355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан-Франсуа Намьяс » Дитя Всех святых. Перстень с волком » Текст книги (страница 25)
Дитя Всех святых. Перстень с волком
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 12:22

Текст книги "Дитя Всех святых. Перстень с волком"


Автор книги: Жан-Франсуа Намьяс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)

В публике не прекращался смех: ряженые танцоры кружились по помосту, держась за лапы и потешно задирая ноги. Теперь птица очень смешно обнимала свою партнершу, приблизив клюв к ее морде и пытаясь пощекотать ей грудь, в то время как волчица хихикала от удовольствия, время от времени взывая:

– Людовик! Людовик!

Человек в обличье белой птицы заметил, наконец, двух скорчившихся бедняков. Он подал знак музыканту, и мелодия стихла. Покинув свою партнершу, он приблизился к мужчине и женщине и угрожающим тоном потребовал:

– Налоги! Заплатите мне налоги!

Женщина и мужчина бросились перед ним на колени, простирая руки.

– Помилуйте, монсеньор! У нас ничего нет. Мы так бедны!

Тогда птица вынула из-под плаща суковатую палку и принялась безжалостно колотить их, приговаривая:

– Налоги! Мои налоги!

В конце концов, Николе протянул ему несколько мелких монеток, спрашивая дрожащим от слез голосом:

– Но почему такие большие налоги, монсеньор?

– Конечно, чтобы воевать с англичанами, черт возьми!

Тут к нему приблизилась волчица в короне. Луи поцеловал ее в морду и передал ей деньги:

– Это – для вас, моя королева!

Они вновь принялись танцевать и смеяться. И тут раздался страшный рев. Отбросив виолу, Тассен в своей львиной шкуре поднялся во весь рост. В руках он держал лопату. При виде его птица и волчица, бросив монеты, убежали. А Тассен поднял деньги и вернул беднякам со словами:

– Я не заставлю вас платить налоги и даже дам выпить!

На подмостки втащили бочонок. Лев открыл его и протянул мужчине и женщине стаканы с вином.

Все дружно закричали:

– Да здравствует герцог Бургундский!

Толпа подхватила этот крик, публика разразилась овациями и бурными воплями «браво!». Сам Иоанн Бесстрашный скромно выразил удовлетворение. Он улыбнулся, слегка кивнул головой в сторону комедиантов и удалился.

Луи уже спустился с подмостков, когда к нему приблизился огромного роста пузатый человек, одетый в дорогое черное платье, отделанное горностаем. Луи преклонил колени перед важным сеньором, который взирал на него весьма благосклонно.

– Прими мои поздравления, балаганщик. Ты прекрасно разбираешься в политике.

Человек величественно удалился, и на его месте возник другой: высокий, белокурый, лет двадцати пяти, одетый в светскую одежду, но с тонзурой, как у церковного лица, – судя по всему, студент. Он заговорил с Луи весьма почтительно:

– Это был Пьер Кошон, доктор теологии, бывший ректор парижского Университета, советник господина герцога и наш учитель.

Луи это было известно лучше, чем кому бы то ни было, потому что уже много лет он следил за этим Кошоном. Луи знал также, что сей доктор теологии был самым фанатичным сторонником герцога Бургундского в Университете. Впрочем, Университет был целиком куплен Иоанном Бесстрашным. Однако требовалось продолжать игру. Человек-птица взволнованно пробормотал:

– Какая честь для жалкого шута вроде меня!

Студент представился:

– Меня зовут Иоганнес Берзениус. Я магистр искусств и вскоре стану также магистром богословия. Я доверенное лицо герцога. Вы и есть автор пьесы?

– Да, мэтр Берзениус.

– Так кто же вы такой?

Этот вопрос вызвал у белой птицы поток слов, сопровождаемый бурными взмахами крыльев.

– Болтун, мэтр Берзениус! Мое имя – Болтун! Я всегда был настолько болтлив, что меня так прозвали, и все, даже я сам, забыли о том имени, что было мне дано при крещении. Уверяют, будто я разговаривал уже в материнской утробе!

– Откуда вы?

– Отовсюду и ниоткуда. Моя мать была бродячей артисткой. Она все время разъезжала с труппой: поди знай, где я родился. Помню, совсем молодым я оказался в Пантене. Пантен – это просто рай для комедиантов! Знаете Монфоконские виселицы? Так это совсем рядом. Я называл повешенных «мои марионетки». Именно им я прочел свой первый фарс, а они смеялись, как они смеялись…

Луи сам принялся хохотать так громко, что чуть не поперхнулся. Наконец, между двумя приступами смеха он сумел выговорить:

– Во все горло!

Иоганнес Берзениус воспользовался тем, что его собеседник вновь немного успокоился, и попросил:

– Не могли бы вы снять маску?

Болтун резко сменил тон.

– Увы, уважаемый мэтр. Я стал жертвой ужасной болезни. Мне удалось вылечиться, но на коже остались такие страшные следы, что я не хочу ее показывать никому.

Берзениус отпрянул.

– Это проказа?

– Нет, проказа подступает медленно. А я подхватил какую-то лихорадку, сам не знаю, как и где. Я был не один. Многие заболели одновременно со мной. Почти все умерли, а у тех, кто выжил, навсегда остались страшные следы. Вы должны знать, что это такое, мэтр Берзениус, вы же ученый…

Студент наклонил голову.

– Ну ладно, Болтун. Вы могли бы написать еще один фарс в честь герцога?

– Конечно.

Внезапно Луи застыл, пораженный. В свите бургундцев он только что заметил мальчика, чье сходство с его отцом показалось ему просто поразительным. Ошибиться было невозможно. Луи мог бы поклясться, что он сам был именно таким в том же возрасте. Комедиант указал на юного пажа Берзениусу:

– А кто это?

– Этот? Новый паж. Недавно был принят по рекомендации Рауле д'Актонвиля. Он себя очень странно называет – Адам Безотцовщина. Правда, забавно, не находите?

Луи ничего не ответил. На этот раз Болтун не нашел слов, и Берзениус удалился.

Как только тот отошел, прибежал обеспокоенный Николе:

– Вы нас обманули! Вы обещали нам много золота, а мы получили одни только овации и крики «браво!».

Луи нисколько не смутился.

– Не беспокойтесь. Золото прибудет, оно уже в пути.

И в самом деле, в тот же вечер на паперти собора вновь появился уже знакомый силуэт Иоганнеса Берзениуса. из-под плаща он извлек толстый кошелек, содержимое которого угадать было совсем не трудно. Вся труппа рассыпалась в изъявлениях благодарности. Студент прервал общие восторги:

– Где вы живете?

Белая птица забормотала своей привычной скороговоркой:

– Здесь и там, везде и нигде! На церковной паперти, в закоулках крепостной стены, на кладбище. Нам много не надо, и чего нам бояться, бедным комедиантам?

– Считайте, что отныне с бедностью покончено, да и бояться вам теперь есть кого: людей герцога Орлеанского. Вам потребно надежное жилище, и желательно неподалеку отсюда.

Берзениус окинул взглядом площадь перед собором и напротив Отель-Дье увидел трехэтажный дом с закрытыми ставнями.

– Похоже, он пустует. Его-то вы и займете.

Луи поморщился, но его собеседник не смог разглядеть под маской этой недовольной гримасы. Луи знал, что дом, о котором шла речь, когда-то был куплен его отцом. Франсуа жил там, в годы своей молодости. Теперь здание действительно давно уже было заброшено. Сам Луи всегда останавливался во дворце Сент-Поль. Жить в этом доме Луи считал бессмысленной опасностью. Разумеется, это было чистым совпадением. Кто стал бы искать связь между жалким ярмарочным шутом и богатым и знатным владельцем многих поместий? Однако риск все-таки существовал. Луи попытался было возразить:

– Но этот дом ведь кому-то принадлежит.

– Герцог Бургундский купит его у владельца.

– А если тот откажется продать?

– Кто осмелится отвергнуть предложение герцога?

Луи замолчал: настаивать означало бы вызвать подозрение.

Тем же вечером слуги Иоанна Бесстрашного взломали ворота и заменили замок. Болтун и его труппа поселились в доме Вивре. Луи полагал, что оборвал все связи с прошлым, но, оказывается, он ошибался: слепой случай только что отыскал оборванную нить.

