Текст книги "Мальчик с Антильских островов"

Автор книги: Жозеф Зобель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

– Ты здесь? Входи же, иди есть.

Я прошел через маленькую комнату, где я побывал в тот день, когда пришел сюда в первый раз с мамой Тиной. На единственном столе, стоявшем в ней, я оставлял каждое утро мой мешочек с обедом. Потом я последовал за мадам Леонс в соседнюю комнату, совсем темную, – кухню, без сомнения, ибо там был кирпичный очаг, стол, а на стенах висели кастрюли. В кухне стоял тяжелый запах жареного лука, прогорклого масла и вареных овощей. Мадам Леонс усадила меня на табуретку около стола, на котором стояли несколько чистых тарелок и стопки грязной посуды. Она сняла крышки с нескольких кастрюль на плите и зачерпнула из каждой большой ложкой. Потом она протянула мне ту же тарелку, что и вчера, и сказала:

– На, ешь.

И тут же ушла в соседнюю комнату, где было еще темнее, чем в кухне.

Наверное, там она ела, потому что через закрытую дверь был слышен звон вилок и ножей, и, по-видимому, со своим мужем, так как до меня доносился мужской голос.

Я никогда не видел мосье Леонса. Наверное, он возвращался с работы, когда я еще был в школе, и уходил позже меня.

Кухня мне не понравилась. Тут было слишком темно. Я бы предпочел оставаться в коридоре, как собачонка. Здесь я чувствовал себя как в тюрьме! Я не осмеливался жевать.

Мне захотелось убежать. Но и бежать я боялся.

Вдруг я услышал шум отодвигаемого стула и поспешно воткнул вилку в иньям с рыбой, лежавшие у меня на тарелке. От страха я давился кусками. Никто не вошел, но я машинально продолжал есть.

Кончив, я хотел было пойти к колонке вымыть свою тарелку, чтобы подышать свежим воздухом, поиграть с Рафаэлем и освободиться от гнетущего чувства, охватившего меня. Пока я раздумывал, снова послышался шум отодвигаемого стула и шарканье туфель мадам Леонс. Она вошла с тарелкой в руках и сказала мне:

– Ты кончил? Хорошо! Не окажешь ли мне одну услугу, мой негритенок?

– Да, мадам, – покорно согласился я.

– Так вот! – продолжала она. – Теперь ты помоги мне быстро вымыть посуду.

– Да, мадам.

– Пойдем, – сказала она.

Мы вернулись в маленькую комнату перед кухней. Мадам Леонс открыла дверь, выходящую на маленький мощеный дворик. Листва лимонного дерева, у подножия которого скопился куриный помет, не пропускала солнечный свет в узкое пространство, огороженное отсыревшей каменной стеной. Пять или шесть кур, запертых там, думали, вероятно, что их собираются кормить, и бросились нам навстречу.

В углу двора вода стекала из крана в красный бассейн, из него она переливалась в другой бассейн, поменьше, а оттуда в канаву.

Мадам Леонс положила грязные тарелки, кастрюли, стаканы, ложки и вилки в маленький бассейн и показала мне, как действовать: начинать со стаканов – намылить два пальца и сунуть их в стакан, а потом поворачивать, чтобы протереть стекло. Потом прополоскать их под стоком из большого бассейна и поглядеть на свет, не мутные ли они. Потом вымыть вилки, ложки и ножи.

Потом – тарелки. И, наконец, кастрюли, которые надо сильно тереть тряпочкой, смоченной в золе.

Я ужасно старался и с трепетом ждал прихода мадам Леонс. Проверив мою работу, она сказала, что все хорошо и что я действительно трудолюбивый мальчик.

На все это у меня ушло много времени. Пока я выбрался на улицу, Рафаэль уже ушел, и, как ни торопился, я опоздал на урок.

Вечером, когда я подтвердил маме Тине, что мадам Леонс накормила меня, моя бабушка была вне себя от радости и призывала благословения на голову этой великодушной дамы.

ТЯГОСТНЫЙ ПЛЕН

Мне никогда не запрещали играть. Поэтому время, которое я проводил каждый день в тесном дворике и сумрачных комнатах мадам Леонс, казалось мне пыткой. Я не мог отделаться от ощущения, что замурован глубоко под землей, откуда мне не выбраться. От мадам Леонс и ее невидимого мужа я ждал злых козней, сам не знаю почему. По правде говоря, со мной никто плохо не обращался в этом доме; они меня кормили, но я все равно боялся. Я всегда ненавидел и боялся мадам Леонс из-за унижений, которым она меня подвергала. Кухня угнетала меня. Я ел с недоверием, не решаясь проявить открыто свое отвращение. А горы посуды, мешавшие мне встретиться с Рафаэлем, принижали меня еще больше.

Лицо мадам Леонс не выражало доброты, и я был убежден, что все ее поступки зловредны. Мне хотелось пожаловаться на нее кому-нибудь… Какому-нибудь здоровенному дяденьке!

Когда посуды было мало, она заставляла меня чистить обувь. Две-три пары огромных башмаков и ботинки с длинным рядом пуговиц и острыми носами.

Первый раз, когда она поручила мне эту работу, я сообщил об этом маме Тине с большим огорчением, но осторожно, боясь проявить свое отвращение и возмущение.

– Это хорошо, – ответила мне она. – Мадам Леонс добра к нам, надо оказывать ей услуги время от времени.

И она снова призвала благословение божие и всех святых на голову этой достойной дамы.

Какое разочарование для меня!

Чистка ботинок казалась мне в тысячу раз горше мытья посуды. Может быть, потому, что теперь у меня совсем не оставалось времени на игру с Рафаэлем. Я уже привык расценивать мытье посуды как логическое следствие трапезы, а чистка ботинок после еды действовала на меня тошнотворно. Из-за нее я каждый день опаздывал в школу после обеда.

Через несколько дней мадам Леонс велела мне приходить к ней сразу после уроков. Она стала посылать меня за покупками в лавки. А тем временем мои попутчики из Фонмезона, Курбари́ля и Ламберте́на уходили, и мне приходилось идти домой одному.

Поэтому ходить за покупками мне было еще противнее, чем чистить ботинки.

Я полюбил утренние уроки, когда учительница не ругала меня за опоздание. Утренние уроки были прекрасны, как игра или представление. В красивом белом или цветастом платье, откинув назад длинные черные косы, учительница рисовала большие буквы на классной доске. Потом, указывая бамбуковой палочкой, она громко произносила буквы или слоги, отчетливо выговаривая их губами. Потом, окинув весь класс испытующим взглядом, она велела нам повторять.

Тогда мы все вместе повторяли один раз. Потом снова учительница, потом снова мы. Она повторяла, и мы тоже.

Сначала я разглядывал рот учительницы, стараясь перенять милое выражение ее губ, чтобы получился нужный звук. По мере того как мы вторили ей, на лице ее появлялась довольная улыбка. Я старался запомнить и удержать в голове белые знаки, начерченные на черной доске. Голоса наши, вторя голосу учительницы, составляли хор, в который я вступал ото всей души.

Мне доставляло одинаковое удовольствие и чтение и письмо.

Дав нам задание, учительница исчезала в свою комнату за классом, пригрозив наказать первого, кто откроет рот в ее отсутствие.

Я любил шумок, который пробегал по классу, когда учительница возвращалась.

Я любил страх, с которым мы ожидали проверки тетрадей и досок.

Я любил, когда она говорила: «Разложите ваши вещи и скажите хором: «В классе долой лень»…

Перемены я тоже любил.

Девочки играли под навесом, а мы, мальчики, ходили куда хотели – под манговые деревья, в окрестные сады, в церковь, чтобы полюбоваться статуями и посмотреть на колибри, свивших гнездо в цепях подвесной лампады перед спасителем.

Некоторые мальчишки даже обрывали золотую бахрому вокруг алтаря.

Мы играли в прятки в зарослях тростника позади церкви.

Повсюду были канавы и кусты, в которых можно было прятаться, изображая жандармов, разбойников и воров, котят, мангуст и собак.

Вначале мы разбегались по всей округе, как маленькие дикари. Потом, сами того не замечая, мы стали играть в разные игры около школы. И хотя наши теперешние игры были не столь бурны, они вызывали такие же споры, крики, оживление, драки и ссоры.

И, как всегда, побеждал Рафаэль.

РАЗБИТЫЙ КУВШИН

Но после того как в полдень я появлялся у мадам Леонс, остаток дня был для меня испорчен.

До каких пор будет длиться эта пытка?

Я не мог ни привыкнуть к ней, ни положить ей конец.

Однажды после обеда я опоздал в школу больше, чем всегда, потому что после мытья посуды и чистки ботинок мадам Леонс заставила меня мести двор. Я со слезами ярости рассказал об этом мадам Леонс, но та заявила, что я сам виноват – нечего было так копаться.

Как-то я поздно вернулся в Петиморн – меня задержали поручения мадам Леонс, – но мама Тина решила, что я прохлаждался по дороге. Пришлось мне простоять на коленях до самого ужина.

Сколько еще несчастий принесет мне эта противная женщина?

Однажды мадам Леонс, перед тем как дать мне завтрак и уйти в столовую, дала мне глиняный кувшин и сказала:

– Пойди принеси воды.

Не успела она вымолвить слово, как я уже полетел во двор. Держа кувшин за ручку, я погрузил его в бассейн, чтобы он наполнился до краев. Потом я вытащил его, спеша поскорее отнести мадам Леонс, ждавшей меня на кухне. Но не успел я сделать шаг, как – трах! – кувшин шлепнулся на каменные плиты двора. Я не выронил его – ручка осталась у меня в руках. И ни обо что его не ударял.

Пораженный случившимся, я стоял среди черепков в луже воды, когда раздался голос мадам Леонс, воскликнувшей:

– Ты его разбил?!

…И больше я уже ничего не видел, не слышал и не понимал.

Я бегу по улице. Мадам Леонс и, возможно, собаки, все собаки на свете, гонятся за мной! Я бегу прямо, не глядя ни на кого, не оборачиваясь назад.

Я не знаю, сколько времени я бегу. Я не знаю, куда я бегу.

Никакие препятствия меня не остановят: костер, горячие уголья, бурная река, заросли тростника.

К тому же я бегу не по собственной воле: какая-то непреодолимая сила толкает меня.

Но мало-помалу в груди становится тяжело, колени слабеют, я начинаю ощущать под ногами острые камни.

Того и гляди, я упаду на землю. Я больше не в силах бежать, я пропал, они меня схватят… Я больше не могу, я сейчас закричу. В ужасе я оборачиваюсь назад – никого.

Никто за мной не гонится.

Я убежал. Я спасен!

Но я не сразу останавливаюсь; я продолжаю по инерции брести вперед, тяжело дыша, пугливо оглядываясь назад.

Я продолжаю идти до тех пор, пока окружающее – дома, люди, улица – не начинает выглядеть как обычно, не перестает представляться мне враждебным, и только усталость, изрезанные камнями ноги и сердцебиение напоминают мне о том, что я был в опасности.

Тогда машинально я направляюсь к школе.

Школа закрыта, терраса пуста. По-видимому, я вернулся первый. Я сажусь на порог класса и привожу себя в порядок.

Хотелось бы сделать вид, что ничего не произошло, но штаны мои спереди залиты водой, а в руке у меня по-прежнему крепко зажата ручка кувшина!

Тут во мне поднимается ярость, от которой даже слезы выступают на глазах.

Я не разбивал кувшина. Он сам упал. Мадам Леонс заявила, ничего не видя: «Ты его разбил». Но это неправда. А как это произошло, я сам не знаю.

Мадам Леонс думает, что я виноват. Она меня наверняка побьет, возненавидит еще сильнее и будет делать мне всякие гадости.

Я чуть не зарыдал от обиды, но сдержался – вдруг учительница услышит? Может быть, вообще нельзя возвращаться в школу так рано?

Я вытираю слезы рукавом и закидываю далеко в кусты злосчастную ручку. Потом я снова сажусь на ступеньки в полном унынии.

Наконец появляется первая группа учеников, и одновременно из двери выходит учительница, чтобы позвонить в колокол.

В этот день посторонний не обнаружил бы во мне особой грусти: я играл, как всегда.

Время от времени при воспоминании о происшедшем у меня сжималось сердце, но потом чтение, песня, игра прогоняли тревогу. Ведь я находился в школе, то есть в наиболее приятном и гостеприимном из всех домов на свете.

Вечером после уроков передо мной стал вопрос, о котором – увы! – я не подумал раньше.

Как вернуться в Петиморн, не проходя мимо дома мадам Леонс? В городке была всего одна улица, и она шла мимо дома мадам Леонс.

Невозможно пройти или пробежать мимо этого злополучного дома, не рискуя быть увиденным и пойманным. Мадам Леонс, наверное, подстерегает меня и окликнет, как только увидит. А если она меня позовет, я не смогу убежать: мне придется сдаться.

Последним покинул я школьный двор. И, наконец, решился.

Единственная улица городка проходила по дну оврага, и дома теснились вокруг. Но по склону оврага тоже были разбросаны хижины среди тростника, манговых и хлебных деревьев. От хижин к центру городка вели тропинки. Этот квартал носил название Отмо́рн.

И вот я пошел по тропинке в самую гущу Отморна. Мне нелегко было ориентироваться там, но я все же выбрался по какой-то дорожке прямо к колонке, у которой я мыл ноги каждое утро перед входом в городок. Я испытал прилив гордости, поняв, что одолел главное препятствие.

Но оставалась еще мама Тина.

Увидев ее, я решил, что она уже что-то знает. Разве родители не знают все о нас? Но нет, она молчит. Значит, ничего не знает. Я старался притворяться спокойным и довольным.

Господи, до чего я был голоден!

Оставшись без обеда, я не чувствовал голода весь день, но вечером, когда мама Тина развела огонь, мой пустой желудок заставил меня порядком пострадать.

После того как все страхи остались позади, голод вступил в свои права, и я сдерживался лишь огромным усилием воли. Я так мучился, что мой голод казался мне чем-то растущим внутри меня и все увеличивающимся в размере.

На другой день все прошло.

Я преспокойно отправился в школу.

Что делать? Не проходить никогда мимо дома мадам Леонс. Ходить по тропинкам через Отмо́рн. Не обедать в полдень. Бродить вокруг школы с одиннадцати до часа. А главное, ни в чем не признаваться маме Тине. Конечно, рано или поздно она узнает. В тот день, когда она пойдет в Петибург навестить мадам Леонс. Но пока я решил молчать.

Однако новый порядок потребовал от меня меньше самоотречения, чем я полагал.

Голод, несмотря на мои усилия его побороть и залить водой из колонки, заставил меня рыскать по Отморну и его окрестностям. И каждый раз, как бы по мановению свыше, что-нибудь выпадало на мою долю. То какой-то человек послал меня в магазин за покупками и дал мне за труды два су. То я наткнулся на гуаву, усыпанную плодами, то на спелую черешню. В конце концов, я знал каждое фруктовое дерево в округе, и, если они находились вдалеке от хижин, я лакомился фруктами без зазрения совести. Если деревья росли около домов, я улучал момент и таскал плоды. Я воровал апельсины у мадам Эдуарзи́н, манго – у мосье Тенора́, гранаты – у мадам Секода́н, каймиты – у мадам Улходо́р.

Потом началась уборка сахарного тростника. Тут мне уже не приходилось изощряться, чтобы позавтракать. Повсюду в окрестностях Петибурга дети, как саранча, налетали на сахарный тростник, срезанный ножами резальщиков, и сосали сколько влезет.

Я бы не отдал свой обед из стебля тростника за самый большой кусок мяса или рыбы у мадам Леонс.

О, какое счастье не ходить больше к этой женщине! Если бы теперь меня лишили удовольствия сосать тростник, я бы не вынес этого. Я бы умер.

Я так объедался тростником, что, когда я бросался бежать на звон школьного колокольчика, в моем набитом животе все бурчало и булькало, как в погремушке, – такой же звук слышен на ходу в животе только что напившейся лошади.

Меня больше ничего не пугало: я уже не боялся мадам Леонс. С каждым днем я все лучше узнавал Отморн и без труда добывал себе обед. Правда, я не был привередлив.

А бабушка и понятия не имела обо всем этом, так же, как учительница и товарищи по школе, включая Рафаэля, с которым мы теперь виделись только на уроках.

Это была моя тайна. И я хранил ее, вернее, она сама сохранялась. Иногда это меня огорчало. Случалось, я оставался голодным, и тогда мне хотелось поделиться своими затруднениями с кем-нибудь из товарищей. Но каждый раз застенчивость, страх и какая-то гордость удерживали меня.

КАНИКУЛЫ

Наконец пришло время, когда перемены стали длиннее, а игры необузданнее. Даже в классе мы больше пели, чем читали.

Я чувствовал, сам не знаю почему, что школа скоро закроется и что дети надолго останутся у родителей.

Вот почему учительница заставляла нас петь по нескольку раз в день:

Да здравствуют каникулы,

Каникулы, каникулы!

Вот почему однажды утром мама Тина снова взяла меня с собой в поле.

Настолько же, насколько мне было приятно, когда мама Тина брала меня с собой каждый четверг, настолько мне было противно ходить с ней теперь каждый день на поля сахарного тростника, которые я возненавидел.

Сначала я очень скучал по школе. Хотя меня и уверяли, что школа закрылась только временно и я снова буду ходить в нее, как только она откроется.

Я чувствовал угрызения совести, слоняясь целые дни по полям, вместо того чтобы читать с другими детьми хором, вслух. Странно было не слышать школьного колокольчика; при звуках полуденного колокола на плантации на сердце у меня становилось тоскливо. Мне хотелось повидать учительницу.

Мне хотелось побегать вместе с товарищами по школе, поиграть, подрать глотку.

Я часто думал о Рафаэле.

Целый день сидеть молча около мамы Тины и не слышать ничего, кроме ударов мотыги о сухую землю и шороха ветра в листьях на поле, где мне нечего было делать… Я садился, вставал, сшибал верхушки трав… Иногда я часами ловил муравьев и отрывал им головы… Я скучал.

После памятного пожара на Негритянской улице я редко играл там с детьми. Когда я начал ходить в школу, я отдалился от моих прежних товарищей. У нас теперь было мало общего. Дружба наша кончилась. Нам стало трудно общаться. Мы стеснялись друг друга. Кончились игры и набеги, путешествия по трассам или в зарослях, перевитых лианами.

Да, мне положительно надоело ходить в поля каждый день. На мой взгляд, каникулы слишком затянулись; я боялся, что больше не попаду в школу.

Для собственного утешения каждый вечер я устраивал уроки в хижине мамы Тины, рисуя куском угля на стенах буквы, которые я знал, показывая́ их палкой и изображая одновременно и учительницу и учеников. Я затягивал попурри из всех песенок, выученных в школе, пока мама Тина не кричала мне раздраженным тоном:

– Уже ночь, хватит петь!

Мама Тина снова стала поговаривать о том, чтобы написать моей матери.

Приближалось начало ученья, и мне был нужен новый костюм. Каждое воскресенье, возвращаясь из Сент-Эспри, мама Тина вела длинные разговоры о достоинствах разных материалов, к которым она приценивалась, имея в виду мой костюм. Мысль о новом костюме могла бы скрасить мне длинные дни в полях, если бы не настал период дождей. Неужели я стал чувствительнее к потокам воды, к шуму грозы? Или погода была особенно плохая в этом году? Но факт остается фактом – я уже не мог с прежним терпением мокнуть целый день под дождем.

Я испытывал к маме Тине ту же жалость, то же сочувствие, что и она ко мне. Я не хотел, чтобы она мокла. Но она только ожесточеннее размахивала мотыгой.

Мои чувства так обострились, что я начал рассматривать сахарные поля как напасть. Они погубили мосье Медуза. Бог знает каким образом, но вдруг да примутся теперь за мою бабушку? Я беспокоился о ней, особенно в грозу.

Когда солнце садилось, а мама Тина продолжала ожесточенно сражаться с кустами сорняков, я приходил в отчаяние.

Я начал понимать, что мосье Медуз умер от переутомления, что побеги тростника и заросли сорняков, дожди, грозы, солнечные лучи доконали его. Теперь они ополчились на маму Тину – солнце, гроза, сорняки, побеги, листья тростника.

По-видимому, начало ученья приближалось, ибо мама Тина снова обещала написать моей матери и каждый день выдвигала доводы «за» и «против» моего возвращения в школу.

Мама Тина всегда так вела себя, когда строила какие-нибудь планы: она сначала заговаривала о них сама с собой, исподволь и издалека. Потом начинала твердить о них со страстью и, наконец, энергично принималась за их осуществление.

Таким образом, в один прекрасный день мама Тина спустилась в Петибург к мазель Шарлотте, чтобы попросить ее написать моей матери. Я обрадовался, предчувствуя скорое возвращение в школу и конец тоскливым дням на плантации. Но в этот день мама Тина вернулась из городка крайне взволнованная.

– Когда ты ходил в школу, где ты обедал в полдень, Жозе? – спросила она меня напрямик.

Редко говорила она таким ровным тоном, сердясь на меня. Голос ее был настолько серьезный и встревоженный, что я не мог понять, к чему мне готовиться – к порке или к какому-нибудь печальному известию.

Я еще не ответил на ее вопрос. Мне трудно было на него ответить.

Почему она не спросила меня, разбил ли я кувшин? Или: зачем я это сделал? Или: почему я сбежал от мадам Леонс? Ведь об этом шла речь.

Если только эта мадам Леонс не наговорила ей про меня бог знает чего…

– Ну, – повторила мама Тира, – где ты обедал, когда ходил в школу?

– Нигде, мама.

– Как – нигде?

– Так, мама.

– А что ты ел тогда?

– Ничего, мама.

– А почему ты мне не сказал, что больше не ходишь к мадам Леонс?

Я не ответил больше ни на один вопрос. Да мама Тина и не настаивала. Она не говорила со мной о разбитом кувшине. Но я никогда не видел ее такой расстроенной, такой подавленной.

Она принялась причитать как помешанная:

– Бедное дитя! Оставаться совсем без еды… Глист мог укусить его за сердце. Он мог умереть с голода! Какой стыд! Что бы сказала Делия? Как бы я оправдалась? Никто бы не поверил, что я ничего не знала, что я не виновата. Меня могли бы отдать под суд как бабушку, которая отправляет внука в школу без еды. Господи, слышишь ли ты меня, неужели я пожалела хоть горсть муки этому ребенку?..

Я ничего не понимал. Она даже ни разу не ударила меня – это было поразительно. Ее снисходительность казалась мне неестественной. Ведь мадам Леонс пожаловалась ей, что я разбил кувшин! Разве я не провинился, убежав от мадам Леонс?

Нет, я ничего не понимал.

На другой день мама Тина разговаривала со мной таким грустным, нежным голосом, что у меня сжималось горло.

ФЮЗИЛЕВ ДВОР

В эту неделю мама Тина ходила в городок почти каждый день, что меня ничуть не огорчало, потому что она приносила мне то конфету, то кусочек хлеба, которые я приберегал на сладкое после овощей и соуса.

Однажды она стала снимать все с полок, как во время уборки. Но вместо того чтобы вымыть чашки, стаканы и тарелки и поставить их обратно, она завертывала их и складывала в бамбуковую корзину. Так она собрала все вещи в хижине.

Визит нашей соседки мазель Валерины пролил свет на ее поведение.

– Значит, ты нас покидаешь? – спросила та.

– О да, – ответила мама Тина. – Мазель Шарлотта не любит детей: она не согласится, чтобы Жозе обедал у нее в полдень. Мадам Леонс могла бы оказать мне эту услугу, но… Другого выхода у меня нет: школа открывается на будущей неделе.

– Когда ты переезжаешь? Я хотела бы тебе помочь.

Мама Тина уезжает с Негритянской улицы! Она будет жить в Петибурге!

Я вернусь в школу, а в полдень буду обедать дома у мамы Тины. Я стану городским жителем.

Так и случилось несколько дней спустя.

Все произошло, на мой взгляд, с легкостью, которая лишний раз убедила меня в том, что родители иногда обладают непонятным для детей могуществом.

Все сбылось, как будто бы мама Тина была одна из тех волшебных старушек, о которых мне рассказывал мосье Медуз, – они появлялись и все улаживали каждый раз, когда симпатичный человек оказывался в беде.

Разве мама Тина не исполнила мое заветное желание? Все уладилось непостижимым для меня образом, и я был в восторге.

Мы поселились на Фюзи́левом дворе.

Два длинных барака, крытых черепицей, были разделены на квартиры. Узкий проход между бараками замощен булыжником.

Все это носило имя местного богача – владельца обоих бараков – Фюзиля.

Мать моя, очевидно, прислала денег, потому что мне сшили новый костюм. Я снова начал ходить в школу.

Утро протекало точно так же, как когда мы жили в Петиморне: мама Тина варила себе кофе, разводила слабый кофе с маниоковой мукой для меня, готовила овощи мне на завтрак, укладывала бамбуковую корзину. И, наконец, давала мне последние наставления:

– Не рви одежду, не отрывай пуговицы для игры в шарики, не бегай слишком быстро, а то упадешь и разобьешь коленки, не трогай вещи в комнате. Не балуйся.

Потом она закуривала трубку, ставила корзину на голову и отправлялась в Петиморн. Потому что она продолжала работать на плантациях, как большинство жителей городка.

В полдень я отправлялся домой, обедал, обыскивал комнату и, разыскав банку с сахаром, ловко добывал из нее свое любимое лакомство.

Потом, если оставалось время, я отправлялся бродить в поисках фруктов.

Вечером я задерживался около школы, чтобы поиграть с товарищами, потом возвращался на Фюзилев двор. Иногда я мыл лицо, руки и ноги у колонки. В ожидании мамы Тины я стоял у ворот и разглядывал людей: рабочих, шедших с завода, пассажиров, возвращавшихся из Фор-де-Франса на пароходике по Соленой реке, которая соединяла наш городок с морем.

В этот час остальные жители двора тоже возвращались с работы. Многие, наверное, работали на заводе, недалеко от города, потому что они приходили домой обедать.

Я не всех знал. Мама Тина мало общалась с соседями.

Мазель Дели́с запомнилась мне, оттого что она особенно поразила мое воображение: маленькая старушка, худенькая, со сморщенным личиком, но с такой толщенной ногой, какой я еще никогда не видел.

Из-под ее оборванной юбки виднелась одна нога, как у любой другой старой негритянки, но вторая нога, начиная от колена, была раздута, как огромная черная колбаса, а ступня была похожа на перевернутую тыкву. Непонятно было, как старушка умудряется двигаться.

На Негритянской улице я уже нагляделся на распухшие ноги. Но слоновая болезнь оказалась самой страшной.

К тому же мне рассказали, что тут не обошлось без «сглаза», порчи, которую наслал на мазель Делис отвергнутый воздыхатель.

Я знал также мазель Мезели́, комната которой была рядом с нашей. Эта высокая женщина ходила дома в одной рубашке и посылала меня за ромом, когда к ней приходили гости.

Был там мосье Туссе́н, который, наверное, работал на плантации; поверх штанов он носил фартук из мешковины, как рабочие в Петиморне.

Была там толстая женщина с маленьким ребенком, который плакал весь день, потому что мать уходила на работу и оставляла его одного.

Больше всех мне нравился мосье Асиони́с – сказочник, певец и барабанщик. Жена его Ти-Луиза считалась признанной танцовщицей бельэра, хотя она была не намного моложе моей бабушки.

Мосье Асионис не работал ни на заводе, ни на плантации. Он сидел целый день дома, и почти каждый вечер за ним приходили, чтобы позвать его петь около покойника. Он вешал тамтам на спину, брал в руки палочку и уходил в сопровождении Ти-Луизы.

Иногда его приглашают в несколько мест одновременно. Его умоляют, сулят ему большие деньги, вкусное угощение и выпивку. Он сердится, всех прогоняет, а вечером идет к самому настойчивому из клиентов.

По субботним вечерам он уходит петь на плантации, и там между двумя лагиями смерти Ти-Луиза танцует бельэр как одержимая, по словам очевидцев.

Мадам Попо́ мне тоже симпатична; она продает коросо́ль^[15] и приготовляет маби́^[16].

Есть на Фюзилевом дворе и другие жители, но, часто слыша их споры, смех и песни, я их редко вижу.

Я не был в других комнатах Фюзилева двора, но я знаю, что все они похожи на комнату мамы Тины – маленькую, темную, со щелястым дощатым полом, который прыгает «на каждом шагу», населенную тараканами, крысами и мышами, не защищенную ни от дождя, ни от солнца.

В уголке мама Тина соорудила постель из тех же четырех ящиков и досок, что и на Негритянской улице. Еще на одном ящике у изголовья постели она поставила плетеную корзину с нашим парадным платьем. Стол, полка, кухонные принадлежности расположены так же, как в хижине на Негритянской улице.

Заглядывая к другим жильцам, я видел, что у них комната разделена на две части занавеской, обоями или газетами. Первая часть служила «комнатой», вторая – «спальней».

Я долго гадал, почему мама Тина не поступила так же; потом сообразил, что перегородки устраивали только семейные женщины.

ФАНТАЗИИ ВИРЕЯ

В моей жизни произошла перемена: в четверг, вместо того чтобы отправляться с мамой Тиной в поля, я остаюсь в городке. Я больше не бываю в Петиморне.

Как большинство городских детей, я прогуливаюсь в четверг по берегу Соленой реки. Вместе с товарищами я ловлю и мучаю потом маленьких крабиков, которые живут на берегу, пускаю куски дерева вместо корабликов, ловлю раков.

Видя, как старшие бросаются в реку и, колотя по воде руками и ногами, переплывают на другую сторону, я научился плавать.

Число моих товарищей значительно увеличилось. Особенно близко я подружился с Мише́лем, толстяком, которого мы зовем Пузырь за большое пузо. Он сильный и никогда не плачет. У Мишеля есть брат, слабенький, но страшный хулиган, и младшая сестра Орта́нз.

Они всегда вместе.

Я знаю также Соссо́, которого мы очень уважаем за то, что он хорошо плавает и окунает нас с головой, когда мы его не слушаемся. И еще Ками́ля, штаны которого не подчиняются никаким бретелькам и поясам и вечно спадают с его живота в самый неподходящий момент.

Рафаэль остается моим лучшим другом, но мы видимся только в школе. Он живет далеко от нас, а потом, его мама всегда дает ему разные поручения после школы.

Компанию Мишеля, Эрнеста, Ортанз и Камиля я ценю, главным образом, вне школы, например на реке.

У меня есть еще один товарищ – он сидит на уроках рядом со мной; зовут его Вире́й. Учительница часто бьет его и упрекает за то, что он «ленив, как блоха», и «болтлив, как сорока». Несмотря на это, Вирей поражает меня.

Он бронзового цвета, с волосами и кожей настолько блестящими, как будто он каждый день купается в кокосовом масле. Куртка тесна ему в плечах и в груди. Штаны, того и гляди, лопнут сзади. Он говорит таким голосом, что все оборачиваются, и, как он ни старается шептать, учительница всегда слышит его. Потому что у него уже голос мужчины, взрослого мужчины. Как у мужчины, у него растут волосы на руках и на ногах. Вирей – один из немногих, кто ходит в школу в ботинках. Отец его служит где-то управляющим.

Мы все любим Вирея, и я счастлив сидеть рядом с ним. Вирей много знает и рассказывает нам потрясающие истории, которые мы слушаем затаив дыхание.

Например, истории об оборотнях. О людях, которые по ночам могут превращаться в разных животных – иногда даже в растения – и в таком виде приносят зло людям по приказу дьявола.

Вирей своими ушами слышал, что «летающие палки» – это оборотни, которые по ночам летают по воздуху и шумят при этом, словно ветер. Повсюду они сеют смерть и несчастья.

Он советовал ставить деревянные кресты на крышах наших домов, потому что, как ему говорили, это единственный способ отогнать «летающие палки».

Чаще всего оборотни являются в виде кролика. Например, вы возвращаетесь ночью с какого-нибудь праздника; вдруг что-то белое перебегает через дорогу – кролик! Это оборотень! Не забудьте перекреститься.