Текст книги "О красоте"

Автор книги: Зэди Смит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– К черту Бейли, – настаивал Леви. – Давайте выйдем из здания. Что скажешь, Майки, по рукам?

Майк скривил губы на сторону, как ныне действующий президент.

– Я не совсем уверен, что это сработает. Мне кажется, Кенди права и нас просто уволят.

– Что, всех сразу?

– Возможно, – сказал Майк.

– Знаешь… – Том как следует затянулся самокруткой. – Я тоже не хочу работать на Рождество, но, может, мы подумаем еще? Взять и покинуть здание, мне кажется, проигрышный вариант. Что если мы напишем письмо начальству? Поставим свои подписи и…

– Дорогие говнюки, – сказал Леви, держа невидимую ручку и изображая дурацкую сосредоточенность на лице шефа. – Благодарю вас за ваше письмо от 12-го числа. Клал я на вас с прибором. Дуйте на работу, мерзавцы. Искренне ваш, мистер Бейли.

Все рассмеялись, но смех был сдавленный, сникший, словно Леви насильно вытащил его из глоток своих коллег. Иногда он спрашивал себя, не боятся ли они его?

– Они тут деньги гребут лопатой, – сказал Том, сплачивая команду и вызывая гул одобрения, – неужели нельзя закрыться на один несчастный день? Да и кто в рождественское утро покупает диски? Идиотизм какой-то.

– Вот-вот, – поддержал Леви, и все замолчали, оглядывая пустынные задворки, мертвую зону, где не было ничего, кроме забитых упаковочным материалом баков и баскетбольного кольца, к которому не подпускали игроков. Мрачная перспектива возвращения к работе в ближайшие тридцать секунд усугублялась зимним, в розовых прожилках, небом, отмеченным ясностью негреющего солнца. Паузу прервал звук сдвигаемой щеколды запасного выхода. Том помог открыть дверь, думая, что это крохотная Джина, но на крыльцо вдруг вывалился Бейли, и Том отскочил на три ступеньки вниз.

– Извините, я не думал… – сказал Том, убирая руку с того места, где в дверь впились разукрашенные псориазом пальцы Бейли. Тот вышел, щурясь на солнце, как пещерный зверь. Фирменная бейсболка сидела на нем козырьком назад. Отверженность превратила Бейли в невероятного упрямца, держащегося за свои маленькие причуды. Это был его способ понять причину направленного на него презрения и в каком-то смысле им управлять.

– Так вот где моя команда, – сказал он в слегка аутичной манере, обращаясь к кому-то над головами собеседников. – А я-то думаю, что такое? Все пошли курить одновременно?

– Ну… да. – Том бросил окурок под ноги и наступил на него.

– Ваша привычка вас погубит, – мрачно изрек Бейли, не предупреждая, а предсказывая. – И вас погубит, милочка.

– Это осознанный риск, – тихо сказала Кенди.

– Что?

Кенди покачала головой и затушила свой Мальборо о бетонную стену.

– Итак, – начал Бейли, натянуто улыбаясь, – вы тут готовите против меня затвор. Слух такой прошел. Птичка на хвосте принесла. Затвор, значит. И вот я вас тут вижу.

Том с Майком недоуменно переглянулись.

– Простите, мистер Бейли, что вы сказали? – спросил Том.

– Затвор, говорю, вы тут замышляете. Плетете тут против меня. Ну я и пришел поглядеть, как это у вас получается.

–  Заговор, – сказал Том, еле слышно поправляя Бейли, чтобы самому понять, о чем идет речь. – То есть мятеж.

Леви, не разобравший вначале, в чем дело, услышав Тома, громко рассмеялся.

– Затвор, Бейли? Мы замышляем затвор? Это как?

Кенди и Майк прыснули. Том отвернулся и проглотил свой смех, как аспирин. Сияющее лицо Бейли, секунду назад предвкушавшего триумф, померкло от смущения и гнева.

– Вы знаете, о чем я. И политика магазина не изменится. Не довольны – милости просим освободить занимаемую должность. И никаких интриг. А теперь марш работать!

Но Леви продолжал смеяться.

– Это просто незаконно – мы не выводок куриц, чтобы держать нас под замком. Кое-кто из нас пригласил к себе подружек. Вот с подружкой на Рождество я бы затворился с радостью – вы бы тоже, Бейли, разве нет? Ну мы и хотели найти какой-то выход, чтобы никому обидно не было. Бросьте, Бейли, вы не можете удерживать нас в своем затворе на Рождество. Не можете.

Бейли пристально взглянул на Леви. Прочие ребята отступили, встав под дверной козырек и выражая готовность уйти. Леви твердо стоял на месте.

– Это не обсуждается, – сказал Бейли тихим решительным тоном. – Это распоряжение, ясно?

– Можно сказать? – Том сделал шаг вперед. – Мистер Бейли, мы не хотели вас сердить, мы просто думали, нельзя ли…

Но Бейли от него отмахнулся. В этом дворе никого больше не было. Только Леви.

– Ясно? Так решило высшее начальство – и точка. Это решение не изменится. Ты понял, Леви?

Леви пожал плечами и качнулся в сторону, показывая, что плевать он хотел на этот патовый расклад.

– Понял. И считаю, что это полная фигня.

Кенди присвистнула. Майк отрыл дверь запасного выхода и удерживал ее, поджидая других.

– Том и другие, за работу – быстро! – велел Бейли и почесал руку, оставляя на ней розовые, сочащиеся следы. – Леви, а ты погоди.

– Не только Леви, нам всем кажется… – храбро встрял Том, но Бейли снова поднял палец, чтобы он замолчал.

– Быстрее, пожалуйста. Настоятельская просьба – все по местам.

Том скорбно взглянул на Леви и последовал за Кенди и Майком. Дверь медленно закрылась, дохнув на голый бетон теплом магазина. Послышался лязг замка, эхом разнесшийся по двору. Бейли приблизился к Леви. Тот стоял с высоко сложенными на груди руками, но нависшее над ним лицо так поразило его, что он не смог удержаться от безостановочного моргания.

– Кончай – вести – себя – со мной – как нигер, – зашипел Бейли, ставя каждое слово на постамент, бросая их размеренно, как дротики. – Я вижу, как ты ломаешься, делаешь из меня идиота – вообразил, что ты самый черный, что чернее тебя эти парни сроду не видывали. Так вот что я тебе скажу. Я знаю, откуда ты, братец.

– Что? – сказал Леви, чувствуя, как от странного слова в его животе перекатывается свинец. Будто что-то врезалось во фразу на огромной скорости – никто и никогда даже в гневе так его не называл. Бейли повернулся к нему спиной и дошел до запасного выхода, печально свесив верхнюю часть туловища.

– Ты знаешь, что.

– О чем вы, Бейли? Почему вы так со мной говорите?

– Я мистерБейли, – сказал тот, обернувшись. – Я старше тебя, если ты не заметил. Как так яс тобой говорю? А как ты говорил со мной перед теми ребятами?

– Я просто сказал, что…

– Я знаю, откуда ты. Те парни ни черта не знают, а я знаю. Они скромные дети из пригорода. К ним в мешковатых джинсах приди – и ты уже крутой. Но я-то знаю, кем ты притворяешься, откуда ты хочешь быть. – Ярость Бейли снова сочилась ядом. Он уже взялся за дверь, но наклонился к Леви. – Потому что это я оттуда. Но я себя как нигер не веду. Следи за собой, парень.

– Что вы сказали? – Ярость Леви захлестывал гиблый страх. Он был мальчишка, а Бейли – мужчина, и этот мужчина говорил с ним так, как ни за что не стал бы говорить с другими ребятами. Кончился мир гипермаркета, где все они были семья и «уважение» входило в набор из пяти слов, определявших принципы поведения сотрудников и ежедневно писавшихся в комнате отдыха на доске. Бейли и Леви выпали из рамок законности, безопасности и приличий.

– Я сказал то, что должен был, и повторяться не намерен. Тащи свой черный зад в магазин и работай. И чтобы больше перед теми ребятами так со мной не разговаривал. Понял?

Леви демонстративно прошел мимо Бейли, гневно тряся головой и рыча себе под нос, миновал четвертый этаж, Кенди и Тома, не отвечая на их вопросы и преувеличенно хромая, словно его левый бок оттягивало ружье. Внезапно его движение обрело скорость и цель: он сдернул бейсболку и пнул ее ногой так, что она вылетела в балконную дверь и описала внушительную дугу, прежде чем прянуть вниз. Когда Бейли заорал ему вслед, спрашивая, куда это он направляется, Леви вдруг понял, куда он направляется, и показал Бейли средний палец. Через две минуты он был в цокольном этаже, через пять – на улице в собственной одежде. Спонтанное решение вытолкнуло Леви из магазина, теперь же, ссутулив его спину и замедлив его шаг, на него навалилась тяжесть последствий. Посреди Ньюбери Стрит он остановился и приник к ограде какой-то церквушки. На глаза навернулись жирные слезы, Леви вытер их серединой ладони. Черт, черт, черт! Он хлебнул холодного воздуха и прижал подбородок к груди. В практическом отношении это была катастрофа. И в лучшие-то времена, чтобы выпросить у родителей доллар, приходилось ужом извиваться, а теперь совсем хана. Зора говорит, он спятил, раз думает, что они разводятся, но что еще он должен думать, когда они даже не садятся друг с другом за стол? При этом поди попроси у одного пятерку – мигом отфутболит тебя ко второму. Иногда Леви взрывался: Так мы богаты или как? Мы живем в хоромах – почему я должен вымаливать десять баксов?

На уровне глаз Леви висел длинный, зеленый, еще не ссохшийся лист. Он сорвал его и начал методично превращать в скелет, отделяя от черешка полоски зеленой плоти. Ужас в том, что, если он не получит свои жалкие 35 долларов в неделю, у него не будет денег, чтобы сбежать в субботу вечером из Веллингтона, не будет возможности потанцевать с ребятами и девчонками, которым плевать на то, кто такой Граманаши, и на то, что Рембрат лох. Порой ему казалось, что только благодаря этим 35 долларам он еще чувствует себя полунормальным, полувменяемым, получерным. Леви поднял лист к солнцу, чтобы полюбоваться своим творением. Затем он смял его в зеленый влажный комок и бросил под ноги.

– Пардон, пардон, пардон.

Резкий французский акцент принадлежал высокому тощему парню. Он толкал перед собой вагонетку и пытался объехать замечтавшегося Леви. Тут же появилось еще с полдюжины ребят, галдящих, сгружающих огромные бельевые баулы, набитые добром и завязанные фонтанчиком а-ля рождественский пудинг. Теперь они развязывали их, являя миру CD, DVD, постеры и почему-то дамские сумки. Леви сошел с тротуара и наблюдал за ними, сначала рассеянно, потом с интересом. Кто-то из них нажал на кнопку стереомагнитолы, и летний – неуместный, но такой желанный в этот холодный осенний день хип-хоп хлынул на идущих мимо покупателей. Многие зафыркали, Леви улыбнулся. Эту композицию он знал и любил. Без труда вписываясь в музыкальный зазор между тарелками и барабаном – или что там за машина производит эти звуки в наши дни? – Леви начал кивать головой и наблюдать за суетой парней, движения которых отыгрывали исступленную партию басов. Обложки DVD выстроились в ряд, сложившись в лоскутное одеяло всевозможных цифровых оттенков: одна новинка скандально новее другой, каждый следующий диск нелицензионнее прежнего. Кто-то из парней развесил на вагонетке дамские сумочки, и этот парад цветов накрыл Леви волной радости, такой внезапной, такой сказочно своевременной, и поэтому мощной. Парни начали петь и перебрасываться шутками, как будто вопрос клиентов их не беспокоил. Разложенный ими товар был настолько грандиозен, что в дальнейшей рекламе не нуждался. Леви показалось, что он увидел прекрасных существ, пришельцев с другой планеты, совсем не похожей на ту, где сам он мыкался пять минут назад, – спортивных, пружинистых, черных, как уголь, беспечно шумных, невосприимчивых к косым взглядам бостонских дамочек, идущих мимо со своими глупыми собачонками. Братанов. В уме Леви всплыла фраза из утренней лекции Говарда, одинокая, дрейфующая в отрыве от унылого изначального контекста, – ситуационисты изменили городской пейзаж.

– Эй, тебе хип-хоп? Хип-хоп, да? У нас есть все, что хочешь, – сказал один из них, словно актер, ломающий затаенное недоверие зрителя. Он протянул к Леви длинные пальцы, и Леви тут же шагнул к нему навстречу.

6

– Мам, что ты делаешь?

Неужели это так странно – сидеть на высокой ступеньке, наполовину в кухне, наполовину в саду, с закоченевшими на холодной плитке ногами, и ждать зимы? Почти целый час Кики было хорошо: она слушала свист ветра, смотрела, как он пригибает последние листья к земле, – но вот явилась ее подозрительная дочь. Чем старше мы становимся, тем все больше наши дети хотят, чтобы мы ходили по прямым дорожкам с нейтральным, как у манекена, выражением лица, вытянув руки по швам, не глядя по сторонам и ни в коем случае не ожидая зимы. Тогда они будут спокойны.

– Мама, ты меня слышишь? Ветер просто штормовой.

– Доброе утро, детка. Мне не холодно.

–  Мнехолодно. Закрой, пожалуйста, дверь. Что ты делаешь?

– Не знаю. Смотрю.

– На что?

– Смотрю и все.

Зора грубо уставилась на мать, затем также внезапно потеряла к ней интерес и принялась открывать кухонные шкафчики.

– Ладно. Ты завтракала?

– Я поела, детка. – Кики упрямо обхватила колени руками – пусть Зора не думает, что мать у нее с приветом. Она сидела так неспроста и встанет тоже неспроста. – Неплохо бы приложить к саду руки. Вся трава в жухлых листьях. И яблоки никто не собирает, так они и гниют на земле.

Но Зора была к этому равнодушна.

– Что ж, – сказала она со вздохом, – сделаю себе тост и болтунью. Хоть в воскресенье-то я могу поесть болтунью? По-моему, я ее заслужила – на этой неделе я чуть не надорвалась в бассейне. Яйца есть?

– Правый дальний шкафчик.

Кики подобрала под себя ноги. И все-таки она замерзла. Ухватившись за тонкий резиновый край раздвижной двери, она подтянулась и встала. Бельчонок, которого она выслеживала, в конце концов распатронил сетчатый мешочек с жиром и орехами, приготовленный Кики для птиц, и теперь сидел там, где, по ее подсчетам, должен был оказаться полчаса назад – прямо перед ней, на плитке, подняв свой вопрошающий, дрожащий в северо-восточном ветре хвост.

– Зур, погляди на этого красавца.

– Не могу понять, почему нельзя класть яйца в холодильник? Кроме тебя, все спокойно это делают. Яйца должны быть в холодильнике, это как дважды два.

Кики закрыла раздвижную дверь и подошла к доске из пробкового дерева с прикнопленными счетами, открытками, газетными вырезками и фотографиями. Она стала рыться в бумажных слоях, заглядывая под квитанции, листая календарь. Все здесь как висело, так и висит. Вот картинка Буша-старшего с наложенной на лицо мишенью. А вот, в верхнем левом углу, гигантский значок, купленный на Юнион Сквер в Нью-Йорке в середине 1980-х: Я так и не смогла понять, что же такое феминизм. Я только знаю, что меня называют феминисткой всякий раз, когда я выражаю мнение, отличающее меня от половика [48]48
  Знаменитое высказывание Ребекки Уэст (1892 1983), английской писательницы, журналистки, литературного критика.


[Закрыть].На него когда-то что-то пролили, и цитата пожелтела, закудрявилась, скукожилась в своем каркасе из металла и пластика.

– Зур, а где у нас телефон того парня, спеца по бассейнам? Надо бы ему позвонить. Все у нас разваливается.

Зора тут же мотнула головой с озадаченной скукой.

– Фиг знает. Спроси у папы.

– Включи вытяжку, детка. Пожарная сигнализация сработает.

Зора снимала с крючка сковородку из висящего над плитой кухонного набора, и Кики схватилась за лицо, боясь пресловутой неловкости дочери. Ничего не упало. Заработала удобно громкая и нечуткая к тонкостям вытяжка, заполняя механическим фоновым шумом пустоты в комнате и беседе.

– А где все? Уже поздно.

– Леви, кажется, дома не ночевал. А папа, я думаю, спит.

– Ты думаешь? Ты не знаешь?

Они взглянули друг на друга. Зрелость всмотрелась в лицо юности, пытаясь пробиться сквозь лед бесцветной иронии, которую так старательно взращивали в себе Зора и ее друзья.

– Что? – воскликнула Зора с лукавой невинностью, уворачиваясь от этого цепкого вглядывания. – Я же не знаю, что там у вас творится, как вы там супружеские обязанности распределяете. – Она отвернулась и открыла створки холодильника, шагнув к его пещерному нутру. – Я в вашей мыльной опере не участвую. Хотите страдать – на здоровье.

– А никто и не страдает.

– Как скажешь, мам.

Зора достала тяжелый пакет с соком и держала его обеими руками – высоко и на отлете, как кубок победителя.

– Окажи любезность, Зур, не мути с утра воду. Я хочу прожить этот день без ругани.

– Как скажешь, говорю.

Кики села за стол и принялась буравить пальцем его край. Шкворчала и плевалась яичница, подгоняемая нетерпением Зоры, воняла раскаленная сковорода – вечное приложение к готовке, стоит только зажечь газ.

– А куда делся Леви? – весело спросила Зора.

– Понятия не имею. Я не видела его со вчерашнего утра. Он не пришел домой с работы.

– Надеюсь, он предохраняется.

– О боже, Зора!

– Что такое? Напиши мне список тем, которые мы больше не затрагиваем, – я буду знать!

– Думаю, он пошел в клуб. А может быть, и нет. Не могу же я запереть его дома.

– Да, мам, – ровно пропела Зора, утишая паранойю, успокаивая жертву унылого климакса. – Конечно, не можешь.

– Хотя бы в будни он здесь. Я сделала все, что в моих силах. Но я мать, а не тюремщик.

– Ладно, проехали. Где соль?

– Вон там, сбоку.

– Какие планы на сегодня? Йога?

Кики качнулась в кресле и обхватила руками колени. Из-за веса она прогибалась ниже, чем большинство людей, могла поставить на пол обе ладони.

– Нет, в прошлый раз я что-то там растянула.

– Знаешь, я не буду обедать. Сейчас я могу есть только один раз в день. Я собираюсь по магазинам, хочешь со мной? – вяло предложила Зора. – Мы сто лет этого не делали. Надо бы обновить гардероб. Я видеть не могу свою одежду.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Конечно, прекрасно. Лучше не бывает, – сказала Зора, печально оттягивая свою мужскую ночнушку. Поэтому-то Кики и боялась иметь дочь: она знала, что не сможет спасти ее от отвращения к себе. Она пыталась запрещать девчонке телевизор, и, насколько ей известно, помады и дамские журналы не пересекали порога их дома, но эти и другие меры предосторожности не дали ровным счетом ничего. Женская ненависть к собственному телу словно витала в воздухе, сквозила из всех щелей, проникала с грязью на ботинках, била в нос запахом газет. Оградиться от нее было невозможно.

– Магазины сегодня не для меня. Кроме того, мне надо навестить Карлин Кипе.

Зора оторвалась от своей яичницы.

– Карлин Кипе?

– Я была у нее во вторник, ей, кажется, нездоровится. Отнесу ей замороженную лазанью.

– Ты понесешь лазанью миссис Кипе? – переспросила Зора, направляя на мать деревянную ложку.

– Надо бы.

– Вы что, подруги?

– Вроде того.

– Ладно, – с сомнением сказала Зора и повернулась назад к плите.

– Что-то не так?

– Да нет.

Кики на долгий миг прикрыла глаза и ждала продолжения.

– То есть ты, наверное, в курсе, что Монти устроил на папу облаву. Написал в «Веллингтонском вестнике» еще одну гнусную статью. Он хочет читать свои подлые лекции и, представь себе, упрекает Говарда в том, что тот ограничивает его свободу слова. Удивляюсь, как этот господин еще не лопнул от ненависти к себе. Он не успокоится, пока антидискриминационная политика не заглохнет в колледже совсем. И возможно, пока папу не выгонят с работы.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь.

– Должно быть, ты читала не ту статью. – В голосе Зоры послышался металл. Год за годом они с дочерью вместе познавали силу ее крепнущего характера, его молодую мощь. Кики чувствовала себя оселком, о который Зора затачивала свою волю.

– Я вообще ничего не читала, – сказала Кики, отступая. – В последнее время я предпочитаю думать, что на Веллингтоне мир клином не сошелся.

– Я просто не понимаю, как можно носить лазанью людям, уверенным, что тебя пожрет геенна огненная.

– Конечно, не понимаешь.

– Так объясни.

Кики со вздохом опустила голову.

– Оставим это, ладно?

– Уже оставили. Зарыли, похоронили, насыпали курган. Как и над прочими темами.

– Как там твоя яичница?

– Цветет и пахнет, – откликнулась Зора тоном Берти Вустера и подчеркнуто села спиной к матери, придвинув стул к стойке для завтрака.

Несколько минут они молчали под плодотворное гудение вытяжки. Затем дистанционно ожил телевизор. Кики увидела (но не услышала), как по тропической улочке несется дикий табун парней затрапезного вида в переходящей от брата к брату спортивной одежде из более благополучных, чем их родина, стран. То ли танец племени, то ли переворот. Они тыкали кулаками в воздух и, кажется, пели. Затем экран мигнул, и возник новый парень, бросающий самодельную гранату. Камера проследила ее траекторию, показала взрыв, сотрясший пустой армейский джип, который и без того уже врезался в пальму. Мелькнул один канал, второй, наконец, Зора остановилась на погоде – пятидневном прогнозе с размеренно и неуклонно ползущими вниз цифрами. Из него Кики точно узнала, сколько еще ей осталось ждать: зима придет в следующее воскресенье.

– Как учеба? – закинула удочку Кики.

– Отлично. Похоже, мне понадобится машина во вторник вечером. У нас что-то вроде экскурсии – в «Остановку».

– В клуб? Будет интересно?

– Надеюсь. Мы идем туда с Клер.

Кики уже поняла это и молчала.

– Правда, здорово?

– Ты о чем? О прогулке на машине?

– Я о том, что ты ничего не сказала о моем поступлении к Клер, – пояснила Зора, обращаясь к телевизору. – Я бы не взяла ее класс, но знаешь, это важно для аспирантуры. У нее ведь есть имя. Конечно, фигня это все, но может сыграть свою роль.

– Да я и в голову не беру, Зур. Ты одна комплексуешь по этому поводу. Поступила – и отлично. Рада за тебя.

Их взаимная любезность фонила, как речь администраторов, заполняющих бланк.

– Я не хочу из-за этого мучиться.

– Никто тебе мучиться не предлагает. У вас уже было занятие?

Зора проткнула вилкой кусочек тоста и сказала, поднеся его ко рту:

– Только ознакомительное. Просто чтобы сориентироваться. Кто-то что-то читал. Состав довольно пестрый. Многие косят под Сильвию Плат. В общем, я особенно не волнуюсь.

– Хорошо.

Кики посмотрела через плечо в сад, и среди мыслей о воде и листьях и их взаимопереплетении в ее уме вдруг всплыли воспоминания лета.

– А помнишь, когда мы Моцарта слушали, там парень был, красивый такой. Он ведь читает в «Остановке»?

Старательно жевавшая тост Зора ответила углом рта:

– Может быть, не знаю.

– У него удивительное лицо.

Зора взяла пульт и переключилась на местный общественный канал. В студии сидел Ноам Хомский [49]49
  Хомский, Ноам Эврэм (род. 1928) американский лингвист и общественный деятель.


[Закрыть]. Он смотрел прямо в камеру и говорил, очерчивая в воздухе круги своими большими выразительными руками.

– Конечно, тебе не до таких вещей.

– Мам!

– Но любопытно ведь, что ты на это не смотришь. Ты думаешь о высоком. Удивительное свойство.

Зора прибавила Ноаму звук и наклонилась к экрану, навострив уши.

– Просто мне хочется чего-то… более умственного.

– В твоем возрасте я шпионила за парнями на улице, потому что они обалденно выглядели сзади. Мне нравилось смотреть, как у них все трясется и болтается.

Зора в изумлении взглянула на мать.

– Я ем, ничего?

Послышался звук открываемой двери. Кики встала. Ее сердце, необъяснимым образом переместившееся в правое бедро, билось свирепыми толчками и грозило свалить ее с ног. Она шагнула к коридору.

– Это из комнаты Леви?

– А того парня я видела. Совершенно случайно, на прошлой неделе на улице. Вроде бы его зовут Карл.

– Правда? И как он?.. Леви, это ты?

– Как он, я не знаю – он мне историю своей жизни не рассказывал. На вид отлично. Меня его манеры покоробили. Самовлюблен малость. Наверное, уличный поэт – это… – начала Зора и умолкла, видя, что мать бросилась навстречу ее брату.

– Леви! День добрый, детка. Я не знала, что ты здесь.

Леви надавил костяшками больших пальцев на опухшие от сна глаза и двинулся навстречу матери и ее облегченному вздоху, без сопротивления утонув в ее домашней груди.

– Детка, ты плохо выглядишь. Когда ты пришел?

Леви вяло поднял взгляд и снова зарылся в грудь матери.

– Зора, сделай-ка ему чаю. Бедняжка говорить не может.

– Пусть сам делает себе чай. Бедняжке следовало бы меньше пить.

Тут Леви оживился. Он вынырнул из объятий матери и направился к чайнику.

– Заткнись, а!

– Сам заткнись.

– Ничего я не пил. Я просто устал. Вернулся поздно.

– Никто не слышал, как ты пришел. Я, между прочим, волновалась. Где ты был? – спросила Кики.

– Да нигде особенно – так, встретил ребят, потусили. Пошли в клуб. Было здорово. А завтрак есть, мам?

– Как работа?

– Как обычно. Хорошо. А завтрак есть?

– Яичница – моя, – сказала Зора, нависая над тарелкой и придвигая ее к себе. – Где мюсли, ты знаешь.

– Заткнись.

– Детка, я рада, что тебе было весело, но на этом все. Следующую неделю по вечерам ты дома, договорились?

Защищаясь, Леви тут же скакнул по шкале громкости:

– А я никуда и не собирался!

– И отлично, потому что у тебя финальный тест на носу – тебе бы подналечь на учебу.

– Ой, слышь, мне надо будет уйти во вторник.

– Леви, что я только что сказала?

– Но я к одиннадцати вернусь. Это важно.

– Ничего не знаю.

– Нет, правда. Парни, которых я встретил, они… у них выступление. Я в одиннадцать уже буду. Это всего лишь «Остановка», я поймаю такси.

Зора вскинула голову, оторвавшись от завтрака.

– Э, это я иду во вторник в «Остановку»!

– Ну и что?

– А то, что я не хочу тебя там видеть. Я иду туда с классом.

– Ну и что?

– Ты в другой день пойти не можешь?

– Отвяжись, а! Мам, я в одиннадцать буду. И у меня в среду нет двух уроков. Чесслово. Все путем. Я вернусь вместе с Зорой.

– Нет!

– Да, – сказала Кики тоном, не допускающим возражений. – Тема закрыта. Чтобы оба были в одиннадцать.

– Что?!

По дороге к холодильнику Леви отпраздновал победу, всадив в воздух невидимые кинжалы, и по-джексоновски вильнул задом, поравнявшись со стулом сестры.

– Но это несправедливо! – воскликнула Зора. – Лучше бы я училась в другом городе!

– Ты все еще живешь в этом доме, и будь добра считаться с нуждами семьи, – сказала Кики, взывая к основе основ в надежде защитить решение, несправедливость которого она и сама про себя отметила. – Будет так, как сказала я. Ты пока не платишь здесь ренту.

Зора сложила руки в покаянной молитве.

– О, как ты добра, благодарю! Благодарю за то, что ты позволяешь мне жить в родительском доме!

– Зора, не заводи меня, я серьезно, даже не…

В кухню незаметно вошел Говард. Он был полностью одет и обут, мокрые волосы были зачесаны назад. Чуть ли не впервые за неделю Говард и Кики стояли в одной комнате, всего в трех метрах, и смотрели друг на друга, как два официальных, развернутых лицом, но никак не перекликающихся полнофигурных портрета. Пока Говард выдворял детей из кухни, Кики не торопясь разглядывала его. Теперь она смотрела иначе (побочный эффект разлада семьи). Был ли ее новый взгляд правдив, она не знала. Это был голый, разоблачающий тип зрения. Она видела все трещины и пробоины в броне его угасающей красоты. Она обнаружила, что даже самые нейтральные телесные черты мужа могут вызывать у нее неприязнь. Его тонкие, как бумага, кавказские ноздри. Его непропеченные уши с пучками волос, которые он старательно выпалывал, но которые все равно призрачно напоминали о себе. Единственное, что грозило поколебать ее решимость, это чистые временные слои Говарда, маячившие в ее уме: Говард двадцати пяти, тридцати, сорока пяти лет, пятидесяти одного года – ей было трудно отгородиться от этих образов, неуклонно держаться прямой колеи, сосредоточиться на последнем Говарде, пятидесятисемилетнем. Лжеце, отравителе жизни, чеканщике фальшивых чувств. Кики не дрогнула.

– В чем дело, Говард?

Он едва успел выпроводить упиравшихся детей из комнаты. Теперь они были одни. Говард быстро обернулся, Кики увидела его потерянное лицо. Он не знал, куда деть руки и ноги, где встать, на что опереться.

– Дело? – тихо переспросил он, одергивая свой джемпер. – Не знаю, о чем ты спрашиваешь. Я бы это так не назвал. Это не дело, это вся жизнь.

Ощущая силу своей позиции, Кики переплела сложенные на груди руки.

– Замечательно. Очень поэтично. Но боюсь, я не в лирическом настроении. Ты хотел мне что-то сказать?

Говард уставился в пол и разочарованно покачал головой, как ученый, не получивший долгожданного результата в ходе тщательно спланированного опыта.

– Ясно, – сказал он после паузы и пошел было к себе в кабинет, но у двери опять обернулся. – Может, наконец поговорим? По-человечески. Как старые знакомые.

Кики со своей стороны ждала, за что бы зацепиться. Момент настал.

– Не указывай мне, как себя вести. Я-то умею быть человеком.

Говард жадно взглянул на нее.

– Ну разумеется.

– Да иди ты нах!

В подкрепление своих слов Кики сделала то, что не делала долгие годы. Показала мужу средний палец. Говард был ошарашен. Он сказал рассеянно:

– Нет, так не пойдет.

– Ах, боже ты мой! Разве мы не прекрасно беседуем? Не общаемся, как ты и хотел? Ладно, Говард, иди в библиотеку!

– Как я могу говорить с тобой, когда ты такая? Это совершенно невозможно.

Он явно страдал, и Кики даже подумала, не поставить ли знак равенства между их отчаяниями, но вместо этого лишь сильнее ожесточилась.

– Что ж, мне очень жаль.

Внезапно она ощутила свой выпирающий из леггинсов живот и перераспределила на теле их эластичную ткань – маневр, который сделал ее защищеннее и собраннее. Говард положил обе руки на буфетный стол, как адвокат, произносящий заключительную речь перед невидимым судьей.

– Но обсудить, что будет дальше, необходимо. По крайней мере, нужно поставить в известность детей.

Кики хохотнула.

– Солнце мое, ты же у нас тут шеф-повар. Ты заварил эту кашу, а мы уж едим, что дают. Кто знает, чем ты нас еще удивишь? Никто этого не знает.

– Кики…

– Что? Что ты от меня ждешь?

– Ничего! – гаркнул Говард, но гут же взял себя в руки, понизил голос и сплел пальцы. – Ответственность на мне, я знаю. Но в то же время я имею право объяснить свою позицию… так чтобы было понятно… изложить, так сказать, свои мотивы…

– Не волнуйся, Говард, твоя позиция мне предельно ясна. Ты был сверху или снизу. Мы не в твоем колледже. Ты можешь не прятаться за слова?

Говард тяжело вздохнул. Он ненавидел, когда его тыкали носом в разницу между его академическим языком и так называемым личным языком его жены, но Кики постоянно сыпала соль на эту старую семейную рану. Она всегда могла сказать: мы не в твоем колледже– и это всегда была правда, хотя Говард ни за что бы не признал, что язык Кики эмоциональнее и ярче. Даже теперь – теперь! – их застарелый спор ощетинился в уме Говарда тысячью копий, готовясь выступить в новый поход. Говарду понадобилось чудовищное напряжение воли, чтобы повернуть эту армию вспять.

– Слушай, давай не… я хочу сказать, что… по-моему, мы сделали гигантский шаг назад. Весной казалось, мы это… не знаю… переживем.

Ответ вырвался из груди Кики, как выходная ария:

– Весной я не знала, что ты трахал друга семьи. Весной это была одна ночь с безымянной незнакомкой. Теперь это Клер Малколм, и это тянулось недели!

– Три недели, – еле слышно поправил Говард.

– Я просила тебя сказать мне правду, и ты солгал мне, глядя в глаза. Как любой стареющий веллингтонский козел своей придурочной жене. Не могу поверить, что ты так меня не уважаешь. Клер Малколм – наш друг. Уоррен – наш друг.

– Хорошо, давай это обсудим.