355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Жан Ануй » Пьесы. Том 2 » Текст книги (страница 1)
Пьесы. Том 2
  • Текст добавлен: 29 сентября 2016, 04:26

Текст книги "Пьесы. Том 2"


Автор книги: Жан Ануй


Жанр:

   

Драма


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Жан Ануй

Пьесы

Том 2

Содержание

 Коломба (Перевод Н.Жарковой; стихи в переводе П.Борисова)

 Жаворонок (Перевод Н.Жарковой)

 Орнифль, или Сквозной ветерок (Перевод С.Тархановой)

 Томас Бекет (Перевод Е.Булгаковой)

 Подвал (Перевод С.Тархановой)


Коломба

Действующие лица

 Мадам Александра, знаменитая трагическая актриса

 Жюльен,

 Арман – ее сыновья

 Коломба, жена Жюльена

 Эмиль Робине (Наш Дорогой Поэт), поэт, член Французской академии

 Дефурнет, директор театра

 Дюбарта, актер

 Мадам Жорж, костюмерша малам Александры

 Ласюрет, ее секретарь

 Парикмахер

 Педикюрщик

 Маникюрщик

 Официант от «Максима»

 Рабочие сцены

 Администратор

 Режиссер

Действие первое

Коридор, куда выходят двери артистических уборных, тут же уборная мадам Александры, открытая зрителю. Коридор освещен тускло, уборная еще полутемная, Коломба сидит на стуле, Жюльен шагает по коридору. Очевидно, оба ждут чего-то. Входит, неся стул, мадам Жорж, костюмерша.

Жорж. Вот вам, садитесь, мсье Жюльен. Придется еще подождать.

Жюльен (в глубине сцены). Спасибо, Жорж. Но я же тебе сказал: лучше я постою.

Жорж. Все так говорят поначалу, а потом, глядишь, ноги устанут. Мой старший был совсем как вы, – все стоял да стоял. А знаете, до чего достоялся? До расширения вен. А я вот всегда сижу, и потому у меня ноги не болят, только зад устает.

Жюльен. Плевать мне на твой зад, Жорж. По мне бы только старуха пришла поскорее.

Жорж (Коломбе). Сначала мурашки бегают, а потом начинает крестец ломить, а там и до поясницы доходит. Все давишь и давишь на одно место, вот под конец оно и немеет.

Жюльен (кричит Коломбе). Скажи ей, пожалуйста, что тебе надоело, что тебе неинтересно слушать про ее задницу! А то через пять минут она тебе ее продемонстрирует.

Жорж. Просидеть тридцать лет, мадам Жюльен, дожидаясь конца спектакля! А некоторые пьесы ох и длинные! Вот все говорят, тяжело, мол, приходится чернорабочему, а наше костюмерное дело тоже тяжелое.

Коломба. Но вы же не обязаны все время сидеть?

Жорж. Нет, конечно, но тогда ноги устанут. А у меня после шестых родов тромбофлебит был и до сих пор дает себя знать.

Жюльен (орет). Плевать мне на твой флебит, Жорж! Поди посмотри, на сцене старуха или нет!

Жорж. Нет. Перед репетицией она всегда заходит к себе в уборную. Старуха! Хорошенькое дело величать так родную мать, да еще в таком месте.

Жюльен. Ты мне нравоучений не читай!

Жорж. Нет, вы только послушайте его, только послушайте! Ну вылитый мой старшой. Помню, когда мужа принесли с отрезанными ногами – он попал у Панарда под машину, чистил ее и попал, – так вот я подумала: ну, теперь поживу спокойно, бить меня больше некому. Но, видно, мадам Жюльен, никогда нельзя зарекаться: старшой начал драться, как отец, и по субботам тоже вечно пьян. С детьми одиа беда. Мой третий, тот, что от туберкулеза помер, – тот, я вам доложу, совсем тихий был. Сидит, бывало, у себя в уголке, кашляет, харкает или играет целый день в одиночку деревянными чурочками. Зато другие... А от вашего малыша, мадам Жюльен, вы хоть радости-то имеете?

Коломба. Ему ведь всего только год.

Жорж. В таком возрасте они еще несмышленыши. Вот когда начнут ходить на завод, тогда и покажут себя. А здоровенький он у вас?

Коломба. Да, здоровый, спасибо.

Жорж. А какашки? Какашки у ребенка самое главное. Если у ребенка хорошие какашки, значит, растет здоровым.

Жюльен (в бешенстве подходит к ней, хватает ее за руку). Если ты, Жорж, скажешь еще хоть слово, я поступлю, как пятеро твоих сыновей: изобью тебя.

Жорж (спокойно, Коломбе). Вот все они мужчины такие, мадам Жюльен, все одним миром мазаны, только и есть у них на уме – драться. И подумать, ведь на моих глазах вырос!

Жюльен. Вот именно! Слишком долго я тебя слушал.

Жорж. А какой он был миленький мальчик! Бывало, ждет мадам в воскресенье утром и просит меня: «Жорж, дай мне нуги». Ведь верно, мсье Жюльен?

Жюльен (обескураженный, отпускает ее руку и отходит). Верно.

Жорж. А знаете, кого он мне напоминал? Моего третьего, того, что от чахотки помер. Тоже, бывало, сидит себе тихонько в уголке и смотрит на вас. Скажет только «дай нуги» и молчит. У него, мсье Жюльена то есть, тоже были слабые бронхи.

Жюльен. Теперь лучше, гораздо лучше. Это я от твоей нуги вылечился.

Жорж. Все так говорят. Вот и мой тоже говорил: «Я всех здоровее», а потом в один прекрасный день как стал кашлять кровью... Надо за ним следить, мадам Жюльен, надо ему отвары укрепляющие давать, пока еще не поздно, да и маленькому вашему тоже. Потому что каков отец, таков и сын. Надеюсь, ваш ангелочек хоть не кашляет?

Жюльен. Слушай, Жорж, мой сын не кашляет, моя жена не кашляет, я тоже не кашляю. И оставь нас в покое! Пойди погляди, внизу старуха или нет.

Жорж. А вот мой четвертый, он сейчас в Иностранном легионе, так тот на почки слаб. Запомните, мадам Жюльен: когда ваш маленький пикает, всегда смотрите, какого цвета у него моча. Если слишком светлая – значит, малокровие. Тогда лучше всего в молоко ему немножечко чеснока натереть.

Жюльен (подходит). Послушай, Жорж, ты наверняка знаешь, что сегодня репетиция? Мне необходимо ее повидать.

Жорж. Два года родную мать не видеть! Да еще женился за это время и ни словечка не сказал. А теперь явился перед самой репетицией и хоть бы предупредил... Ну и будет дело! Уж мы-то привычные, а все-таки и нам достанется. Мадам Александра тоже ведь не сахар. Они с Жюльеном никогда не ладили. Это не то что мсье Арман, – тот умеет подластиться, ничего не скажешь.

Жюльен. А что она сейчас играет?

Жорж. «Императрицу сердец», пьесу с пятью переодеваниями, мсье Жюльен. Вот когда она «Гофолию» играет, совсем другое дело, славная пьеса – только раз переодевается. А сейчас репетируют «Женщина и змея», пьеса Нашего Дорогого Поэта, по всему видать – эта хуже всех будет. Семь переодеваний, причем два прямо на ходу. Пишут пьесы, а о костюмершах небось не думают.

Жюльен. Жорж, миленькая, скоро уже три часа. Будь добра, сходи посмотри, пришли другие актеры пли еще нет?

Жорж. А на сцену два этажа от уборных, мадам Жюльен... Вы подумайте только, сколько раз я за вечер со своим флебитом хожу вверх и вниз. Надо и впрямь любить театр, чтобы такое выдерживать. Иногда думаешь, пойду-ка я в консьержки – только и делов, что дворик подмести! Правда, там почту по этажам приходится разносить! Бедного ноги кормят.

Жюльен (подталкивает ее к дверям). Или зад, как, например, тебя, а зад – он тоже болит... Иди, иди живее! (Жорж уходит.) «Императрица сердец»! Должно быть, играет влюбленную. Плохо дело.

Коломба. Почему же?

Жюльен. Только в те вечера, когда она играла матерей, мне удавалось побеседовать с ней как с матерью. Что ни говори, а театр все-таки не пустяк!

Коломба. Вечно ты преувеличиваешь.

Жюльен (продолжает). Я тебе еще не все рассказал. В четыре года меня отдали на воспитание в один мерзейший пансион, в двадцати километрах от Парижа. И целых полгода она, наша обожаемая «момочка», как выражается мой братец, не удосужилась меня навестить. Я буквально подыхал с голоду и холоду, но вот Наш Дорогой Поэт принес ей «Великую грешницу», пять актов в стихах, само собой, где мать подкидывает ребенка на паперть храма. В пятом акте сорок четыре александрийских стиха, и все о материнском раскаянии. Сорок четыре! Ни больше, ни меньше, – я потом из любопытства сосчитал. Накануне генеральной, после репетиции, где она, как говорят, «превзошла себя», выражая благородные чувства, она садится в карету с друзьями и отправляется посмотреть, как благоденствует в пансионе ее любимый крошка. Даже фотографа с собой прихватили. Наш Дорогой Поэт, как известно, не дурак! Представляешь себе вот такую рекламу для его пьес: «Великая Александра – первая трагическая актриса Франции – каждый вечер подбрасывает своего младенца на церковную паперть, а в жизни она – мать очаровательного четырехлетнего мальчугана, которого обожает». Только мальчуган оказался таким тощим, таким заскорузлым от грязи, что пришлось воздержаться от фотографирования. А на следующий день мама заставила весь светский Париж, Париж завсегдатаев театральных премьер, рыдать все над теми же сорока четырьмя стихами из пятого акта. В кулуарах пустили слух, будто ее сын при смерти, и все-таки она пожелала участвовать в спектакле. Этот трюк действует безотказно. Триумф был полным. Единственным положительным результатом этого трогательного шедевра, ныне забытого, было то, что меня отправили в Швейцарию в пансион, где я обрел человеческий вид.

Коломба. Бедняжка Жюльен...

Жюльен. С тех пор я не разрешаю себе ругать литературу. Именно стихам Нашего Дорогого Поэта я обязан тем, что еще жив и в скором времени буду призван на службу Франции, как положено, с винтовкой в руках.

Коломба. А кто это Наш Дорогой Поэт?

Жюльен. Эмиль Робине, член Французской академии. Мамин поэт. Он зовет ее Наша Дорогая Мадам. Она его – Наш Дорогой Поэт. Придется тебе привыкнуть. В театре все дорогие.

Коломба (помолчав). А как ты думаешь, она нам поможет?

Жюльен. Добиться этого будет нелегко. Но, учитывая обстоятельства семейные и патриотические, придется старухе раскошелиться, поверь мне.

Коломба. Некрасиво так о ней говорить.

Жюльен. Знаю. И мне бы тоже хотелось, чтобы меня научили произносить слово «мама», чтобы это слово брало меня за душу.

Коломба. А почему она любит твоего брата, а не тебя?

Жюльен. Арман – сын жокея, который был единственной ее страстью. Она до сих пор питает... я хочу сказать, не страсть, а бывшего жокея. Арман появился на свет божий после меня. И лицом он был красивее меня и к ней ближе. Целые дни болтался за кулисами, охотно подставлял дамам для поцелуя щечку. Вот его фотографии отлично удавались – кудрявенький, с леденцом в руках, жмется к мамочкиным юбкам. А я слишком напоминаю ей отца. Такой же требовательный, такой же брюзга.

Коломба. Надо признаться, жить с тобой не легко. Или ты дуешься, или молчишь. Ну скажи, разве хорошо, что ты ничего не рассказывал мне о своем отце?..

Жюльен. Ты выходила замуж за сироту, и я считал, что для тебя так будет лучше. Будь на то моя воля, ты бы и ее никогда не увидела.

Коломба. А кто был твой отец?

Жюльен. Офицер, он служил в Марокко. Таких людей обычно называют невыносимыми, и, без сомнения, таковы они и есть. Прямолинейность, честность, забота о чести, чрезмерная, я бы сказал, забота со всеми вытекающими отсюда малоприятными для ближних последствиями. Он обладал тем особым талантом, с помощью которого мизантроп безошибочно обнаруживает женщину, способную его замучить, – и вот такой человек влюбляется в маму, когда она приезжает в Марокко на гастроли. Он решил, что она станет единственной женщиной в его жизни. А она подарила ему три недели наслаждений, а потом взяла и бросила ради комика из их труппы. Папа же принимал жизнь всерьез. Он тщательно смазал большой револьвер и... пустил себе пулю в лоб...

Коломба. Какой ужас!

Жюльен. Да. Кстати, маме и этот поступок тоже страшно не понравился. Но так как во время гастролей аборт сделать трудно, я и появился на свет уже по возвращении труппы в Париж. Вот и все.

Коломба. Однако она твоя мать. А если бы ты приложил немного доброй воли...

Жюльен. Мерси. Добрую волю, как ты выражаешься, я храню про себя. И не намерен ее прикладывать куда попало.

Коломба. И ты тоже, Жюльен, невыносимый человек!

Жюльен. Невыносимый – это не для французов! Скажи еще, что я не патриот, хотя и иду на три года в Шалонские лагеря и буду учиться там стрелять, чтобы защищать республику.

Коломба. Если бы ты попросил мать, уверена, при ее связях она добилась бы, чтобы тебя не взяли.

Жюльен. Мерси. Я антимилитарист, поэтому-то я не желаю обращаться с просьбами к французской армии, даже с просьбой не призывать меня. Буду, как и все прочие, три года валять дурака и начищать винтовку образца восемьдесят девятого...

Коломба (тихо). А я тем временем...

Жюльен (подходит к ней; сразу весь как-то изменился). Коломба, любимая, только ты и есть у меня на всем свете. Ты же отлично знаешь, что, расставшись с тобой, я подохну с тоски. Но ты также знаешь, что не смогла бы меня любить, если я, чтобы не расставаться с тобой, пошел бы на какую-нибудь низость.

Коломба. Что ты говоришь, милый! Я вполне могла бы тебя любить, если бы даже...

Жюльен. Но не я. Я дорожу тем, что могу, не стыдясь, смотреть в зеркало, когда бреюсь по утрам.

Коломба (со вздохом). Как с тобой все сложно!

Жюльен (ласково). Не будь несправедливой, Коломба. Разумеется, честность – это вещь обоюдоострая, но ведь не я же, в конце концов, ее изобрел...

Жорж (вбегает с криком). Идет! Она внизу, там студенты просят у нее автографы.

Жюльен. Они еще не выпрягли лошадей из ее кареты? Это уже стало традицией после каждого нового триумфа – эти милые юноши впрягаются в ее карету. А так как мать скупа до омерзения, она даже стала подумывать – не продать ли лошадь, к чему ее зря кормить...

Жорж. Если вы будете с ней так себя вести, бедный мсье Жюльен, все начнется сначала. Прямо смотреть больно; видели бы вы, как мсье Арман из нее веревки вьет, а почему? Потому что умеет подольститься...

Жюльен. Оплакивай лучше свой зад, Жорж, а не меня! Буду вести себя, как захочу.

Жорж. Ох уж мне эти мужчины, мадам Жюльен! Все они одним миром мазаны. Пойду скажу ей, что вы здесь, может, так оно лучше будет. (Уходит.)

Коломба (подходит к Жюлъену). Ты же знаешь, Жюльен, по какому делу мы пришли. Молю тебя, будь с ней любезен ради маленького и ради меня.

Жюльен (прислушивается). Слушай, слушай же! Мы отхаркиваемся, мы задыхаемся, мы еле волочим свои старые кости по ступенькам лестницы, чтобы нам еще разок поаплодировали, а уж давно бы пора ей сидеть дома да вязать, как все прочие старухи... Но куда там! На сцене мы вечно юны, нам больше двадцати не дашь, мы жеманничаем, мы соблазняем, мы воркуем... И это моя мать!

Коломба (кричит). Жюльен!

Жюльен (дурачась). Коломба, держись прямее. Сейчас перед тобой появится престарелая богиня любви Третьей республики... Надеюсь, ты, которая веришь в любовь, испытываешь законное волнение?

Коломба. Я боюсь, дорогой.

Жюльен. Ее? Да она не кусается. Зубов нету! Нет даже ручной пумы, которую она таскала за собой целых шесть лет! Пума сдохла в зоологическом саду. От омерзения.

Коломба (шепчет). Я боюсь тебя, Жюльен...

Появляется мадам Александра, окруженная своей свитой – Жорж, парикмахер, администратор, режиссер, педикюрщик, – проходит мимо Коломбы и Жюльена, даже не взглянув на них, и исчезает в своей уборной, откуда доносится ее повизгивающий голос, создавший ей некогда славу, а теперь изменившийся из-за вставных зубов.

Голос мадам Александры. Сын? Напрасно старался. Скажите ему, что я не желаю его видеть!

Дверь уборной закрывается, пропустив весь кортеж.

Жюльен (стоит неподвижно, как громом пораженный. Когда мадам Александра уходит, он взрывается). Ну нет! Это уж слишком! На сей раз я в щепки разнесу весь ее театр!

Коломба (пытается его удержать). Дорогой мой, успокойся. Криком ты ничего не добьешься.

Жюльен. Оставь меня. Я хочу кричать. Иначе я задохнусь. Мама! (Врывается в уборную и стучит в туалетную комнату. С силой трясет дверь.) Мама! Открой! Сейчас же вели открыть, или я взломаю дверь. (Трясет дверь, она не поддается.) Забилась в угол, как старая крыса в нору. Сидит себе на сундуке, боится, что обворуют. (Мечется по уборной, как лев в клетке, кричит.) Мадам Александра, если вы не откроете, я перебью ваши вазы китайского фарфора, раздеру на клочки ваши якобы персидские ковры, сжую ваши вечнозеленые растения! Откройте, мадам Александра, иначе вам это обойдется чудовищно дорого, гораздо дороже, чем если вы удовлетворите мою просьбу! (Трясет дверь, кричит.)Мадам Александра, на подмостки! Начинается знаменитая сцена из третьего действия, сцена с обожаемым сыном. Вы сможете снова сыграть роль великодушной матери. Мадам Александра, публика вас требует. Ваш выход!

Дверь приоткрывается. Показывается педикюрщик, крепко придерживая створку.

Педикюрщик. Мадам Александра просит передать мсье, что она не может принять мсье. У нее репетиция.

Жюльен (в полуоткрытую дверь). Мадам Александра, я совершенно спокоен. Я фантастически спокоен. Но я не желаю беседовать с вашим педикюрщиком. Окажите мне честь выслушать меня лично, и я объясню, почему ваш сын хочет вас видеть.

Голос мадам Александры (отчеканивающий каждое слово). Пусть удалится из моей уборной и пусть ждет в коридоре!

Жюльен (стискивает зубы. Побледнев, вдруг). Хорошо, момочка. Я подожду в коридоре, момочка.(Выходит, хлопая дверью; увидев дрожащую от страха Коломбу, подходит к ней, рычит.) Я спокоен. Да или нет? По-моему, я говорил с нею вполне вежливо.

Позади него педикюрщик рысцой подбегает к двери уборной, закрывает ее. Из туалетной выходит Жорж, он пропускает ее в коридор, потом запирает за ней дверь. Все это похоже на пантомиму, где все бестолково суетятся и спешат.

Жорж. Ну, чего вы добились, мсье Жюльен? Я же вам говорила, будьте полюбезнее. Тут криком не возьмешь.

Жюльен. Очень жаль. Но петь ей серенады, увы, не могу, голоса нет.

Жорж. Вместо того чтобы подольститься немного, казалось бы, чего проще! Женщины обожают, когда им польстишь. Ведь в чем дело-то? Вы пришли к ней просить о помощи. Значит, вы должны проявить добрую волю.

Жюльен. Проявлю, если она проявит. (Машет рукой.) Только от нее, от момочки, этого не дождешься.

Жорж. А сколько вы собираетесь у нее просить? Иной раз, когда заранее известна сумма, дело легче идет.

Жюльен. Меня призывают в армию. Я тянул сколько мог, но на сей раз приходится идти защищать республику. Я хочу попросить у матери, чтобы эти три года она содержала мою жену и сына.

Жорж (присвистывает). Три года – это долгий срок...

Жюльен. Для них тоже долгий.

Тем временем мадам Александра выходит из туалетной комнаты; она в пеньюаре. Опускается в кресло, похожее на трон. Педикюрщик берег ее ногу, маникюрщик – руку; парикмахер занимается волосами. Ласюрет – ее секретарь – держится на почтительном расстоянии со своими бумажками и ждет. Она похожа на старого идола, окруженного жрецами.

Мадам Александра (окликает). Ласюрет!

Ласюрет (раболепно выступает вперед). Дорогая Мадам?

Мадам Александра. Что в сегодняшней почте?

Ласюрет. Счета от Бенуазо за костюмы для «Императрицы». Уже третий раз напоминает.

Мадам Александра. Пусть ждет. Дальше?

Ласюрет. Бумажка от рабочих сцены, они просят прибавить им пять франков в месяц.

Мадам Александра. Отказать. Дальше?

Ласюрет. Общество «Театральных сироток» напоминает о ежегодном пожертвовании.

Мадам Александра. Двадцать франков!

Ласюрет. В прошлом году мы посылали пятьдесят.

Мадам Александра. Это не я. Это Дефурнет. Двадцать франков! Дальше?

Ласюрет. Общество помощи туберкулезным студентам просит прислать что-нибудь для их благотворительного базара.

Мадам Александра. Я уже посылала студентам.

Ласюрет. Но это студенты-туберкулезники.

Мадам Александра. Или они студенты, или туберкулезники! Надо выбрать что-нибудь одно.

Ласюрет. Они говорят, что Сара Бернар послала им статуэтку собственной работы.

Мадам Александра (визгливо). Передайте им, что я не ваяю, как Сара Бернар! Лично я занимаюсь только театром.

Ласюрет (вкрадчиво). Дар Сары Бернар безусловно будет замечен.

Мадам Александра. Все, что Сара ни делает, все бывает замечено! А статуэтка большая?

Ласюрет. Если она жертвует «Шута», который был выставлен в последнем Салоне, то она, должно быть, вот такой величины.

Мадам Александра. Только-то? Не ожидала от Сары. (Зовет.) Жорж!

Жорж (в коридоре, Жюльену). Зовет. Стойте здесь, мсье Жюльен, прошу вас; все образуется.(Проскальзывает в уборную, открыв дверь собственным ключом, и тут же запирает ее за собой.)Дорогая Мадам?

Мадам Александра. Куда ты задевала эту мерзкую огромную бронзу, мне ее прислали два года назад, я так до сих пор никуда ее и не пристроила.

Жорж. Голую женщину, Наша Дорогая Мадам?

Мадам Александра. Да нет, совсем не голую, дуреха! Голая женщина – это Родена. Но могу же я отдавать им Родена только потому, что они больны туберкулезом; Да, кроме того, все сейчас туберкулезные, это известно.

Жорж. Ага! Знаю, что мадам имеет в виду. Скелет?

Мадам Александра. Ну да, ну да! Страшнейший скелет и схватил за руку голого человека.

Ласюрет. А-а, понимаю, Дорогая Мадам. «Юноша и смерть»? Чудесно. Мы его загнали на чердак на улице Прони.

Мадам Александра. Ну и хорошо, пошлите им его с моей визитной карточкой. Он в три раза больше, чем ее «Шут». Вот-то Сара Бернар разозлится.

Ласюрет. Но, мадам, а вы не опасаетесь, что сам сюжет, пожалуй... «Юноша и смерть»?.. Для юных туберкулезников...

Мадам Александра (визгливо). Я посылаю то, что у меня есть! Надоели! Если они больны туберкулезом, они же знают, что все равно умрут.

Жюльен (ему наскучило ждать в коридоре). Если она воображает, что я до вечера буду торчать в коридоре, то глубоко ошибается.

Коломба. Умоляю тебя, будь повежливее.

Жюльен (стучит в дверь и кричит). Мама!

В уборной все застывают и ждут, как поведет себя мадам Александра.

Мадам Александра (продолжая так, словно ничего не произошло). Дальше?

Жюльен (снова стучит). Мама!

Ласюрет. Какой-то молодой человек из Тулузы пишет, что видел вас в «Императрице», и хочет ради вас покончить с собой.

Мадам Александра. Очень мило. Поблагодарите его. Дальше?

Жюльен (стучит). Мама! Открой!

В уборной все застыли в ожидании.

Мадам Александра (визгливо). Дальше?

Ласюрет (невозмутимо). Записка от мсье Жюльена. Он пишет, что зайдет после обеда в театр, хочет повидаться с вами по важному делу.

Мадам Александра. Дальше?

Жюльен (лягает дверь ногой). Мама! Все равно я тебя в покое не оставлю! Буду молотить ногой в дверь, пока ты не велишь открыть.

Мадам Александра (Ласюрету, который слушает крики Жюльена, с каким-то подобием улыбки на худощавом лице). Слышите? Я спрашиваю, что дальше?

Ласюрет (улыбка мгновенно сползает с его лица). Пожарные, Дорогая Мадам...

Мадам Александра (взрывается). Чего еще нужно пожарным? Ведь, слава богу, ничего не горит! Пусть, как и все, ждут, пока я их позову.

Ласюрет. Их ежегодный праздник в пользу...

Мадам Александра (перебивая его). В пользу! Вечно в пользу! Только одно у них на уме, как бы попользоваться! Разве я устраиваю ежегодные праздники? Я начала работать в театре с тринадцати лет и с тех пор каждый вечер выходила на сцену и почему-то ни у кого ничего никогда не просила.

Ее слова сопровождаются ритмическим стуком Жюльена в дверь.

Жюльен. Мама! Мадам Александра! Откройте, если не ради меня, то хоть ради вашей стенной росписи. (Коломба пытается унять его, он ее отталкивает.) А это дорого стоит, мадам Александра! Если вы продержите меня еще час в коридоре, я целый час буду колотить ногами в дверь, и от вашей росписи следа не останется. (Стучит в дверь, кричит, как безумный.) Мадам Александра, я же ваш сын, черт возьми! А голос крови, мадам Александра, куда вы его девали, голос крови?

Коломба (с неожиданной силой оттаскивает его от двери). Хватит, Жюльен, ты мне мерзок!

Жюльен (от удивления перестает стучать, глядит на Коломбу). А-а? Значит, ты тоже считаешь, что я мерзок? Очевидно, это так и есть. Ладно, замолкаю. (Молча садится на стул, обхватив голову руками.)

Мадам Александра. Дальше?

Ласюрет. Что ответить пожарным? Мадам Сара Бернар послала им сто франков.

Мадам Александра (вне себя орет). У мадам Сары Бернар достаточно денег, чтобы пускать их по ветру! А у меня нет! Я по Южным Америкам с гастролями не разъезжаю, я, слава богу, не циркачка! Пошлите им цветы, все цветы, которые мне поднесли за неделю.

Ласюрет (несколько удивлен). Цветы – пожарным?!

Мадам Александра. Да. Вы что, оглохли?

Ласюрет. Дело в том, что корзины уже слегка завяли, Наша Дорогая Мадам.

Мадам Александра (безапелляционно). Вот и хорошо, польют. Пожарные обожают поливать!(Встает.) Пока довольно. Я устала. Просмотрим почту после репетиции. Пойду гримироваться.

Ласюрет (подобострастно кланяется). Хорошо, Наша Дорогая Мадам! Как вам будет угодно.(Уходит.)

Жорж отпирает ему дверь своим ключом и делает Коломбе и Жюльену знак ждать спокойно. Тем временем мадам Александра переходит во вторую уборную, сопровождаемая своей свитой. Жорж семенит за ней.

Ласюрет (оставшись в коридоре с Жюльеном, резко меняет тон). Старая кляча!

Жюльен подымает глаза, присматриваясь к нему. Тот снова принимает смиренный вид.

Жюльен. Верно.

Ласюрет (подходит ближе. В голосе его звучит ненависть). И так каждый божий день в течение десяти лет паясничать с этими бумажками в руках... Да еще распинаться перед ней. Да, Наша Дорогая Мадам! Хорошо, Наша Дорогая Мадам! Само собой разумеется, Дорогая Мадам! (Бросив трусливый взгляд на запертые двери, внезапно кричит). Дерьмо – Наша Дорогая Мадам! Когда, когда же, скажите, мсье Жюльен, когда я крикну ей это в лицо?

Жюльен (подымает голову, смотрит на него). Когда захочешь, Ласюрет, ты человек свободный.

Ласюрет. Вы так говорите потому, что вы ее отпрыск. Конечно, родному сыну легко. А раз ты служишь, держи рот на запоре. Да покрепче! Хорошо, Дорогая Мадам! – вот что отвечает служащий. А улыбка, главное – не забыть улыбнуться! И подпустить чуть-чуть восхищения и благодарности. Говорить «Дорогая Мадам» – это еще не все, надо говорить с полным убеждением, старуха этим дорожит. И потрудитесь к тому же нас обожать. Иной раз, когда Нашей Дорогой Мадам почудится, что я не сразу уловил ее мысль, как она поступает? Швыряет мне в лицо какую-нибудь вазу. Не дорогую, конечно, она не дура! Так, вазочку попроще, но уж не промахнется, будьте уверены. «Ласюрет, вы осел». Я уклоняюсь от вазочки – уже приучен, – но внимание, внимание, смотри в оба! Улыбаться не перестаю. Какая милая шутка, Наша Дорогая Мадам. Темперамент у нашей хозяйки, доложу вам! Ничего не попишешь, гений! Ах, мсье Жюльен, как же ею восхищаются, как же все ею, вашей момочкой, восхищаются. Сильнее уж некуда. Мы задыхаемся от гордости – такая честь служить и кому? Самой Диве. И не за наши же сто пятьдесят франков в месяц, о нет, нет! Как это низко! А из одного преклонения у нее работаешь. Она это любит.

Жюльен. Почему же тогда ты не уходишь?

Ласюрет. У меня, мсье Жюльен, есть одно свойство: как и все ослы, я должен жевать. Притом дважды в день. И так как жратва достается мне от нее, ну и глотаешь все прочее вместе со своим гарнцем овса. А разве вы не поступаете так же, когда она смилостивится и примет вас, а? Иметь деньгу – этого им мало. Они их так просто из рук не выпустят. Приходится еще платить за них натурой! Таков закон. Да, Наша Дорогая Мадам, надо сказать, вы совершенно правы, я действительно осел, ослепленный вашей старой рожей! Ох, будь наша власть хотя бы на один только вечер...

Жюльен (встает). Убирайся, Ласюрет. Ты мне противен.

Ласюрет. Ясно! Я гнусен! И трус и все такое прочее! Я сам это знаю. Но и за то, что я гнусен, она тоже мне заплатит – это тоже ей в счет будет поставлено... Идите, мсье Жюльен, идите, улыбнитесь момочке. Все люди одним миром мазаны, все более или менее гордецы, все более или менее крикуны, а придет твой час – поклончик! Да, отвечаю я Нашей Дорогой Мадам, да, я осел. Жить-то надо... (Уходит омерзительный, хихикающий.)

Жюльен (неподвижно стоит. Он очень бледен. Вдруг). Слишком уж он омерзителен. Все слишком омерзительно. Пойдем отсюда прочь, пойдем домой.

В эту минуту входит Арман и быстро направляется к уборной. Увидев Жюльена, останавливается в изумлении.

Арман. Жюльен! Скажите на милость! Откуда ты? (Замечает Коломбу.) А это кто?

Жюльен. Моя жена. Мой брат Арман.

Арман. Как? Вы поженились? По-настоящему? Проклятый Жюльен! Трагическая сцена, декорации меняются – хлопнул дверью, исчез, провалился в люк... В течение двух лет ни слуху ни духу. Какое спокойствие сразу воцарилось в доме. А где ты был? В Америке?

Жюльен. В Бельвилле. Давал уроки музыки. Но этот квартал не слишком-то музыкален.

Арман. Значит, пришел мириться с мамой? Идем, я все устрою.

Жюльен. Не думаю. Мы уходим.

Арман. Позволь, я все сделаю. Обещаю тебе почетную капитуляцию.

Жюльен. Благодарю, не стоит. Ты очень мил. Но мы уходим.

Арман. Тебе что-нибудь нужно? Меня вчера вечером, дружок, пообчистили. Ужасно не повезло! Пойду сейчас к маме, и через пять минут все будет улажено. Не вздумай уйти.

Жюльен (останавливает его). Нет. Я просто так заглянул сюда по дороге. Она занята. Все идет отлично. До свидания... Рад был тебя повидать. (Тянет за собой Коломбу.)

Коломба (вырывается и бежит к Арману). Не слушайте его, мсье. Он чересчур гордый. Он пришел, чтобы увидеть свою мать.

Жюльен (хочет помешать ей). Не смей, Коломба.

Коломба. У нас, мсье, маленький ребенок, а Жюльен уходит в армию. Он пришел попросить ее не оставлять нас.

Арман. Как так? Значит, ты не освобожден вчистую?

Жюльен. Нет. Я просто из-за консерватории просил отсрочку. Завтра уезжаю в Шалонский лагерь.

Арман. А птичка остается без гроша в кармане да еще с младенцем на руках? Ты об этом хотел сказать маме, да?

Коломба. Да, мсье. И так как она не пожелала нас принять немедленно, он решил уйти.

Арман. Вот болван! Идиот несчастный! Все такой же неисправимый! Дубина! Истукан! Настоящий гугенот! Должно быть, вы с ним очень несчастны, детка?

Коломба. Я люблю его, мсье.

Арман. В этом я не сомневаюсь. Мы все его любим. Но это не мешает нам понимать, что в жизни все гораздо проще, чем он себе воображает. Хорошо, что я пришел повытрясти из момочки деньжат, а то он зашагал бы – ать-два, ать-два – прямо в Шалонский лагерь спасать Францию. Прежде всего, старик, мы освободим тебя вчистую.

Коломба. Вот видишь, Жюльен!

Жюльен. Нет, спасибо. Не хочу.

Арман. Та-ра-та-та – та-та-та-та! Та-ра-та-та – та-та-та! Значит, тебе так нравится держать равнение да еще таскать на спине выкладку в шестьдесят фунтов? Вольному воля! Но то, что эта очаровательная дамочка одна в Бельвилле будет возиться с малышом да еще молочник не пожелает давать ей молочко в долг, – разве это тебе все равно? Значит, это не входит в наши благороднейшие правила? Тогда разреши действовать мне. Я сам ими займусь. Через пять минут эта нимфочка и ее младенец будут устроены. И ты с легким сердцем сможешь уехать охранять наши границы! (Входит в уборную мадам Александры, потом, не стучась, проникает в туалетную, весело выкрикивая.) Мадам маман, привет, привет!

Жюльен не шевелится.

Коломба (с восхищением следившая за манипуляциями Армана, подходит к мужу). Какой он милый! Он-то веселый. Видишь, как хорошо, что я с ним поговорила.

Жюльен (не шевелясь). Да. (Вдруг каким-то странным голосом.) Послушай, Коломба. Скоро ты останешься одна, без меня. Жизнь не такова, как ты думаешь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю