Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Мы стояли единой группой в толпе родителей и учеников, наводнявшей школьный двор.

Один мосье Рок приходил и уходил. Мы всё еще обсуждали трудные слова из диктанта, ответы задач.

Мы не чувствовали усталости, стоя на ногах. Но многие, как и я, не привыкли к обуви. Пользуясь темнотой, я потихоньку освободился от ботинок. Я спрятал их за спину и крепко держал за шнурки, чтобы не потерять.

Чем больше проходило времени, тем напряженнее становилось ожидание, – у некоторых волнение выражалось в чрезмерной болтливости, другие погрузились в мрачное молчание.

Вдруг раздался шум впереди, потом наступила тишина: в первом этаже открылось окно и в нем появились силуэты двух мужчин. Один из них начал выкликивать имена учеников.

Дрожь, волнение, сдержанные восклицания сопровождали перечисления имен. Я не двигался. Кровь моя застыла, и затаив дыхание я ловил слова, идущие из волшебного окна, осыпавшего учеников именами, как звездами. И чем больше становилось созвездие, тем более одиноким я себя чувствовал в толпе, суетившейся вокруг меня.

Я видел только амбразуру окна, слышал лишь голос человека, читавшего список… Хассам Жозе! Это имя сорвалось с губ человека и с силой ударило меня в грудь.

Никогда мое имя не произносили таким торжественным тоном.

Никогда я не чувствовал такой связи с этими четырьмя слогами. Если бы это имя не было произнесено, возможно, я обратился бы в камень.

Мои товарищи обнимались, обнимали меня.

– Мы все сдали! Все десять! – кричали они.

Я не прыгал, не кричал, а молча улыбался, предоставляя им делать со мной что хотят. Мосье Рок был страшно взволнован и не мог противостоять бурным проявлениям чувств своих учеников. Он только повторял с улыбкой, больше напоминавшей гримасу: «Хорошо, хорошо!» – и смотрел на нас глазами, блестевшими за стеклами очков; начинал что-то говорить, останавливался и кричал:

– Уже поздно, дети, нам надо торопиться!

Улицы Сент-Эспри, освещенные фонарями, были полны оживленных учеников.

Мосье Рок отвел нас в гараж и нанял такси, в которое он впихнул всех десятерых вместе с собой.

На Фюзилевом дворе уже улеглись спать, когда мы приехали в Петибург. Но мама Тина не спала. Стоило мне толкнуть дверь, припертую, по обыкновению, изнутри камнем, как она тут же зажгла лампу и спросила:

– Жозе, как у тебя дела, сыночек?

Я размахивал руками и приплясывал.

– О, благодарю тебя! – воскликнула мама Тина, прижав руки к сердцу.

И все. Она снова легла, сказав мне, что ужин на столе и что моя подстилка будет сегодня мягкая, так как она весь день проветривала ее на солнце.

На следующей неделе уроки, по существу, кончились и наши занятия в школе состояли в основном из игр. Мосье Рок велел мне опустить письмо, объявив, что в этом письме речь идет обо мне; он просит допустить меня к конкурсу на государственную стипендию.

Почему только меня? Оказалось, что все остальные, получившие аттестат, старше положенного возраста. Конкурс должен был происходить в Фор-де-Франсе. Если я выдержу, я поступлю в школу в Фор-де-Франсе – в лицей^[18]. Мосье Рок говорил мне обо всем этом без улыбки, без восторгов, но я угадывал, какое значение придает он моему поступлению в это учебное заведение.

Правда, у меня самого обо всем этом было весьма туманное представление, поэтому результаты конкурса меня не слишком волновали.

Когда мы учились, мы всегда строили планы на будущее, но на самое ближайшее.

Рафаэль собирался на Высшие курсы в Сент-Эспри, где уже учился его брат Роже́, подготовляясь к окончанию элементарной школы^[19].

Мерида́ – ну и везло же ей! – сказала, что почтальонша берет ее к себе в почтовое отделение и будет учить на телефонистку.

Две другие девочки собирались учиться на портних. Только у Лоре́тты не было никаких планов – родители не хотели отпускать ее одну в Сент-Эспри, боясь, как бы она не завела плохих знакомств.

Все это было теперь не для меня. Если я попаду в лицей и кончу его, я смогу в дальнейшем стать адвокатом, врачом. Но мне что-то не верилось. Однако я был счастлив при мысли о том, что поеду сдавать экзамен в Фор-де-Франс и увижу там свою маму Делию.

После беседы с мосье Роком мама Тина решила:

– Ну что ж! Для такого путешествия надо мне приготовить нижнюю юбку с вышивкой.

МЫСЛИ О БУДУЩЕМ

Я часто видел море издали. С высоты Отморна, за болотной низиной, видны большие заводи широкой реки и вдалеке море, в которое она впадает. Море было для меня чем-то видимым, прекрасным, но недостижимым, как небо. Однако озеро Женипа, в котором я часто купался, могло мне дать некоторое представление о том, каким должно быть море вблизи, и я был страшно взволнован, когда, отправившись из Петибурга в Фор-де-Франс на пароходике, мы вышли в открытое море. Пассажиры из деревни, босые, в грубых соломенных шляпах, и хорошо одетые люди болтали между собой, смеялись, делились хлебом и фруктами.

Но я смотрел только на воду. Какие необозримые пространства! Меня поражала пустота между небом и морем. Я удивлялся, почему вода так двигается во все стороны, словно табун голубых коней, которые налетали, пенились, ударялись о пароходик и убегали, задрав белые гривы, чтобы напасть на пиро́ги, разбросанные вокруг нас и как будто никуда не направлявшиеся.

В конце концов мама Тина, заметив, как я возбужден и утомлен, положила мою голову себе на колени, и я заснул.

Когда мы высадились в порту, я забеспокоился, сумеет ли мама Тина найти место, где принимают экзамен. Город показался мне огромным и страшным, как бескрайний дремучий лес.

Сколько улиц! Сколько автомобилей! Какой ужасный шум!

Но мама Тина не растерялась, как я. Она не торопясь надела ботинки, привела себя в порядок, расправила свою юбку и потом, крепко держа меня за руку, вступила в город.

Мы останавливались на каждом перекрестке. Мама Тина спрашивала дорогу, потом мы шли дальше.

Моя бабушка была необыкновенная женщина. Мы пришли в женский лицей – там принимали экзамен.

Та же обстановка, что и в Сент-Эспри в день сдачи на аттестат: ученики, толпящиеся во дворе с учителями и родственниками, хождение, перешептывания.

Диктант показался мне легким. А задачи, по сравнению с теми, которые мосье Рок заставлял нас решать, и вовсе пустяковыми; но когда я вернулся во двор и услышал, как другие ученики перечисляют ответы, то понял, что в одной задаче допустил ошибку. Я очень расстроился, но старался не подать виду маме Тине. Да я и сам быстро забыл об этом, потому что нам предстояло навестить мою мать…

Вернувшись в Петибург, я не скрыл от мосье Рока затмения, которое нашло на меня при решении второй задачи.

Сначала он стал меня ругать, потом спохватился:

– Неважно, главное – это аттестат. А он у вас уже есть.

Но что со мной будет?

Не один раз слышал я, как мама Тина причитала:

– Господи, где я возьму средства отправить этого ребенка на Высшие курсы?

Она не знала никого, кто бы мог приютить меня в городе в обед. Лично я вполне мог бы без этого обойтись. Опыт с мадам Леонс произвел на меня неизгладимое впечатление, и я предпочел бы завтракать под навесом школы чем бог пошлет. Но самым непреодолимым препятствием был вопрос обуви. На Высшие курсы нельзя было ходит босиком. Конечно, у меня оставались ботинки от первого причастия и я мог бы ходить в них, если бы носил их в руках и надевал только при входе в класс. Но они износятся довольно скоро. А потом? Мне приходила мысль наняться на время каникул в группу малолетних, чтобы заработать на обувь. Вержи́ния и ее брат поступали так каждый год, чтобы приобрести костюм к началу учебного года. Но я не мог преодолеть ужас, который мне внушали поля сахарного тростника. Несмотря на удовольствие, которое я испытывал, посасывая стебель тростника, поле всегда оставалось для меня проклятым местом, где невидимые палачи принуждали негров с восьмилетнего возраста полоть, рыхлить, копать под дождем и палящими лучами солнца. К старости эти негры превращались в жутких чудовищ с остекленелыми глазами, с ногами, раздутыми слоновой болезнью; и им негде отдохнуть, кроме как в грязных, вонючих хижинах на узких досках, покрытых тряпьем.

Нет, нет! Я не слышу дивных мелодий, раздающихся в зарослях тростника. Я не вижу мускулов погонщиков мулов, красоты молодых негритянок. Слишком долго моя бабушка умирает медленной смертью у меня на глазах, чтобы я мог восхищаться яркой зеленью сахарного тростника.

Поэтому я отверг мысль наняться на плантации. Да ничего бы и не вышло. Мама Тина воспротивилась бы этому.

Приближались каникулы и с ними перспективы далеких прогулок, рыбной ловли, сбора фруктов. Увлеченный всем этим, я позабыл о своих заботах.

МНЕ ВЕЗЕТ

В самом начале каникул женщина, которая убирала у мосье Рока, прибежала за мной к маме Тине и сказала, что учитель зовет меня к себе.

Когда я вошел, мосье Рок сидел за столом.

– Мальчик, – сказал он, – вы счастливчик! Вот смотрите, что я получил.

Он взял голубую бумагу, лежавшую около его прибора, развернул ее и сказал:

– Вы приняты в лицей по конкурсу стипендиатов.

Он протянул мне телеграмму. Глаза его блестели, рот полуоткрылся, обнажая зубы. Это была не совсем улыбка, но такое выражение бывало у него в минуты величайшей радости.

И на прощание он снова повторил:

– Счастливчик, поздравляю!

ЧАСТЬ III

СЧАСТЛИВЧИК

КВАРТАЛ СВЯТОЙ ТЕРЕЗЫ

Я получил от Колониального управления четверть стипендии.

В канцелярии начальника отдела народного просвещения молодая чиновница заверила маму Делию, что стипендии даются по протекции и она просто не понимает, как это без всяких связей и рекомендаций мне удалось получить хотя бы часть.

Немного позже в хозяйственном управлении лицея эконом^[20] объяснил нам, что для того, чтобы воспользоваться этой четвертью стипендии, надо вносить еще восемьдесят семь франков за каждый триместр моего обучения.

Мы были сражены этим известием.

Но, к моему удивлению, мать моя не упала духом. Хотя я чувствовал, что она огорчена не меньше меня, она ничем не выдавала своего разочарования и упрямо ходила по разным учреждениям, выясняя, как ей лучше поступить.

Как могу я учиться в лицее, если мать моя должна платить восемьдесят семь франков каждые три месяца в течение многих лет – около семи, как говорят? Я поражался, почему мать моя не плюнет на это дело. Ведь, в конце концов, существуют бесплатные Высшие курсы или Дополнительные курсы.

Но она без конца повторяла:

– Какие они злые! Только потому, что мы простые негры, бедные и беззащитные, они не дали тебе целую стипендию. Они прекрасно знают, что я несчастная женщина и не могу платить за твое учение. Они отлично понимают, что дать тебе четверть стипендии – все равно что ничего не дать. Но они не знают, какая я упрямая. Э-бе! Я не откажусь от этой четверти стипендии. Ты поступишь в их лицей.

Я огорчался не столько из-за неудачи, сколько из сочувствия к бедной маме Делии, вступившей в непосильную борьбу с могущественными и многочисленными, хотя и невидимыми противниками.

Восемьдесят семь франков! Моя мать множество раз пересчитывала содержимое своего голубого полотняного кошелька. Я отдал ей сто су, которые мама Тина дала мне, провожая меня на пароход. Она пересчитала всё снова, бормотала, погружаясь в задумчивость, и, не желая выдавать своего отчаяния, решительно повторяла, подбадривая не столько меня, сколько себя самое: «Ты поступишь, не беспокойся!»

Мама Делия служила у белых креолов на Аллее Дидье́. Она убиралась и стирала на них, питалась вместе с кухаркой, шофером и садовником остатками хозяйских трапез, жила в отдельной комнатке, где стояла железная кровать, спала на чистом белье и зарабатывала сто франков в месяц. По ее словам, это было хорошее место. Служанки редко получают такое большое жалованье, объясняла она маме Тине, даже на Аллее Дидье, где живут самые богатые белые, которые держат самую лучшую негритянскую прислугу.

Но из-за меня ей пришлось отказаться от этого места. Она сняла комнату и стала брать на дом стирку.

Мы поселились в квартале Святой Терезы.

Некий доктор Герри́, крупный землевладелец, разбил свои владения в восточной части Фор-де-Франса на маленькие участки, которые он сдавал всем желающим соорудить на них временное жилье.

Множество негритянских рабочих устремились сюда, спасаясь от зловонных, зараженным тифом городских трущоб. Они основали целое поселение. Провели и замостили своими силами пять-шесть улиц и дали им самые странные названия. Вдоль этих улиц выросли типовые жилища квартала – большие контейнеры из-под американских машин, поставленные на крупные самодельные фундаменты из сухого камня или прямо на деревянные балки и крытые листовым железом. Некоторые крыши составлены из множества расплющенных жестяных канистр, уложенных рядами, наподобие рыбьей чешуи.

И тотчас в квартале появились лавочки бакалейщиков и мясников, мастерские портных. Возле домов резвятся дети, отдыхают после работы взрослые. Любители-садоводы терпеливо разводят скромные цветники.

А в середине расчищают площадь, на которой население квартала Святой Терезы собирается возвести своими руками церковь.

Наш квартал мне очень нравится. Не то чтобы он был красив на вид, но мне приятно наблюдать, как в едином желании пустить корни прибывают все новые семьи и постепенно обживают пустырь.

Некоторые люди, владеющие в городе более солидными жилищами, ставят в нашем районе типичные для него бараки и сдают тем, кто не может построить их сам. К этой категории относится и моя мать, но она счастлива, что попала в этот квартал. Кто знает, может быть, со временем она сможет приобрести ящик из-под автомобиля и шесть листов железа и у нее получится «прелестный двухкомнатный домик».

Поблизости от квартала протекает река Месье́. Туда моя мать ходит стирать во вторник, среду и четверг. В остальные дни недели она гладит и чинит белье.

Она делает малую и большую стирку. За малую платят по субботам, когда она ее сдает, за большую – в конце месяца.

Итак, мне удалось поступить в лицей при помощи восьмидесяти семи франков или, вернее, даже немного раньше внесения этой суммы.

В одно из наших посещений хозяйственного управления кассир сказал моей матери, что не обязательно вносить всю сумму сразу – ей могут дать отсрочку на несколько дней.

Тогда она отвела меня в лицей, надеясь, что ей вовремя удастся собрать необходимую сумму.

Но прошло две недели, и эконом вызвал меня, чтобы напомнить о взносе.

Через два дня – новый вызов и угроза исключения. После этого я два дня просидел в квартале Святой Терезы.

Наконец, стирая не только днем, но и по ночам, мать смогла выдать мне в понедельник конверт с деньгами, которые она старательно разгладила горячим утюгом.

Я вернулся в лицей.

ОДИН СРЕДИ ЧУЖИХ

Лицей подавляет меня своими размерами: в нем слишком много учителей и учеников.

После школы в Петибурге я никак не могу привыкнуть к классам, из окон которых не видно деревьев. На переменах мы заперты во дворе, окруженном стенами, таком тесном, что даже в салочки нельзя поиграть.

И вот, в этой толпе учеников (среди них есть такие взрослые, что я их принимал за учителей) я оказался одинок первый раз в жизни.

Я ни с кем не знаком, никому до меня нет дела, мне не с кем поговорить.

В первый день я надел свой костюм для первого причастия и черные ботинки; на следующей неделе носил белый костюм, в котором я ходил к первому причастию; потом мне пришлось надеть старый костюм, в котором я ходил в начальную школу, и спортивные туфли.

А другие ученики одеты всегда нарядно и со вкусом. У них кожаные портфели, ручки с золотыми перьями, даже часы!

Рядом со мной сидит на уроках мальчик, который носит браслет. На браслете выгравировано его имя: «Серж». Чистенький мальчик со светлой кожей. И имя у него подходящее для симпатичного мальчика в бархатных штанишках, чесучовой рубашке, коричневых носочках. У него гладкие душистые волосы, расчесанные на косой пробор, и золотые часы на запястье. Куда до него мне, бедному негритенку!

Отец привозит и увозит его на машине. А когда идет дождь, привратник, презирающий меня, любезно держит над ним зонтик, пока он пересекает двор.

Таких в моем классе много, а на переменах они собираются и играют вместе.

Таких, как я, нет совсем. И никто со мной не заговаривает. Вероятно, я им не нравлюсь? Нет, наверное, моя замкнутость и застенчивость кажутся им странными – они-то ведь чувствуют себя в лицее хозяевами. Несомненно, если бы среди них нашелся хотя бы один мальчик, выросший на Негритянской улице, я бы сразу его узнал и подружился бы с ним. Но здесь я чужой.

За весь первый триместр мои отношения с соучениками по классу не изменились.

Я не болтаю в классе. Я не играю на переменках. Я не могу справиться со своей тоской. Я скучаю по Петибургу, по школе, по товарищам. Жаль, что я не учусь на Высших курсах, – там я был бы среди своих.

Зачем я попал в этот лицей?

Моей матери сказали, что, окончив лицей, я смогу поступить в институт и стать потом врачом, адвокатом или инженером, могу даже поехать учиться во Францию. На это же уповал и мосье Рок, выставляя мою кандидатуру на конкурс стипендиатов, но я не уверен, гожусь ли я для такой карьеры. Все эти Сержи – да. А я – нет…

Мое подавленное настроение сказалось на отметках. Только за первый месяц я получил похвальную грамоту.

Когда накануне рождества мать получила мой табель, она очень огорчилась: по всем предметам – посредственно. И среди неодобрительных отзывов заключение математика: «Слабый ученик». Это я-то, которому мосье Рок всегда задавал самые трудные задачи!

– Жозе, – сказала мне мать, – ты видишь, как я надрываюсь, стирая белье? Я совсем высохла, гладя по ночам. И все это для того, чтобы платить за твое учение. Ты должен хорошо учиться, чтобы я не напрасно губила свое здоровье! Ты выбросил на помойку мои восемьдесят семь франков – ведь за триместр у тебя нет ни одной хорошей отметки. Да это все равно что выбросить в окно все деньги твоей мамы да еще те, что дала тебе мама Тина в придачу…

Больше моя мать меня не ругала, но если бы она меня и побила, я не мог бы сильнее возненавидеть лицей со всеми его учителями и учениками: ведь это они мешали мне учиться как следует. Никто не обращал на меня внимания. Меня не вызывали к доске и не спрашивали. В Петибурге, если ты не выучил урока, тебя ждала порка. А в этом лицее каждый делает что хочет.

Моя мать ни разу не повысила голос, но в ее упреках мне слышались слезы. Как болят у нее руки от стирки больших простынь и плечи от тяжести утюга. И кто же наносит удары по больным рукам и плечам мамы?! Ее же собственный сын…

Я не выдержал и разрыдался.

Я плакал от жалости к моей матери, которой хотелось, чтобы я был хорошим учеником, и которую постигло жестокое разочарование. Потом я вытер слезы.

Я твердо решил заниматься как следует.

РОЖДЕСТВО

Весь триместр я лелеял надежду, что смогу поехать в Петибург на рождественские каникулы. Я все время вспоминал родные места, сравнивая теперешнее безрадостное существование с прежней беззаботной жизнью. Мне хотелось рассказать моим старым друзьям о здешних порядках. Одна мысль о рождественских праздниках приводила меня в восторг. Я вспоминал ночные песнопения у родителей моих друзей, особенно у отца Одни; в канун рождества вместе со всей мелюзгой я ходил на ночную службу в Грандэтан, щелкая по дороге орехи, а потом, возвратясь в Петибург, громко выкрикивал:

Христос сегодня родился:

Уа, уа, уа!

А на другой день мы ходили к тете Норбели́не в Курбари́ль. Музыка звучит повсюду, изо всех хижин доносится один и тот же запах жареного поросенка с горошком и иньямом. На площадях танцы, веселье, подогретое алкоголем. Я налегал на кровяную колбасу, которая казалась мне неотъемлемой принадлежностью рождественских праздников.

А потом наступает Новый год.

Для меня не особенно веселый.

День приятный, солнечный, расцвеченный воздушными шарами, дудочками, пестрыми игрушками, пахнущий тянучками и драже. Но все это у других. А у меня ничего нет. Ни дудочки, ни шаров, ни тянучек, и на сердце у меня печаль.

Я не завистлив, но на меня нападает грусть, и мне не хочется больше бродить по улицам.

Но, как бы то ни было, я люблю Новый год и за эту грусть, и за нежность, которую я испытываю в Новый год к маме Тине.

Бабушка поднимается в этот день рано, выдает мне белый костюм, а сама надевает нарядное платье. Она давно выбрала и отложила отрез на это платье в магазине Сент-Эспри и выплачивала за него по частям почти целый год, пока ей удалось выкупить его и отдать портнихе. Платье в горошек, пахнущее новизной, праздником Нового года, – оно приносит богатство.

Мама Тина ведет меня к заутрене. Еще темно, воздух кажется свежим и действительно новым.

После службы мама Тина целует меня. Это один из редких случаев, когда она меня целует.

– С Новым годом, – говорит она, – расти большой и умный.

И она дарит мне два су и апельсин.

Потом она покидает меня и начинает ходить по очереди ко всем своим соседям по Фюзилеву двору, чтобы каждому пожелать счастливого Нового года и подарить апельсин.

В полдень она возвращается, нагруженная еще большим количеством апельсинов, чем сама подарила, и уже не выходит из дома.

В этот день она почти не разговаривает. Не ведет бесед сама с собой.

С особым старанием приготовляет она наш праздничный обед.

Мы обедаем позже, чем обычно, и после обеда она ложится на постель и закуривает трубочку, дым от которой распространяет по комнате ощущение спокойного благополучия, постепенно рассеивая мою утреннюю печаль.

А в этот Новый год мать оставила меня в квартале Святой Терезы.

Она бы с удовольствием отправила меня к маме Тине, несмотря на плохие отметки, если бы у нее были деньги.

– Мне надо купить тебе новые сандалии, заплатить за учение. Придется тебе послать маме Тине поздравительную открытку, – сказала она.

Пришлось мне смириться с этим.

Мой второй триместр в лицее отличался от первого. Я начал делать успехи. Лучше учил уроки, стал увереннее в себе. Я расшевелился. Учителя стали чаще меня спрашивать.

И я подружился с одним мальчиком.

Мы сидели рядом почти на всех уроках. Его звали Бусси́, Кристиа́н Бусси.

Однажды он предложил мне поиграть вместе на перемене. Я согласился. Но игра показалась мне неинтересной. Я привык скакать по траве, и мне не нравилось бегать по тесному мощеному двору.

Теперь на всех переменах мы гуляем по двору и разговариваем.

Бусси «познакомил» меня со всем персоналом лицея. Он всех знает, ему известно прозвище каждого, начиная от Зародыша – начальника, кончая Виолончелью – слугой в столовой. Меня это забавляет от души, но сам я ни за что бы не решился дать прозвище учителю или надзирателю.

Кроме игр, на перемене у учеников лицея есть еще одно развлечение: покупать у привратницы пирожные.

Пять раз в день лицеисты бросаются к окошку, где привратница выставляет свои пирожные, потом разбредаются по двору, с аппетитом уплетая длинные пряники с вареньем.

Пять раз в день я принужден наблюдать это представление, не участвуя в нем. Я стою в стороне, и вид пирожных, которыми лакомятся остальные ученики, вызывает у меня горячую зависть. По утрам только зависть: в этот момент мне хочется сладкого, как всем другим. Но вечером во время большой перемены меня гложет настоящий голод, который усиливается при виде веселой толпы, объедающейся пирожными. Мне становится все хуже, и скоро я уже ощущаю не только пустоту в желудке, но и тяжесть в голове. Я нахожусь словно в кошмаре, все словно сговорились разжигать мой голод.

И я начинаю надуваться водой из-под крана, пытаюсь залить голод водой. Я прячусь в толпе, хочу скрыться от Бусси. Я не в силах разговаривать. Мне так трудно притворяться равнодушным к еде. Но Бусси удалось меня разыскать. Он меня видит: мне некуда деться. Он подходит, держа в руках полбатона золотистого белого хлеба, мякоть которого разрезана пополам и начинена печеными яйцами.

Бутерброд в его руках приводит меня в трепет. Он ужасает меня.

Но Бусси хороший товарищ. Видя, что я ничего не ем, он протягивает мне свой хлеб.

– Отломи половину.

– Нет, – говорю я, – спасибо.

– Давай поделим его пополам.

Он сует мне свой хлеб. Золотистый белый хлеб, поджаристый, начиненный яйцами, до одурения вкусно пахнущий.

Но нет, я продолжаю отказываться с небрежным видом, ибо его настойчивость разбудила во мне гордость – я не хочу жалости этого мальчика! – мой голод разом испарился. Но он сам делит бутерброд и протягивает мне большой ломоть:

– Да ну же, не ломайся, бери!

Я закладываю руки за спину и с улыбкой качаю головой.

Тогда, чтобы покончить с этим, Бусси пожимает плечами, откусывает большой кусок хлеба, и мы начинаем говорить о другом.

Мы шагаем по двору. Это помогает мне выдерживать жестокую борьбу с самим собой.

Кристиан Бусси жует на ходу.

Через некоторое время, прервав разговор, он говорит мне:

– Ты не захотел помочь мне съесть мой бутерброд, а я больше не могу. Мама всегда дает мне слишком много еды с собой.

Он показывает мне недоеденный хлеб, с отвращением бросает его и на лету подкидывает ногой, как футбольный мяч, так что бутерброд отлетает в дальний угол двора.

И я еще нахожу в себе силы казаться невозмутимым и улыбаться, как бы восхищаясь ловкостью, с какой он «дал пинка» бутерброду.

Теперь я борюсь уже не с голодом, а с неудержимым желанием дать пинка Бусси. Его поступок отдается во мне, как будто бы это меня он отшвырнул ногой в угол двора или какого-нибудь беззащитного малыша.

В довершение всего Кристиан достает из кармана брюк свой красивый кошелек и, сказав «извини меня», бежит к окну привратницы. Он возвращается, на ходу уплетая кусок пирога. На этот раз он избавляет себя от напрасного труда и не предлагает поделиться со мной. Он возобновляет нашу беседу, которая продолжается до самого конца перемены.

Перед началом урока мы бежим в уборную, потом к водопроводу. Бусси – чтобы вымыть руки, я – чтобы в последний раз наполнить желудок водой.

МНЕ ОТКРЫВАЕТСЯ НОВЫЙ МИР

На следующие каникулы – пасхальные – я опять не поехал в Петибург. Все по той же причине. Но мои отметки за второй триместр были значительно лучше. Моя мать была счастлива.

Ободренный хорошими отметками, я написал маме Тине длинное письмо: я старательно учусь. Скоро я вырасту, сдам экзамены, и ей не придется больше работать ни на полях сахарного тростника, ни где-нибудь еще.

Я написал и Рафаэлю. В письме к нему я описывал лицей, такой же огромный, как завод в Петибурге. Я строил планы о том, как мы будем вместе гулять и удить рыбу на летних каникулах.

Третий триместр оказался приятнее двух первых.

Я попал в число лучших учеников; от этого я приободрился, сделался увереннее в себе. И сами собой рассеялись мои страхи и подозрительность.

В конце триместра у нас часто бывали пустые уроки, во время которых мы играли в разные тихие игры, например в крестики и нолики. Некоторые репетиторы позволяли нам разговаривать шепотом, а по вечерам вместо приготовления уроков я читал.

К чтению меня приобщил Кристиан Бусси: родители покупали ему много книг, он читал их и давал читать мне.

С тех пор мир вокруг меня стал расширяться беспредельно.

Под влиянием книг для юношества мой мир разделился на две части: повседневный мир – жестокий, скучный, неумолимый, и мир вымышленный – необъятный, разумный, добрый.

Какое еще удовольствие можно сравнить с чтением, способным заменить и веселые игры, и даже пищу в моменты острейшего голода?

КАНИКУЛЫ В ПЕТИБУРГЕ

На этот раз я наконец поехал в Петибург, и каникулы начались для меня самым чудесным образом.

Я обрел вновь всех моих товарищей, кроме – увы! – Жожо, и мы веселились, как прежде.

Но у меня теперь появилось новое чудесное времяпрепровождение: сидеть или лежать с книгой в тени деревьев в Отморне, на берегу реки или еще где-нибудь. Я читал часами и позабывал все вокруг.

Книги, привезенные из Фор-де-Франса, книги, взятые у товарищей, старые книги без обложек и первых страниц, которые я выклянчил у мосье Рока.

К животрепещущей радости от приключений, вычитанных из книг, присовокупляется радость от того, что я лежу на животе, упираясь локтями в траву, обдуваемый ветерком, среди зелени, шелест которой наполняет тишину неумолчной музыкой, и слежу – да нет! – участвую в этих приключениях!..

Скоро комната мамы Тины была завалена книгами: на балках, на полках, которые я сам смастерил, – везде были книги. Еще одна особенность, которая отличает ее от других комнат Фюзилева двора.

А когда в сентябре настали ненастные дни с дождями и грозами, вместо того чтобы шлепать по лужам, как делал раньше, я располагаюсь на лежанке мамы Тины (теперь мне это позволено – после нашей разлуки мама Тина страшно балует меня) и читаю, слушая, как капают капли в подставленную мной посуду – крыша протекает. Свежесть дождя, его неумолчная симфония снаружи и музыкальное позванивание капель в комнате действуют на мое воображение.

Во время чтения я раздваиваюсь: тело мое наслаждается шумом дождя или тишиной ясного дня, а голова погружена в фантастический мир, который я мысленно немного переделываю, приспосабливая к своим представлениям о действительности.

Я предпочитаю романы. Меня восхищает дар людей, способных сочинять романы.

Мне бы тоже хотелось писать романы. Но как это сделать? Никогда я не встречал людей с голубыми глазами, светлыми волосами и розовыми щеками, о которых пишут в романах.

Городов с отелями, автомобилями, театрами, многочисленными жителями я тоже не видел, так же как поездов, пакетботов, гор, долин, полей, ферм, где происходит действие романов. Я знал только Негритянскую улицу, Петибург, квартал Святой Терезы и мужчин и женщин с более или менее темной кожей. А они явно не годятся в герои романов – ведь люди темного цвета ни разу не попадались мне в книгах.

Не знаю, я ли поумнел или мама Тина стала ко мне гораздо снисходительнее, только теперь она меня совсем не ругает. Она так ласкова со мной, что я начинаю подозревать, что стал гораздо взрослее, чем мне кажется.

Доброта мамы Тины позволяет мне лучше осознать, в каких кошмарных условиях она живет. Весь ужас ее положения открылся мне во время знаменательной сцены в лицее: один из учителей спрашивал у каждого ученика его имя и имена и профессии его родителей. Без всякой задней мысли я назвал имя мамы Делии и ее профессию – прачка. Затем, не колеблясь, я упомянул маму Тину как главу семьи, но запнулся, когда речь зашла о ее профессии. Я не знал, как называется ее профессия по-французски. Наверное, на французском языке и слова такого нет.

– Профессия! – требовал с меня учитель.

– Врач, учитель, резчик по кости, чиновник, портной, швея, аптекарь, – отвечали другие ученики.