, я уже интуитивно понимал, что дьявол, нищета и смерть представляют собой вроде как одно лицо, вредоносное, главным образом для негров. И я часто гадал, чем негры досадили дьяволу и беке, что те их так беспощадно угнетают.

Иногда из прутиков и кусочков дерева Медуз мастерил мне игрушки, похожие на человечков или животных, и я забавлялся ими, пока не наступал час сказки.

НА РЕКЕ

Воскресенье… Понедельник.

В понедельник мама Тина берет меня с собой на реку.

Река протекает далеко от поселка; чтобы добраться до нее, надо идти довольно долго.

Мы выходим рано, так как мама Тина хочет прийти первой, чтобы занять место около большого камня с углублением в виде таза, где она сможет намочить белье.

Прачки располагаются повсюду вдоль реки в тех местах, где не слишком глубоко, и, болтая и напевая, трут и колотят свое белье.

Мама Тина опасается несдержанного языка этих женщин. Она предпочитает расположиться подальше от них.

Я коротаю время, разыскивая гуавы в роще, или пытаюсь поймать руками маленьких раков, живущих в реке.

В полдень повсюду на траве расстилается сверкающее белизной белье, над которым летают желтые бабочки. Пообедав на траве, я иду туда, где река глубокая и течет медленно, и забавляюсь, бросая в воду камни, которые падают как дождь звенящих капель.

Когда солнце садилось, словно устав сушить столько белья, мама Тина собирала свою стирку в узел и звала меня мыться.

В это время на берега реки уже ложилась тень, и мне вовсе не хотелось купаться, тем более что мама Тина не позволяла мне плескаться в свое удовольствие. Посадив меня на камень, она яростно терла меня мочалкой из гуавы и поливала водой из ковшика.

Зато потом она запускала руки в воду и вытаскивала из-под камней прекрасных раков, которых вечером я сам пек на углях.

Но, как бы то ни было, воскресенье и понедельник были для нас, детей, пыткой. Мы единодушно предпочитали субботу и другие дни, когда с утра до вечера – какие бы наказания нас потом ни ожидали! – мы были свободны, ни от кого не зависели, хозяйничали как хотели на Негритянской улице.

ИГРА С ОГНЕМ

– Яйца! Куриные яйца! – кричит Жеснер.

Я не верю своим глазам. Найти прямо так среди травы и соломы куриные яйца!

Я часто слышал, как люди жалуются, что их куры несутся не дома. Я даже видел, как одна курица, в исчезновении которой мазель Валери́на винила воров, вернулась домой с выводком цыплят. Но найти гнездо, где курица несет яйца, – такой удачи мне никогда не выпадало!

Вопрос о том, кому принадлежит курица, яйца которой мы нашли, даже не возник. Мы пересчитали яйца: хватит каждому по одному, не считая малышей. Но пусть они не огорчаются: мы сварим яйца и дадим им попробовать.

Никогда нам так не везло. О! Чудный день! Вся компания повернула обратно на Негритянскую улицу.

Яйца как будто с неба свалились специально для нас!

Тортилла положила их в «канарейку», залила водой и всыпала туда щепотку соли. Это я предложил такой способ приготовления.

Я никогда в жизни не ел яиц. Да и остальные тоже. Наши родители употребляли яйца только на семейных праздниках или меняли в лавочке «дома» на рис, на керосин, на рыбу, продавали беке.

Но мне казалось, что их надо варить на огне.

Теперь оставалось только развести огонь. Но как найти спички? Наши родители – все курильщики и уносят коробки спичек с собой.

Все готово. Горка хвороста собрана в одну минуту. Поль вычистил из очага золу и положил туда растопку. Остается чиркнуть спичкой. Всего одна спичка – и наша радость будет полной.

Суману не терпится попробовать яйцо, и он вынимает свое из воды. Оно выскальзывает у него из рук, и вид желтка, растекающегося по земле, заставляет его пожалеть о своем решении. Ни у кого не возникает желания последовать его примеру.

Как же быть? Во всем поселке, который мы изучили как свои пять пальцев, не найдешь ни одной спички!

– Я знаю, где они есть!.. – восклицает Тортилла. – Но их может достать только тот, кто ничего не боится.

Все чувствуют себя способными перевернуть землю и украсть огонь у солнца.

– Так вот! – говорит Тортилла. – Один из вас должен пойти в «дом» и сказать, что мама просила его взять коробок спичек в кредит!

– Но нам не поверят. Скажут, что мама еще не вернулась. Нам ничего не дадут.

Кто осмелится на такой фокус? К стыду моему, должен признаться, что я струсил. Даже Жеснер побоялся.

Рассерженная Тортилла пригрозила малышам, что ни один из них не получит ни крошки, если кто-нибудь не предложит свои услуги.

Наконец Максимилье́на вызывается идти.

– Ты скажешь: «Здравствуйте, мосье-дам, – наставляет ее Тортилла. – Мама спрашивает, не пришлете ли вы ей коробок спичек, пожалуйста». И если тебе скажут: «Как, твоя мама уже пришла?» Ты ответишь: «Утром, перед уходом, она велела мне купить ей спичек, чтобы, вернувшись, она смогла сварить ужин». Не бойся! – добавляет она. – И не забудь сказать «спасибо»!

По настоянию старших Тортилла заставляет Максимильену повторить вопросы и ответы.

Максимильена вышла за порог, когда Тортилле приходит в голову новая мысль:

– Подожди! Чтобы тебе поверили, что это действительно мать тебя прислала, попроси еще бутылочку рома.

Она вручает Максимильене пустую бутылку, и та удаляется. Молча, не шевелясь и не дыша, смотрим мы, как она взбирается на холм. Потом, вдруг охваченные паникой, в тот миг, когда она останавливается перед «домом», мы прячемся в хижине и ждем там затаив дыхание.

Когда запыхавшаяся Максимильена прибежала с коробкой спичек и бутылкой рома, мне показалось, что я попал в сказочную страну, где исполняются все желания детей без вмешательства и наблюдения взрослых. Произошло нечто невиданное, мы были на пороге счастливой жизни.

Ром! Спички! И никто нам не говорит, что мы слишком малы и не умеем с ними обращаться. Теперь мы можем разжечь огонь и выпить напиток, который нам знаком только по запаху. Спички! А главное – ром! Посему, отложив варку яиц, Тортилла начала делить ром.

– От этого пьянеют, – предупредила она, – я дам вам понемногу.

И со скрупулезной точностью она наливала каждому в ладонь по нескольку капель.

Горло обжигает, как огнем, но хочется еще.

Поэтому Тортилла, Суман и Жеснер пьют долго и в свое удовольствие. Ведь при дележке им всегда доставалась львиная доля.

На этот раз никто и не думал протестовать, ибо радость была всеобщей: мы смеялись во все горло. Хохот не умолкал.

Тортилла зажигала спички и бросала их в нас, и все с криком разбегались и хохотали как безумные.

– Ты истратишь все спички! – закричал Жеснер. – Дай мне тоже.

И, опрокинув Тортиллу на землю, он отнял у нее коробок. Тортилла погналась за ним, а мы за ней.

Образовалась свалка.

Придавленные малыши пищали, но никто не обращал на них внимания.

Тортилла каталась по земле, пытаясь ухватиться за кого-нибудь, чтобы подняться, но все со смехом убегали от нее. Она плакала от досады и кричала: «Мама! Мама!»

Жеснер тоже плохо держался на ногах, злился на тех, кто его дразнил, и лез на всех с кулаками, как настоящий пьяница. Он поднял камень, и все бросились от него врассыпную. Но он пошатнулся и упал в пыль, и все принялись танцевать вокруг него. А когда он встал, мы снова разбежались.

Так мы перебегали от хижины к хижине, безжалостно покидая тех, кто не мог сохранить равновесие и падал на землю, крича или хохоча неудержимо.

А коробок спичек переходил из рук в руки после яростной борьбы, так что мы теперь играли вроде как в прятки, стараясь догадаться, у кого он. А некоторые потеряли к спичкам интерес и забавлялись сами по себе.

Наступил вечер, а мы даже не вспомнили о предстоящем возвращении наших родителей. Нас не заботило состояние нашей одежды, изорванной в клочья, мы продолжали веселиться, несмотря ни на что!

Вдруг я оказался в одиночестве. Мы так рассеялись по всей улице, что я даже не мог определить по звукам, где находятся мои товарищи.

В одном месте шум был громче, и я устремился туда.

– Огонь! Огонь! – закричал Поль, увидев меня. – Мы подожгли сад мосье Сен-Луи! Ограда сгорит, и мы увидим, что внутри!

Огромное облако дыма поднималось над изгородью. Все прыгали и орали, и меня тоже охватила неудержимая радость – я принялся кричать и танцевать.

Когда сквозь дым прорезался первый язык пламени, нас охватило настоящее безумие, и, если бы не жара, мы бы бросились в огонь.

НАКАЗАНИЕ

Никогда еще не было на нашей улице такого переполоха, как в тот вечер и на другой день. Ужас взрослых и проклятия, которыми они нас осыпали, произвели на меня куда большее впечатление, чем удары палкой и пощечины мамы Тины.

Люди качали головами и не переставали повторять: «Слава богу, что все еще так обошлось!»

Взрослые с бидонами воды подоспели в тот момент, когда пламя начало лизать крышу хижины Сен-Луи. Погасив огонь, они набросились на нас и поволокли домой, награждая проклятиями и пинками.

Весь вечер мама Тина била меня, ругалась и плакала. Она не готовила ужина и чуть ли не всю ночь стонала и жаловалась.

– Слава богу, – приговаривала она, – что Орас увидел дым над поселком.

Это Орас поднял на ноги рабочих.

– Мало того что мы весь день гнем спину в тростниках беке, теперь еще маленькие негодяи накликали на нас беду. Что я скажу беке, если он потребует меня к себе?

Потом мама Тина стала распространяться о моей маме Делии, которая живет в Фор-де-Франсе, вдали от всяких невзгод, «за стульями беке», у которых она служит, и даже не представляет себе, что́ я натворил.

– Да, бедняков вечно подстерегают несчастья!

Я не плакал. Оглушенный побоями и упреками, я впал в какое-то оцепенение. Я не был способен пошевелить ни ногой, ни рукой. Мама Тина уложила меня в свою постель.

Утром, прежде чем уйти на работу, она сварила мне горшок подсахаренной настойки и большую миску отвара из толомана. Весь день я лежал. То дремал, то пытался разогнать скуку, пробуя настойку или отвар. Я думал о Жеснере, о Тортилле, о Сумане и ловил малейший шум, стараясь угадать, что они делают.

Иногда мне казалось, что я уже не на Негритянской улице, а в какой-то чужой стране, где происходило действие сказок мосье Медуза. Или меня охватывал страх, что после всего происшедшего наша улица станет совсем другой.

По вечерам мама Тина давала мне пюре из овощей, поила меня горячим настоем. Потом она наливала в блюдечко рома, сыпала соли, крошила туда свечку, поджигала эту смесь спичкой. Подождав, пока разгорится голубоватое пламя, она дула на него и принималась растирать меня горячей мазью.

Несколько дней я оставался в комнате и не виделся с товарищами. Когда я в первый раз вышел на улицу, я испытал одновременно чувство облегчения и разочарования.

Конечно, я был счастлив, что наши «владения» остались в прежнем виде, но после всех моих мучений я бы не удивился, увидев опустошенную, преобразившуюся округу.

Но я ощутил пустоту. Куда девались мои товарищи? Жеснер, Суман? Может быть, они заболели, как я, и не выходят из дома? Я был удивлен и заинтересован.

В тот же вечер мама Тина мне сказала:

– Я попросила написать твоей матери, чтобы она приехала за тобой. А пока ты пойдешь со мной на работу… потому что мосье Габриэль больше не разрешает оставлять детей одних в поселке.

Тогда я понял, почему не было видно моих товарищей: они все ушли на поле с родителями.

Такая перспектива меня не огорчила. Наоборот. Она отвечала потребности в перемене, которая возникла во мне после болезни.

НА ПЛАНТАЦИЯХ САХАРНОГО ТРОСТНИКА

Итак, на другое утро я последовал за мамой Тиной на работу. Я воображал, что все люди работают в одном месте и мы, дети, встретимся и сможем вместе играть. Но мы с мамой Тиной оказались в глубинах зарослей сахарного тростника. Весь день мы оставались там одни, и я не видел ничего, кроме стеблей, которые шуршали на ветру.

Мама Тина рыхлила землю своей мотыгой и собирала сорняки в горку у каждого ряда тростника.

Моя бабушка изо всей силы замахивалась мотыгой, приговаривая: «Хип, хип». Время от времени она выпрямлялась и клала руку на спину. При этом она ужасно морщилась.

Я сидел около бамбуковой корзины между двух кустов тростника, верхушки которых она связала, чтобы получилась тень. Когда, продвигаясь вперед, мама Тина теряла меня из виду, она пересаживала меня в другое место, поближе.

Я старался чем-нибудь развлечься: наблюдал за земляными червяками, которых тревожила мотыга, ловил улиток или собирал дикий шпинат на ужин.

Молчание и бездействие, от которого ныло тело, угнетающе действовали на меня, и я спал часами в моей беседке из тростника.

Товарищей я встречал только вечером, когда мосье Медуз звал меня к себе. И каждый раз, видя Сумана, Тортиллу или Орели, я понимал, что мы уже не те, что раньше. Мы разговаривали отчужденно и печально, оглядываясь и боясь, как бы нас не захватили врасплох. Перенесенные побои разобщили нас, и много дней понадобилось, чтобы мы стали самими собой и наша дружба восстановилась.

Но что-то нарушилось безвозвратно: мы не могли больше играть – у нас не было на это времени. Каждый ребенок уходил утром с родными, возвращался с ними, исполнял поручения своей матери, ужинал, ложился спать.

Нам не удавалось встретиться в поле. Наши родственники работали далеко друг от друга. Мама Тина работала в Грандэтане. «Моя мама тоже», – уверяла Викторина. Между тем мне казалось, что мы с мамой Тиной одни в безбрежном океане сахарного тростника.

Вечером вы встречали на дороге рабочих и вместе возвращались на нашу улицу. Но редко среди них попадались Жеснер, Викторина или еще кто-нибудь из моих друзей.

Я особенно радостно приветствовал наступление дня получки. Как всегда, я присутствовал при выплате.

Здесь меня ожидал сюрприз, который заставил почувствовать собственное ничтожество.

Когда эконом дошел до малолетних, я с удивлением услышал:

– Тортилла – восемь франков. Викторина – шесть франков. Жеснер…

А я и не знал, что нам будут давать деньги за то, что мы сопровождаем в поля наших родственников. Я был страшно взволнован. При одной только мысли, что сейчас назовут мое имя… Но после Жеснера, Орели и всех прочих эконом меня не назвал. От огорчения и стыда я не смел поднять голову. Потом я бросился к маме Тине и пожаловался ей, что всем остальным дали кучки монет за то, что они ходили в поле, а мне – нет. Почему?

И тут я получил новый удар.

– Несчастный! – воскликнула моя бабушка. – Ты хотел бы, чтобы я отправила тебя с малолетними! Значит, ты этого добивался, когда устроил безобразие в поселке? Э-бе! Конечно, надо было отправить тебя собирать гуано, как всех других! Ты бы сразу узнал, что такое несчастье, и научился вести себя как следует!

И пошло, и пошло! Она осуждала родителей, отправивших своих детей работать. Она называла их «неграми без всякого смысла и гордости».

– А? Мыслимое ли дело, чтобы отцы сами посылали детей на несчастье? Э-бе! Уж если я твою мать не отправила с малолетними, тебя я тем более не отправлю.

Она проклинала мосье Габриэля, который, по ее словам, запретил детям оставаться на улице, чтобы загнать их на плантации. Я и раньше слышал, как она поносила мулатов (мосье Габриэль был мулат) за то, что они всегда рады услужить беке и нагадить неграм.

А потом, ворча, снова возвращалась к моей матери: если она не явится за мной через две недели…

Я смутно понимал, что мама Тина не посылала меня работать для моего же блага, но перед товарищами мне было все равно неловко.

Каждую неделю в час получки у меня было ощущение, что они отдаляются от меня, что они выросли, стали взрослыми, обогнали меня. Хотя в их обращении со мной даже после получки я не замечал ни высокомерия, ни гордости.

Мы виделись теперь редко. Кончилась наша свобода. Но в нашем возрасте стыдно было жаловаться. А потом, на что жаловаться? Разве всех нас не ждала та же судьба, что и наших родителей?

В конце концов я даже полюбил новый распорядок.

Я находил в нем много преимуществ. В сезон манго мама Тина спрятала несколько незрелых плодов в тростниковую солому, где они дозревали постепенно. Так что довольно долго вкусный и сочный десерт дополнял наш завтрак. Иногда после работы мы с ней отправлялись за плодами хлебного дерева. Я помогал выбирать спелые плоды и следил, куда они падают, когда она трясла дерево. Заросли под деревьями были густые и запутанные, и часто плоды откатывались далеко. Мое умение находить их удивляло маму Тину.

Потом наступал сбор урожая. Это время всегда казалось нам праздником. Теперь мы могли́ сосать стебли тростника хоть целый день. Мы сами подбирали стебли в полях и сосали непрестанно, и сок стекал у нас по губам на одежду или на голые животы.

А на этот раз мне не надо было никуда ходить за стеблями сахарного тростника. Даже незачем было спрашивать позволения. С самого утра я брал первые же срезанные стебли и сосал их, забавляясь соломенным чучелом, кожурой дерева, какой-нибудь ерундой, слушая пение резчиков, которые вкладывали в песни силу и грацию своих движений.

Я следовал за ними, проникался ритмом их жестов.

Все было восхитительно: полуобнаженные черные и бронзовые тела, блестевшие на солнце; пот, лившийся у них по груди и спине и дававший на солнце такие же блики, как лезвие резака при каждом взмахе руки; шуршание сухих листьев у них под ногами; снопы, брошенные назад и на лету подхваченные вязальщицами, связывавшими десять стеблей в одну связку и сваливавшие десять связок в одну кипу; несмолкаемые песни, прерываемые подчас вздохом или хрипом, вырвавшимся от усилия из чьей-то груди.

В эту музыку вливаются скрип повозок, топот мулов, ругательства погонщиков и возчиков.

Густые напевы, неутомимые мелодии одурманивают, обволакивают меня, я тоже начинаю петь:

Собрал пожитки человек,

Пошел работать

В Ти-мо-нэ.

От повторения одних и тех же слов на один и тот же мотив песня оседает во мне и переполняет меня грустью.

Я останавливаюсь.

Но все поле продолжает упорно работать и напевать в ускоренном ритме все те же слова на тот же мотив.

Пошел работать

В Ти-мо-нэ.

Во время сбора тростника рабочие зарабатывали больше денег. В субботу вечером на улице было больше торговцев, и праздник продолжался дольше. Шла игра в кости и в карты под открытым небом вокруг факела или костра, и эти игры часто кончались свирепыми драками.

В поздний сезон мне выпала большая радость – мы с мамой Тиной оказались на поле, через которое протекала река. Вернее, спокойный ручей с заводями, местами совсем пропадающий в камышах, росших по его берегам. Я не знал, откуда и куда он течет, да я и не знал, что реки откуда-то вытекают и куда-то впадают, как люди, отправляющиеся в путешествие. Река для меня была без конца и начала. Просто текущая вода.

Я спрашивал у мамы Тины, нет ли там рачков. Она объяснила мне, что есть, конечно, но здесь их не достанешь руками, как в Газели, потому что у этого ручья дно илистое. Она сделала мне крючок из булавки, прицепила его к бамбуковой палке на длинной нитке, смастерила поплавок из сухого дерева и научила меня ловить рачков на удочку.

Это было чудесно. Затаив дыхание следил я за леской; сердце мое замирало при малейшем движении поплавка. А потом, какой восторг, когда рачок трепыхался на конце лески, а удочка дрожала у меня в руке! С невероятным усердием вытаскивал я ее из воды!

Мне удавалось поймать штук десять – двенадцать в день, а мама Тина уверяла, что я мог бы наловить больше, если бы был внимательнее и терпеливее.

Моему воображению рисовался сказочный мир, в котором жили рачки: долины, тропинки, дороги, поля, дома. И все это в прозрачной воде. Там обитали прозрачные рачки: раки – папы, раки – мамы, раки – дети, и говорили они на своем водяном языке. Когда я вылавливал большого, я считал, что это мама или папа, возвращавшиеся с работы. Я воображал себе неутешное горе их детей, от слез которых в реке прибывала вода. Когда попадался маленький, я представлял себе опечаленных родителей. А если рачок срывался с крючка, я боялся, как бы он не предупредил остальных, что надо остерегаться моего коварного червяка.

Словом, благодаря всем этим забавам я чувствовал себя прекрасно.

МЫ ИДЕМ В ГОРОД

Как-то в воскресенье мама Тина надела чистое платье, заставила меня натянуть штанишки, в которые я еле влез – так давно я их не надевал, – и объявила, что мы отправляемся в Сент-Эспри́.

– Зачем?

– Не твое дело.

Но, продолжая возмущаться моим любопытством, она невольно выдала цель нашего путешествия.

Моя мать ответила на ее письмо, сообщив, что пока не может приехать, так как дела ее не улажены, но посылает немного денег. Остального я не понял.

Мама Тина взяла свою корзину, и мы отправились в путь.

Она шла быстро. На каждом шагу ее пятки, задевая за жесткий, тяжелый подол платья, издавали глухой звук. Я с трудом поспевал за ней.

Мы спустились с горы по тропинке, потом вышли на широкую дорогу из белого туфа, по которой сновали женщины в цветастых платьях, мужчины в белых брюках, ослики, тяжело груженные корзинами с овощами и фруктами.

Мама Тина встречала знакомых.

– Ты, видно, торопишься? – спрашивали они.

– О да, – отвечала она, – я хочу поспеть хотя бы к концу службы в церкви.

Мы оставили большую дорогу. И долго пробирались по тропинкам среди полей сахарного тростника; потом оказались под высокими деревьями; потом шли вдоль железной дороги и пересекали мостики без парапетов. Как я ни старался, расстояние между мной и мамой Тиной все увеличивалось. Я начинал бояться, что она бросит меня здесь и я заблужусь, потому что нам больше никто не попадался навстречу, а мама Тина шла себе вперед, совсем позабыв про мое существование, разговаривая вполголоса сама с собой. До меня доносилась лишь барабанная дробь ее пяток.

Я остановился, в отчаянии крикнул: «Мама Тина!» – и разразился рыданиями.

Бабушка обернулась, удивленная моим криком и слезами. Она как будто только теперь вспомнила, что я следую за ней. Я догнал ее с виноватым видом.

Тогда она подняла меня и посадила к себе на плечи. Наше путешествие продолжалось куда более приятным образом.

ЦЕРКОВЬ

Паперть церкви запружена народом. Большинство пришло из деревни, как мама Тина. Почти все босые. На женщинах такие же платья, как у мамы Тины. Я ничего не вижу за толпой. До меня доносятся звон колокольчика и жалобно поющие голоса. Потом я слышу неподалеку звяканье монеток, падающих одна на другую. Мама Тина нагибается ко мне и говорит, что это монах делает сбор.

– Он поднесет к тебе маленькую коробочку, чтобы ты опустил в нее одно су, – объясняет она потихоньку, – не забудь при этом наклонить голову. И не бойся.