***

Приезд Иоанна Бесстрашного имел еще одно последствие, последнее, самое трагическое и самое важное из всех.

4 декабря 1408 года новость о появлении герцога в Париже достигла замка Блуа. Посланник был незамедлительно впущен в покои Валентины Орлеанской. По причине установившихся холодов она велела поставить свою кровать в альков.

Было семь часов вечера. Комнату освещало лишь пламя в камине. Одна из стен была целиком завешена черной тканью с девизом: «Мне больше никак, мне уже ничто».

Валентина сидела на постели, закутанная в черное бархатное покрывало.

Посланник опустился на колени.

– Увы, мадам, наш враг герцог вступил в Париж!

– И как его встретил народ?

– Увы, мадам…

Продолжить он не успел. Герцогиня, задыхаясь и хватая воздух ртом, упала навзничь. Немедленно послали за лекарем. Поднялась суета. Жан Лельевр прибежал одним из первых, но было уже слишком поздно. Герцогиня скончалась.

***

Валентину Орлеанскую похоронили два дня спустя в церкви Сен-Совер, в Блуа, в ожидании дня, когда она сможет присоединиться к мужу, который покоился в монастыре целестинцев в Париже. Она пережила его на год и одиннадцать дней. В первом ряду сидел юный Шарль, получивший отныне титул герцога Орлеанского. В четырнадцать лет он стал пэром, владельцем огромных поместий и, что было не менее важно, главой одной из двух противоборствующих партии Франции. Мальчик словно уменьшился в росте. К его боли от потери матери прибавлялась эта чрезмерная тяжесть, которую судьба неожиданно взвалила на его еще детские плечи.

Стоявшая на коленях рядом с ним Изабелла Орлеанская ощущала тревогу и растерянность. До сих пор она отвергала всяческие намеки Шарля на их возможную близость, но теперь не могла оттолкнуть несчастного сироту. Она являлась его супругой и должна была вести себя как достойная супруга. Изабелла решила: в первый же раз, когда он этого попросит, она согласится разделить с ним ложе.

Такая просьба последовала в начале 1409 года, и Шарль с Изабеллой стали настоящей супружеской парой. Это, наконец, принесло мир и покой в Блуа. Атмосфера перестала быть такой гнетущей и тягостной. Замок был неприступен, и хотя Иоанн Бесстрашный захватил Париж, при дворе у него имелись не только союзники. Сейчас месть была невозможна, но когда-нибудь день расплаты настанет…

Весной стала известна новость, которая еще больше укрепила эти ожидания надежды: Изабелла была беременна! Шарль Орлеанский преисполнился благоговения перед супругой, ежеминутно справлялся о ее здоровье и осыпал ее знаками внимания. Он всей душой желал появления наследника, которому собирался дать имя Людовик. Если бы родилась девочка, ее назвали бы Жанной. Молодой герцог велел снять со стен мрачную драпировку, оставшуюся со времен Валентины. Казалось, сама природа разделяет надежду Орлеанского дома на счастье: было ясно и солнечно.

И только Шарль де Вивре не радовался вместе со всеми. Напротив, по причине известных событий Изабелла Орлеанская больше не звала его к себе, и он целыми днями сидел один, сочиняя свои безнадежно-отчаянные стихи.

Лето 1409 года чуть было не стало последним в его жизни. Спускаясь по лестнице, он оступился из-за своей близорукости, которая с каждым днем проявлялась все сильнее. Шарль чудом не пострадал при падении. Еще немного – и он бы лишился жизни. Именно это происшествие и заставило Изидора Ланфана начать действовать.

Он не забыл приказа, данного ему Луи де Вивре: «Я боюсь, как бы мой сын не умер совсем молодым. Позаботься о том, чтобы он женился как можно раньше». И созерцание супружеского счастья Шарля Орлеанского и Изабеллы навело Изидора на одну мысль. Он отправился искать Изабеллу.

Герцогиня в одиночестве сидела в саду, самом спокойном месте замка, и что-то вышивала. В последнее время она отстранила от себя Анну де Невиль, поскольку в утешениях и развлечениях больше не нуждалась.

Изидор подробно описал ей состояние Шарля де Вивре. Изабелла искренне пожалела мальчика. Она испытывала искреннюю симпатию к этому юному существу, с которым так жестоко обошлась судьба. К тому же юноша обладал столь необычным даром.

И все же она заметила:

– Мне больше не хочется его слушать. Его стихи такие грустные…

– Я не из-за этого пришел к вам, мадам.

– Что еще я могу для него сделать?

– Позвольте ему жениться. Я знаю женщину, которая ему нужна. Это ваша камеристка, Анна де Невиль.

– Анна! Но ей двадцать лет, а ему только тринадцать!

– Именно поэтому я и пришел к вам, мадам. Она в состоянии подарить ему детей. Время не ждет.

Изидор Ланфан поведал герцогине о клятве, которую он дал Луи де Вивре, и о том, почему так необходимо, чтобы род Вивре не прервался. Изабелла внимательно выслушала его.

– Конечно, я все понимаю, и все же они так мало подходят друг другу.

– Но они похожи на вас, мадам, и Шарля, а разве ваш супружеский союз нельзя назвать счастливым?

Герцогиня Орлеанская задумалась, наморщив лоб, потом решилась:

– Я поговорю с Анной, она послушает меня.

Несколько дней спустя, прогуливаясь в обществе Шарля, Изидор Ланфан встретил Анну де Невиль, которая украдкой рассматривала их. Ее взгляд выражал смятение, и Ланфан понял, что герцогиня сдержала свое обещание. Сам он решил дождаться дня разрешения герцогини от бремени, чтобы поговорить с Шарлем. После всех потрясений, которые пришлось ему пережить, для подобного разговора подошел бы день какого-нибудь радостного события – может быть, день крещения.

Утром 13 сентября 1409 года Изабелла Орлеанская почувствовала сильную боль. Вскоре повитуха приняла на руки красивую крепкую девочку. Когда малышку показали матери, она произнесла с грустью в голосе:

– Жанна…

Вскоре у роженицы открылось сильнейшее кровотечение. Осмотрев молодую женщину, повитуха решила, что следует незамедлительно позвать священника.

Изабелла Орлеанская страшно закричала:

– Мне нет и двадцати лет!

Вскоре пришел священник и настоятельно посоветовал ей исповедаться. Роженица слабела на глазах. Она могла только повторять, словно не желая смириться с жестокой судьбой, которую уготовил ей Господь:

– Почему?

Изабелла постаралась приободриться. Глаза ее были широко раскрыты, но казалось, она не видит происходящего. Возможно, ей грезилось то далекое утро во дворце Сент-Поль, когда она была еще маленькой девочкой: опустившись перед нею на колени, посланник Ричарда II спрашивал, согласна ли она стать королевой Англии…

Изабелла прошептала:

– Мне сказали, что я стану знатной дамой…

И обессилено упала на подушки. Был полдень.

***

Траур заставил Изидора Ланфана отложить исполнение его планов. День крещения маленькой Жанны был таким грустным, что заговорить с Шарлем о бракосочетании казалось немыслимым.

Начать разговор Изидор решился лишь в первый день нового, 1410 года. Атмосфера в замке Блуа по-прежнему оставалась скорбной, но все же надо было решиться, и начало года показалось Изидору удачным днем для исполнения его решения.

Шарля де Вивре он нашел в его комнате. Тот по своему обыкновению сидел за столом с пером в руке. Удивленный приходом приятеля, он перестал писать. Не теряя времени, Изидор Ланфан приступил прямо к делу:

– Вы помните, что ваш отец просил вас повиноваться мне при любых обстоятельствах?

– Я помню даже, что я ему на это ответил: «Слепо повиноваться». Что-нибудь важное?

– Ничего важного. Речь идет о вашей женитьбе.

Шарль отреагировал так, как и ожидалось:

– Уже!..

Изидор объяснил ему ситуацию без прикрас: он может умереть молодым, но род Вивре не должен угаснуть с его смертью. Шарль воспринял это довольно спокойно.

– Да, правда. Я прекрасно понимаю, что я – всего лишь звено в цепи. Все, что я могу сделать на этой земле, это произвести на свет дитя. Кто будет матерью?

– Бывшая камеристка герцогини Изабеллы, Анна де Невиль.

На этот раз Шарль не мог сдержать удивления.

– Она?..

– Она находится в подходящем возрасте. Кроме того, я убежден, что у нее имеются все качества, чтобы стать хорошей супругой.

Шарль открыл уже рот, чтобы что-то сказать, но не нашелся что ответить. Изидор Ланфан, стоявший в это время возле окна, воскликнул:

– А вот как раз и она!

И в самом деле, Анна де Невиль, еще не снявшая траура по своей госпоже, шла по двору замка. Накануне выпал снег, и ее черный силуэт четко выделялся на белом покрывале… Поскольку Шарль никак не откликнулся, Изидор стал настаивать:

– Она сейчас одна. Вам следует пойти к ней прямо сейчас.

В голове Шарля все перемешалось. Тем не менее, один вопрос он задал:

– Она знает?

– Да, герцогиня Изабелла говорила с ней по моей просьбе прошлым летом.

– И… что она об этом думает?

– Спросите у нее сами.

Не слишком соображая, что делает, Шарль вышел из комнаты. Он был так взволнован, что по-прежнему сжимал в руке листок со стихотворением, которое как раз записывал, когда пришел его товарищ.

Издали силуэт Анны де Невиль смотрелся довольно унылым. Но вблизи она оказалась совсем не такой. По природе своей Анна была веселой и жизнерадостной девушкой. И если в эти печальные минуты лицо ее не светилось радостью, оно все-таки не казалось ни мрачным, ни отчаявшимся. Шарль де Вивре застыл в нескольких шагах от нее.

Он не знал, что сказать. Какое-то время они молча стояли друг против друга. Анна де Невиль первой нарушила молчание. Указав на листки, что он сжимал в руке, она поинтересовалась:

– Это одно из ваших стихотворений?

Шарль молча кивнул.

– Как оно называется?

– «Зимняя любовь».

– Какое красивое название! Мне бы хотелось послушать.

– Нет, оно не закончено. И потом, это очень грустное стихотворение.

– А вам сейчас не грустно?

От смущения Шарль не знал, как себя вести. Он по-прежнему неподвижно стоял возле Анны. Он не был особенно высок для своего возраста, а вот она была прекрасно сложена. Он доставал ей только до плеча.

Собрав всю свою смелость, он все же спросил, даже не попытавшись облечь вопрос в приличествующую форму:

– Что вы подумали, когда получили приказ выйти за меня замуж?

Анна де Невиль смотрела прямо перед собой. Она видела, как свежий ветер треплет белокурые волосы юноши, а вокруг ослепительной белизной сияет снег.

– Я давно уже получила этот приказ. С тех пор у меня было время подумать.

Шарль де Вивре тоже смотрел перед собой, то есть на кусок серой ткани, что прикрывал декольте черного траурного платья. Он видел, как от прерывистого дыхания девушки ткань быстро поднимается и опускается.

– Я полюбила вас не тогда, когда увидела впервые. Это случилось позже, уже после смерти герцогини.

Шарлю показалось, что он падает куда-то в пустоту. Точно такое же ощущение он испытал несколько месяцев назад, когда, оступившись на лестнице, упал со ступеней. Он попытался было что-то произнести, но язык не повиновался ему. Сделав над собой усилие, Анна продолжала:

– Когда я почувствовала себя одинокой, грустной и всеми покинутой, я поняла, что мне нужны только вы, и никто другой.

– Это невозможно! Вы женщина, а я всего лишь ребенок.

Анна де Невиль глубоко вздохнула и закрыла глаза.

– Вот именно. Это то, что мне нужно.

– Вам нужен ребенок?

– С рыцарем моего возраста мне было бы очень страшно. Я бы ощущала себя раздавленной и повергнутой. Но с вами…

И вновь Шарль почувствовал, что не в силах произнести ни слова.

Анна продолжала:

– Вы будете вести меня по жизни, ведь я ничего не знаю, я просто никто. Но вы сделаете это осторожно и бережно.

Анна медленно двинулась с места. Шарль пошел за ней.

– У вас есть ум, которого нет у меня. У вас есть благородное происхождение, которого нет у меня. Мое дворянство – не более чем видимость. Вы обладаете властью над словами. Здесь вы настоящий волшебник. А я всего лишь маленькая англичанка, ничего собой не представляющая.

В это мгновение Анна оступилась, поскользнувшись на снегу. Ее рука инстинктивно схватилась за руку Шарля, так они и продолжили путь. Впервые они посмотрели друг другу в глаза. И только сейчас, в это самое мгновение, они поняли, что являются парой, настоящей парой. Несмотря на видимые противоречия, они созданы друг для друга.

Рука об руку они перешли через мост и оказались в поле, покрытом снегом. Анна увлекла своего спутника на тропинку, что виднелась между деревьями. Шарль покачал головой.

– Вы сами меня ведете. Все совсем не так, как вы только что говорили.

– В этом смысле – да. Я покажу вам мир своими глазами. Он довольно прост, даже банален, и все-таки прекрасен.

– Прекрасен…

– Я думаю, что сумею вернуть радость «садовнику тоски». Он сможет увидеть и другие цветы, а не только те, что растут на кладбищах и полях сражений.

– Я не думал, что такое возможно…

Внезапно Шарль остановился и вновь покачал головой. Анна почувствовала беспокойство.

– Вы мне не верите?

– Дело не в этом. Вы не сможете видеть для меня все.

– И все же я попытаюсь.

– Вам дано увидеть целый мир, но только не саму себя. Вас смог бы увидеть только я. Анна…

Молодая женщина вздрогнула, услышав впервые, как он произносит ее имя. Шарль ощутил эту дрожь, ведь он держал ее руку в своей. Ему понадобилось немало времени, чтобы справиться с волнением и вновь заговорить:

– Анна, впервые в жизни я вижу женщину! Издалека я могу различать лишь нечеткие силуэты. Никогда мне не доводилось подходить к женщине так близко. Приближаться на такое расстояние к крестной и герцогине Изабелле я не осмеливался, а к прочим мне не хотелось… Вы так прекрасны!

Мимо проехали всадники, взвихрив за собой снег. Они не увидели их и не услышали.

– Разве вы только что не сказали, что любите меня?

– Сказала.

– Вы могли бы это повторить?

Анна исполнила его просьбу, выпустив белое облачко пара в морозный январский воздух. Шарль де Вивре был восхищен.

– Это маленькое белое облачко называется «Я люблю вас!». На холоде слова перестают быть бестелесными, они обретают плоть. Они оставляют мимолетный след… Анна, мне хотелось бы быть художником, а не поэтом, чтобы запечатлеть это облачко и сделать его вечным!

Они одновременно сделали шаг друг к другу. Она наклонилась, он встал на цыпочки, и их губы соединились.

Потом они молча направились в сторону замка. Когда они оказались во дворе, откуда начали свой путь, Анна сделалась очень серьезной.

– Давайте дадим зарок не видеться до свадьбы. То, что происходит с нами, ни на что не похоже. Нам нужно собраться с мыслями. Я собираюсь поселиться в монастыре в Блуа. Когда вы сочтете, что настало время свадьбы, приходите за мной туда.

Она повернулась и побежала в сторону замка, оставив во дворе Шарля, который по-прежнему держал в руке листок со своим грустным, незаконченным стихотворением, повествующим о зимней любви.

***

За это время произошло довольно много важных политических событий, и впервые за многие месяцы они оказались благоприятными для семейства герцога Орлеанского.

Начало этим событиям положил старый герцог Беррийский, последний дядя короля. Человек прямой, ратующий за справедливость, он до поры до времени хранил нейтралитет в конфликте между герцогами Орлеанским и Бургундским. Убийство Людовика все изменило. Иоанна Бесстрашного герцог Беррийский считал вероломным предателем и убийцей, а детей герцога Орлеанского – жертвами. Он решительно встал на их сторону.

Герцог Беррийский взял на себя инициативу создания настоящей антибургундской партии. Орлеанское семейство он пригласил в свой замок, что находился в местечке Жьенсюр-Луар. Там Шарль и его люди встретились не только с самим герцогом Беррийским, но со всеми представителями знати, которые пользовались его благосклонностью. Специально ради этого туда были приглашены герцоги Анжуйский и Бретонский, графы д'Алансон, де Клермон и д'Арманьяк.

Граф Бернар VII д'Арманьяк приходился зятем герцогу Беррийскому. С первого же взгляда он привлекал к себе всеобщее внимание, и, прежде всего, своей внешностью. Это был великан с живыми умными глазами; он говорил громким голосом, с сильным акцентом своей провинции. Кроме того, хорошо известна была его репутация. Бернар был единственным, кто успел сразиться против англичан; он задал им жару в Гиени – только на этой французской территории (не считая Кале) они еще оставались. Бесспорно, это был весьма примечательный военачальник.

В Жьене после бурных дискуссий всем стало очевидно, что Бернар д'Арманьяк являлся единственной кандидатурой на роль главы нарождающейся партии: Жан Беррийский был уже, увы, слишком стар, Шарль Орлеанский – слишком молод. 15 апреля все присутствующие подписали соглашение. Отныне они вступали в альянс против Иоанна Бесстрашного.

Но этого было недостаточно. Там же было решено устроить бракосочетание Шарля Орлеанского с дочерью Бернара VII Бонной д'Арманьяк. В каком-то смысле это стало материальным воплощением Жьенских соглашений. Сделавшись тестем юного герцога Орлеанского, граф д'Арманьяк еще более утверждался в качестве вождя новой партии.

Было решено, что свадьба состоится в начале августа в Риоме, еще одном городе, принадлежащем герцогу Беррийскому. Так в середине июля сторонники герцога Орлеанского, проживающие в Блуа, были приглашены в Риом, чтобы принять участие в церемонии.

***

Изидор Ланфан решил, что Шарль де Вивре должен жениться еще до отъезда, и попросил своего юного господина написать Анне и сделать ей официальное предложение. Шарль повиновался со страхом в душе, ибо по прошествии времени сумел убедить себя, что молодая женщина ему солгала.

Как могла она полюбить его? Нет, признание Анны прозвучало в минуту слабости. Она сказала это из жалости, из сострадания к его несчастьям. Анна, конечно, выйдет замуж за Шарля де Вивре, потому что ей так приказали, а она – порядочная женщина; но сделает это против своей воли.

Какое разочарование ждет его, когда он встретится с нею в монастыре! Ведь она уже, разумеется, давно одумалась. Анна будет грустной, настороженной, отчужденной… Иначе и быть не может.

Значит, Шарлю придется сказать ей, что он отказывается жениться на ней. Да, он откажется от нее, потому что любит. Если бы она была ему безразлична, он, разумеется, не стал бы терзаться сомнениями. Но он не станет портить жизнь той, которой желает только счастья…

Отправив письмо с сообщением о своем скором прибытии, он надел все черное и не снимал траура до 21 июля, когда утром отправился в путь, весьма, впрочем, близкий. Шарль перебрался через Луару на лошади в сопровождении Изидора. Ему казалось, что он сейчас похож на приговоренного к смертной казни, которого ведут на лобное место, чтобы исполнить приговор.

Женский монастырь, в котором находилась Анна, располагался в очень красивом строении и в весьма живописном месте. Все эти красоты, однако, остались для Шарля незамеченными. Он холодно попросил Изидора Ланфана оставить его одного, дождался, пока тот уйдет, и только тогда постучал в ворота.

Его остановили стражники, призванные охранять монахинь от внешнего мира. Тусклым голосом Шарль де Вивре объявил свое имя. Сержант поклонился и пригласил сира де Вивре следовать за собой.

Миновав строения самого монастыря, он направился к церкви. Когда они оказались рядом, сержант остановился и почтительно кивнул.

– Я оставляю вас, монсеньор.

– Но почему здесь?

– Но, монсеньор, здесь находится мадемуазель де Невиль. Разве вы не видите ее?

И в самом деле, Шарль де Вивре заметил приближающийся силуэт. Внезапно он узнал ее. Они расстались семь месяцев назад, и, хотя он все это время не переставал думать об Анне, черты ее лица немного стерлись из его памяти. Как же она красива! Боже, как она красива!

И только потом Шарль заметил ее платье. Оно было ослепительным – белоснежным, вышитым золотой нитью. Шарль не смог сдержать восклицания:

– Вы в белом!

– Конечно. Когда женщины выходят замуж, обычно они надевают белое.

– Так вы хотите выйти за меня замуж?

Внезапно Анна де Невиль проявила беспокойство.

– А разве вы сами не просили меня об этом? Что случилось?

– Вы не отвергаете меня? Вы согласны?

– Как я могу отвергнуть того, кого люблю?

– Это невозможно! Вы смеетесь надо мной. Вы жестоки.

На сей раз Анна улыбнулась.

– Порой трудно поверить в свое счастье. Мне тоже это непросто. Но мы можем дать друг другу неоспоримое доказательство близости счастья.

Она слегка наклонила голову. Шарль понял не сразу.

– Чего же вы ждете?

Тогда он приподнялся на цыпочки, и их губы соединились.

В эту минуту появился кюре, который должен был скрепить их союз. Это был старый священник строгих, почти суровых взглядов, но даже он не возмутился при виде открывшегося ему зрелища: такое целомудренное проявление нежности до церемонии бракосочетания! Двое любящих детей представали воплощением чистоты и невинности. К тому же они были так хороши собой, так подходили друг к другу: она – брюнетка в белоснежном платье, а он – белокурый мальчик весь в черном!

Месса была краткой и трогательной. Новобрачные стояли перед алтарем в очень тесном пространстве. Сразу за ними была воздвигнута тяжелая деревянная решетка, за которой молились монахини и послушницы монастыря.

Шарль ничего этого, разумеется, не видел, но сейчас слепота была ему совершенно безразлична. Для него существовало только лицо той, которая должна была стать его женой. Она стояла здесь, совсем рядом.

При звуках колокола Шарль и Анна де Вивре вышли из церкви. Погода была чудесной. Даже в июле нечасто выпадают такие ясные, сияющие дни. Возможно, то был самый прекрасный день в году.

Священник подошел к ним.

– Я покажу вам вашу спальню.

Оба вздрогнули и прижались друг к другу. Священник повел их к невысокому строению, стоящему отдельно от прочих и выходящему фасадом на Луару. В доме был всего лишь один этаж с единственной комнатой.

Комната была отделана тщательно и даже изысканно. Там находились кровать под высоким балдахином, туалетный столик с зеркалом, комод и деревянные сундуки с золотой окантовкой, висели ковры с изображением экзотического леса, по которому бродили диковинные звери и порхали яркие птицы. Распятие, висевшее на противоположной стене, было настоящим произведением искусства.

Старый священник улыбнулся.

– Вы, без сомнения, удивлены при виде всей этой роскоши. Эта комната предназначена для тех, кто поженился в монастыре, и только для них. Никто другой здесь никогда не спал. Ваши покои служат исключительно для первой брачной ночи.

Трудно сказать, кто был взволнован сильнее, Анна или Шарль. Священник благословил их:

– Вам надлежит почтить таинство, которому вы только что приобщились. Свершите это без боязни – такова воля Господа.

И с этими словами удалился.

День свадьбы казался новобрачным таким длинным! Они решительно не знали, чем заняться. Они гуляли по берегу Луары, почти все время молчали, не решаясь коснуться друг друга. Оба думали о той ночи, что им предстоит, но не решались заговорить об этом.

Ночь, в конце концов, наступила, и они вдвоем оказались в брачной спальне. Комната была освещена двумя большими подсвечниками. Анна чувствовала, что сердце бьется так, что вот-вот вырвется из груди. Шарль, подняв на нее глаза, стоял ошеломленный, не в силах справиться со страхом.

Когда-то герцогиня Изабелла объясняла Анне, как надлежит вести себя: учитывая разницу в возрасте, именно ей следовало сделать первый шаг. Но Анна не могла решиться. Она сама чувствовала себя таким же ребенком, как и Шарль. Она так и осталась маленькой сироткой из Вестминстера, потерявшейся в огромном мире, который ей не принадлежал. А у мужа ее, напротив, было столько благородства, столько ума! В это трудно было поверить, но, тем не менее, именно он смущал ее и вызывал робость.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю