Текст книги "Христианский квартал (СИ)"

Автор книги: Юрий Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

  – База, я «Бета», приём. Квартал прошли. Чисто. Один. Один. Понял, ждём. – доносится сержантский бас.

  Где-то справа надрывно стонет раненый. Мат.

  – Кларк, добей его! – кричит Эдмонд, – Он меня уже достал.

  – Через десять минут сам загнётся. – флегматично отвечает тот, вскинув пулемёт на плечи одной рукой и второй ковыряясь в зубах.

  Невдалеке стоят вместе сержант, Ларсон, новичок и Велвет. Ты двигаешь к ним.

  – Я, по-твоему, ещё целых десять минут должен слушать, как он орёт?

  – Сам добей.

  Подходишь. Они стоят вокруг глыбы. К ней прислонился голубоглазый парень. Пуля попала ему чуть выше правой брови, камень потемнел от крови, та всё ещё сочится из дырки. Сержант и Ларсон решают, кто понесёт. Новичок молчит. Здоровяк Велвет курит.

  – Что с Питтом? – спрашиваешь ты.

  – «Четырнадцатый». – отвечает, хмуро покосившись, сержант.

  Ты идёшь дальше. Киваешь Герберту, тот сидит на стенке песочницы и, насвистывая, вставляет патроны в обойму. Глаз мозолит бессмысленная татуировка «DХ773» на правом запястье. Так и не разобрались ребята, к чему она. Может, столько народу Герберт положил, когда из его майоров турнули?

  Ладно, пусть его. Ты сворачиваешь к табовой аллеи. Надо быть начеку – где-то здесь ещё могут сидеть снайперы. Два глухих выстрела сзади, – и раненый замолкает.

  Несколько табов повалены, в двух местах зияют воронки, но в целом аллейка сохранилась неплохо. Вряд ли вы продолжите обход. В этом секторе матов, судя по всему, больше нет. Кстати, уже давно ничего не слышно справа и слева. Значит, "Альфа" и "Гамма" тоже свою задачу выполнили, либо... они уничтожены, но это вряд ли. А что сейчас в дальних кварталах, где другие группы, и вовсе не угадать.

  Через час сюда прибудут легионеры. Зарегистрируют выживших горожан, арестуют матов-одиночек, да прежнюю администрацию. Население запрягут на расчистку улиц, а сами займутся грабежом да местными бабами.

  Солнце, проглядывая сквозь листву, бьёт в глаза. Ты наклоняешься, взгляд упирается в маленький след ботиночка. След в пепле – значит, оставлен во время бомбардировки, не раньше. Ты смотришь по направлению. Меж двух рухнувших плит глубокая трещина с чернотой подземелья. Обратных следов нет, – значит... Ты быстро наступаешь на следик и воровато оглядываешься – не видел ли кто...

  Видел. Сзади стоит Пирс. Удивлённо глядит на тебя. Молча проходит мимо и, став у трещины, оглядывается.

  – Пирс, – слова нехотя слетают с потрескавшихся губ, – там только дети...

  – Может, дети... – растягивая слова, словно издеваясь, отвечает Пирс, – а может и не только дети...

  Щелчок затвора – он переводит автомат на «очередь».

  – Слушай, мы своё дело сделали, пускай с этим легионеры разбираются.

  – Сделали? Сделали, говоришь?

  Грохот очереди. Ствол подрагивает, изрыгая огонь в черноту расщелины. Приглушённый крик... Или показалось? Откуда-то вдруг слабость в ногах да шум в голове...

  – Вот! – кричит Пирс.

  Рвёт с груди гранату, кидает внутрь. Отпрыгиваешь – инстинктивно. Глухой удар, из расщелины вырывается пламя.

  – Вот теперь, – выдыхает Пирс, – сделали!

  Глядит на тебя воспалённым взглядом. Шатается и тяжело дышит. Отворачивается.

  – Ты просто псих, Пирс. – медленно и злобно проговариваешь ты, – Тебе лечиться надо.

  Он не отвечает. Затем, резко зашагав, уходит. Ты остаёшься.

  Края трещины осыпались. Еле заметный дымок выходит наружу. Глубокая, объёмная чернота расщелины гипнотизирует. «Надо подойти» – пульсирует на виске вена. Шаг... Дыхание сбивается. Дёргается кадык. Надо подойти. Чернота расщелины...

  Ты разворачиваешься и идёшь обратно. Апатия разползается по телу.

  Вертоплан уже приземлился. Огромные лопасти молотят воздух. Велвет и Ларсон несут Питта на носилках. Сержант жестом приказывает вам с новичком отнести труп голубоглазого парня. Новичок стоит перед ним, с отрешённым видом оперевшись на носилки. Автомат сполз до локтя. Неожиданно вскипает злость. Хочется ударить его.

  – Чего стоишь, дурак? – кричишь ты, – За ноги бери!

  Новичок вздрагивает и медленно нагибается. Вы переваливаете труп на носилки, поднимаете. Ты идёшь впереди, приближаясь к вертоплану...

  2.

  Полутёмная гарнизонная церковь. Отпевание. Яркие косые лучи из узких окон полосами высвечивают стоящие в ряд гробы. Десять. Четыре погибших у "Гаммы", два у "Альфы", один у вас (голубоглазый парень), и три легионера.

  Небольшой солдатский хор затягивает ирмосы покаянного канона. Отец Евлогий взмахивает кадилом. Тебе нравится отпевание. Красивая служба.

  "Упокой, Господи, души усопших раб Твоих" – поёт отец Евлогий. Солдаты крестятся. "Упокой, Господи, души усопших раб Твоих" – вторит хор. "Слава Отцу и Сыну и Святому Духу" – возглашает священник. Ты механически крестишься. "И ныне и присно и во веки веков. Аминь" – поёт хор. Ты кланяешься.

  Заупокойная ектенья.

  Отец Евлогий произносит имена погибших, читая по бумажке. Шёпотом про себя ты произносишь имена матери, отца, брата, Иса, Атта и других. Жаль, запамятовал имя голубоглазого... Интересно, как ему сейчас там? Когда-нибудь и ты будешь лежать вот так посреди церкви, и твоё имя отец Евлогий прочитает по бумажке. Или отец Пётр. Но лучше бы отец Евлогий.

  Батюшка возглашает вечную память. Не удержившись, тоже начинаешь петь: "Ве-чна-я па-а-мя-а-ать...". Поют все, даже Пирс – рваным тенором за твоей спиной. Слева басит, не попадая в ноты, Герберт. "Души их во благих водворя-а-а-а-тся, и память их в ро-о-од и род".

  Служба кончилась. Как быстро! Отец Евлогий вешает кадило на подсвечник и выходит «сказать слово», миряне обступают его. У отца Евлогия проповеди короткие и яркие, а у отца Петра наоборот, длинные и нудные. Ты вслушиваешься в слабый голос отца Евлогия, и одобрительно киваешь – ни слова о войне. Отец Евлогий понимает.

  Последние слова проповеди. Священник кланяется мирянам. Ты вместе со всеми кланяешься ему в ответ. Все начинают расходиться. Кто-то из легионеров подходит к отцу Евлогию, спрашивает о чём-то.

  Ты направляешься к выходу и по привычке задерживаешься у небольшого лотка. Ты всегда возле него останавливаешься, хотя ни разу ещё ничего, кроме свечек, не покупал. Не зная, зачем, скользишь взглядом по давно известным названиям брошюрок: "Иже во святых отца нашего Феофора Марсианского слова поучительные"; "Ганимедский патерик"; "Молитвослов"... Дальше лежат свечи – за одну, три и пять кредиток. Две иконки – Богородицы и Иоанна Воина, крестики, ценою в 7, 20 и 35 кредиток. За 35 хороший крест. Большой. Ты бы купил его, но больно дорог. Стой он хотя бы 25, ещё можно было бы подумать. Но крест действительно хорош.

  Кивнув храмовому дежурному Марку, ты крестишься и выходишь из церкви. На ступеньках ждут Пирс, Аманд, Кларк и Ларсон. Зовут в бар, помянуть Виктора (так, оказывается, звали голубоглазого). С вами увязывается ещё какой-то усатый хлыщ из "Альфы". Знакомый Ларсона.

  Бар рядом – прямо через дорогу. Место светлое, злачное, и в это время дня относительно спокойное. Зайдя, вы сдвигаете два розовых столика, – на всю компанию. Пирс делает заказ. Ты, как обычно, садишься боком к окну. Классные здесь окна, в баре – чуть ли не во всю стену. Справа видна церковь, слева – казармы, чуть дальше – космодром, а ещё дальше – стена гарнизона с двумя сторожевыми башнями.

  Приносят коробку конфет, стаканы и пять бутылок шилы.

  – Мы заказывали четыре. – отмечает Пирс.

  – Пятая в счёт заведения. – говорит бармен Вен, отставной солдат, – Вы, говорят, неплохо сегодня потрудились.

  – Спасибо, Вен.

  – Угощайтесь.

  И бармен, хромая и почёсывая пузо, отходит к стойке. Щёлкает пробка. Ты равнодушно наблюдаешь, как Аманд разливает по стаканам знакомую прозрачно-золотистую жидкость. Все садятся. Остаётся стоять только Пирс. Он начинает:

  – Мы знали Виктора немного. Это был лишь третий его бой с нами. Никто из нас не успел сойтись с ним достаточно близко...

  Ты смотришь на свою левую руку. Указательный и средний пальцы без ногтей. Уже два года как – так уж допрашивали маты на Гадане-17. Угораздило же попасть в плен. С тех же пор и все зубы у тебя стальные...

  – ...Виктор, как и все мы, пошёл на фронт, защищая интересы Родины и, отдал ради неё самое дорогое, что может отдать человек...

  Ты вспоминаешь дёргающийся ствол автомата Пирса, плюющий огнём в черноту расщелины. Ствол, так похожий на твой... Тот проклятый рейд на юге Ктака, та деревня...

  Пламя гудело и трещало, впиваясь в бревенчатые дома. Даже отсюда жара была страшная. Лейтенант вытер лоб, повернулся к тебе, приказал:

  – Рядовой – расстрелять.

  – Кого? – не понял ты.

  Лейтенант махнул в сторону крестьян и отвернулся. Ты растерянно сделал несколько шагов к ним и замер. Просто так пустить в расход 43 «мирных»... Такого тебе ещё не доводилось делать. Ты смотрел на них. Они на тебя. Женщины и старики молчали. Некоторые дети плакали. Позади полыхало здание сельуправы. Что поделать...

  Ты поднял автомат. Они молчали. Откуда-то издалека донеслась очередь. Люди вдруг стали падать, взмахивать руками, лица уродовали гримасы. Лишь секунду спустя «дошло»: стреляешь-то ты. Но палец крючка не отжал. Безразличие вдруг охватило, будто и не ты это, а только смотришь. Белобрысый мальчишка, лет десяти, вырвался и дал дёру по горящей улице. Ты развернулся, взметнул ствол и выстрелил. Второго выстрела не понадобилось.

  Груда человеческих тел. Маленькие красные ручейки стекаются в тёмные лужи. Отсветы пламени...

  Губы Пирса шевелятся. Глаза холодны и неподвижны, как у мертвеца.

  – ...он нормально сражался. Погиб в бою. Это честная смерть, и она не пройдёт даром.

  Ты смотришь на стаканы с жидкостью цвета пулемётных гильз и с нетерпением ждёшь, когда Пирс закончит.

  – ...мы отомстим. Мы победим. За Виктора! Помянем!

  Все вскакивают и хватают стаканы. Шила обжигает горло и разливается в желудке приятным теплом. На мгновение перехватывает дыханье. Ты берёшь с тарелки красную конфету и отправляешь её в рот. Садишься. Аманд тут же разливает всем по-новой. Пирс хватает стакан и даёт следующий тост:

  – За Питта! Чтоб скорей поправился и вернулся в наши ряды!

  За Питта пьют охотнее. Питта все знают. Питт хороший парень. Pittus religiosus, как его в шутку называет Ларсон. Да... Надо будет навестить его в лазарете. Заодно и Елену проведаешь.

  Тепло от шилы растекается по телу. Чувства чуточку притупляются, голова слегка тяжелеет, мысли текут медленнее, спокойнее. Ты вытягиваешь ноги и смотришь в окно. За окном проходит колонна военнопленных из городка, где вы были утром. Длинная. На ступеньки храма выходит отец Евлогий в одном подряснике. Смотрит на них. Скоро их посадят в транспортники и отправят в концлагеря... Холодно отцу Евлогию, наверно, в подряснике... Ветрено сегодня...

  Один мятежник неожиданно машет рукой священнику. Отец Евлогий благословляет его. Из храма выбегает отец Пётр. Что-то кричит отцу Евлогию, машет руками. Отец Евлогий молча кивает. Отец Пётр возвращается в храм. Отец Евлогий идёт за ним, но затем разворачивается и вдруг чётко и размашисто благословляет всех пленных и конвоиров разом. Некоторые кланяются в ответ. Отец Евлогий исчезает за дверью храма. Ты слышишь, как выругался Пирс. Он, оказывается, тоже наблюдает за этой сценой.

  – Да ладно, пускай, – возражает Ларсон, – Тоже ведь люди.

  Если бы вы сегодня прибыли в город хотя бы на пятнадцать минут позже, треть этих военнопленных успела бы вооружиться и собраться в группы сопротивления. И тот, кто махнул рукой, прося благословения, быть может, шмальнул бы тебя, когда ты полз к зданию. Но время, как всегда, выбрано точно. И это хорошо. Жаль только, дети не успели получше спрятаться.

  Интересно, что они там делали ночью? Видать, то был не простой детсад, а интернат для сирот. Таких теперь много. Трупов в здании не было. Кто-то успел предупредить персонал интерната. Незадолго до удара. Скрываться им пришлось уже во время бомбёжки, спрятались-то в разрушенном корпусе. То есть, как только вышли из здания, оно и взорвалось. От испуга часть детей разбежались по табовой аллее. Воспитатели не стали искать впотьмах, отвели, кого могли, в укрытие. А там уж, видно, криком, звали потерявшихся. Последним пришёл тот мальчик, что оставил след в пепле...

  Волны досады захлёстывают тебя. Пирс, чтоб его, зря он это сделал! Чего ради было убивать детей?! "Может, и не только дети!" Кто ж ещё? Будь там маты, они б выползли во время боя. Ну зачем, зачем? Легионеры переписали б этих детей и отправили в другие интернаты. Может, даже здесь оставили бы...

  – Ну что, Пирс! – окликает Ларсон, – Гони третий тост!

  Пирс встаёт.

  – Давайте выпьем за то, – проникновенно говорит он, – чтобы эта война поскорее закончилась, и мы все вернулись домой.

  Ты допиваешь свой стакан и злобно выдыхаешь воздух. Снова поворачиваешься к окну, бесцельно смотришь. Колонна уже прошла. Дорога пуста. Нет, вот взял и убил! Просто так! Ты вспоминаешь следик в пепле и гадаешь, сколько лет было тому пацану. Где-то восемь-десять.

  Это ты виноват – если б не торчал так долго над следом, а потом не топтал столь картинно, да ещё не оглядывался бы по-дурацки, – Пирс бы его и не заметил.

  Нет, ты здесь ни при чём: ты же говорил ему, что не надо, он не послушался, что ещё ты мог сделать? Ты не виноват. По дороге проезжают два танка. Нет, ты не виноват.

  Невольно вспоминается девушка на городской площади. Тонкие черты лица, застывший взгляд... Мертва! Безразличие пожирает тебя, убивает тобой...

  Нет, всё не так. У тебя самого погибла вся семья. Мать, отец, сорванец Дони. Что ты теперь можешь сделать? От тебя ничего не зависит. Таков мир. Надо реально смотреть на вещи.

  Ты делаешь глубокий вдох и вслушиваешься в болтовню парня из "Альфы", чтоб избавиться от мыслей.

  – ...ну а Гат, вы ведь знаете Гата, это наш гранатомётчик, так вот, жахнул прямо по несущей, дом обрушился и похоронил под собой с половину матов.

  – Ловко. – замечает Ларсон, – А нам вот сегодня матов пришлось выкуривать из детсада.

  – Да? – смеётся усач-"альфовец", – Ну и как?

  – Нормально.

  – Кому же дети помогали? Вам, или матам?

  – Никому. Детей не было. – размеренно произносит Пирс.

  Ты поражён. Не веришь своим ушам.

  Хотя нет, чему тут удивляться – убил по прихоти, а теперь скрыть пытается. Конечно, ведь за это орден не дадут, и за бутылкой шилы не похвалят. "Вот теперь сделали!" Нет, не работу он выполнял, иначе б не отнекивался сейчас. А – просто так. Со злобы своей. И тебе надо было не рассусоливать с ним, а чётко сказать: "У нас нет приказа уничтожать «мирных». Хочешь – поди к сержанту, он тебе то же самое скажет. А если попробуешь пальнуть, накатаю на тебя рапорт, и загремишь под трибунал, как Герберт". Вот тогда бы хрен он что сделал.

  А впрочем, что ты себя этим мучишь? Может, действительно, не было там никаких детей. Ну, оставил парень следик, да и ушёл потом куда-нибудь... А приглушённый крик почудился. Нервное. А на самом деле не было никакого крика. Если б ты подошёл всё же к расщелине, то убедился бы в этом. Пирс просто хотел тебя разыграть... Ты успокаиваешься и смотришь в окно.

  Открывается дверь храма, выходит отец Евлогий в стареньком поношенном плаще. Крестится на надвратную икону. Кланяется. Поворачивается спиной к храму и медленно спускается по серым ступенькам. Неторопливо бредёт обычной своей шаркающей походкой. Нет. Всё-таки они там были. Пирс бы просто так гранату не бросил. И этот его взгляд – такого не бывает, когда палишь по камням. Они там были. Слышали ваш разговор, молились, наверное, про себя... Эх, надо было тебе убедить Пирса по-другому...

  Господи помилуй!! Ты мотаешь головой, отбрасывая мысли. До чего ты дошёл, с ума сойти! Друга, который не раз спасал тебе жизнь, ты уже жалеешь, что не убил! И из-за кого? Из-за каких-то матовских выродков! Что он, в конце концов, такого сделал? Ну да, ошибся, нашло вдруг – ну, и не сдержался, бывает. И что? Нет человека, который жил бы, да не согрешил. Один Бог без греха. Неприятно, конечно. Но он ведь и сам уже раскаялся. Оттого и сейчас разговор замял. И эта девка – почему тебе её жалко? Может, она шлюхой была. Может, работала на мятеж. И мальчишка этот тоже, быть может, останься в живых, маньяком стал бы. Умерли они сегодня – значит, должны были умереть. И всё. Хватит думать.

  Ты оглядываешься по сторонам. Бар почти пуст. Возле стойки торчат два легионера, время от времени недовольно поглядывающие на вас. Легионеры вас недолюбливают. Из-за привилегий: что живёте вы не в казармах, как все, а в двухместных комнатах, что паёк у вас больше, что зарплата выше... Дураки, одним словом. У двери за столиком сидят трое пилотов в жёлто-серой форме. Время от времени гогочут, но в общем ведут себя тихо. В самом дальнем углу бара сидит какой-то хлыщ в штатском и молча пьёт дайн. Уже с час где-то так сидит. А больше в баре кроме вас и старика Вена никого. Все участвуют в операции на другом полушарии.

  У вас за столом как обычно. Кларк молчит. Он всегда молчит, редко что-нибудь скажет, всё только слушает. На том конце стола Пирс, Ларсон и парень из "Альфы" лениво спорят о какой-то ерунде. Тебе тоже хочется поговорить. Придумываешь, о чём бы спросить Аманда. Вспоминаешь:

  – Я и не знал, что ты умеешь играть на фалане.

  – Умею. Семь классов музыкалки.

  Вы молчите. Аманд говорит:

  – А ты верно снял пулемётчика. Вовремя. Если б не ты, он бы нас всех зажарил. Даже меня задело, – показывает пальцем на правое плечо, – пуля прошила бронежилет как бумагу. Уэрбиль – страшная штука.

  – А что не покажешься медикам?

  Аманд небрежно взмахивает рукой:

  – Не люблю помощников смерти. Да и рана-то плёвая. Сама заживёт.

  Вдруг Ларсон кивает тебе:

  – С тебя тост, дружище!

  Все оживляются. Ты тяжело подымаешься:

  – Давайте выпьем за то, чтобы этот тост не был последним.

  Ребята смеются и опорожняют стаканы.

  – Эй-эй-эй, что я вижу! – неприятно знакомый низкий голос от дверей бара. К вам направляются Герберт и Эдмонд.

  – Гуляете, а старых боевых товарищей совсем забыли!

  – Мы искали вас, да не нашли. – спокойно врёт Ларсон.

  Вы двигаетесь, Герберт и Эдмонд берут стулья и подсаживаются. Они и стаканы принесли, и Аманд наполняет их шилой. А тебе уже хорошо. Тяжесть сковывает члены, голова соображает туго, мысли чинно выстраиваются в ряд и медленно шествуют, как на параде, слева направо. Вот проходит знаменосец – мысль о том, что жизнь хороша. За ним идут два трубача – пара мыслей о том, что неплохо было бы ещё стаканчик пропустить. Следом вышагивает сержант с саблей – мысль о том, что завтра с утра опять на задание. После же маршируют по трое в ряд различные мысли о том, что Герберт дурак, что ты ещё не отчистил бронежилет, что давно уже не заглядывал Елене под юбку, что крест за 35 кредиток хорош, что твой правый локоть стоит в лужице шилы... Особняком шагает мысль-цифра 43. Ты усмехаешься и качаешь головой, "не-ет, проходи, знаю я тебя, я о тебе думать не буду, иди, давай, проваливай". Затем вдруг почему-то мысли останавливаются, и начинают спорить друг с другом, сержант орёт страшным голосом и размахивает саблей, трубачи трубят, всё мешается...

  Ты вздыхаешь и обводишь взглядом бар. Возле стойки по-прежнему стоят, как вкопанные, два легионера. Трое пилотов у двери все также о чем-то болтают. Хлыщ в штатском перестал пить и откинулся на стуле, уставившись на тёмную бутылку даина. Вен как обычно стоит за стойкой.

  Ты смотришь в окно. Бледное солнце клонится к горизонту. Скоро закат. По дороге шагает рота легионеров. Навстречу катит офицерский "Кан»охрт". И тут в голове возникает резкая, как выстрел, мысль: неважно, кем бы они стали или не стали, неважно, что они всё равно бы рано или поздно умерли, важно лишь то, что они не должны были умирать сегодня, сейчас, такими, какие они есть, вернее, были. И нечего сваливать с себя вину: это не мир такой, это вы его таким сделали. Это ты его таким сделал. Сегодня, завтра, вчера... А значит, Пирс здесь ни при чём. Это ты их убил. Ты их предал. И ничего не поделать с этой тоской. Ты смотришь и завидуешь Аманду, Ларсону, Кларку, которые знать ничего не знают про этих детей, живут, и могут не думать об этом.

  Какого же, собственно, тебя это мучает, а их нет? Они что, лучше, что ли? Вот Герберт 800 человек в расход пустил и сидит себе шилу спокойненько хлещет. Ты хоть на Ктаке приказ выполнял, а Пирс сегодня сам разорвал на куски десятка с два детей – и ничего. Ис-покойничек, тот ведь вообще зверем был – и ни даже малейших шевелений совести. А Эдмонд, насильник и мародёр, ещё делает вид, будто самый чистый! Почему же ты не можешь спокойно сидеть как они? Верно это всё от книг. Надо было меньше читать. Мерзкие пучки измаранной бумаги, чтоб они все сгорели!!!

  – Это Пирс убил детей? – вдруг тихо спрашивает, поднеся руку к лицу, Аманд.

  – Что? – ты аж подскакиваешь на месте.

  – В здании никого не было, но видно было, что покинули его перед ударом. Значит, далеко уйти не могли. После боя ты и Пирс пошли в аллею, там потом рвануло. Вернулись вы порознь. На тебе лица не было. Будь это маты, ты б не нервничал. Но ты-то вряд ли бы сделал без приказа. Значит, Пирс?

  Аманд берёт стакан с остатками шилы и допивает.

  – Кто ещё знает? – тихо спрашиваешь ты.

  Аманд медленно поворачивается к тебе, ваши взгляды встречаются:

  – Все.

  Ты усмехаешься и качаешь головой. Тягучая мутная волна опьянения возвращается. На душе вдруг почему-то становится муторно и скверно, будто кто-то плюнул.

  – Ох, друзья мои, – говорит Герберт, опустошив стакан, – что-то вы прям будто гнушаетесь мной – за год ни разу не пригласили на выпивку.

  – Да нет, что ты, Герберт... – вяло начинает Ларсон.

  – А это потому, Герберт, – перебивая Ларсона, неожиданно отвечаешь ты, – что ты скотина. Мерзкая, подлая скотина.

  – Почему же это я – мерзкая подлая скотина? – помолчав, добродушно спрашивает Герберт. Пирс и Ларсон делают тебе знаки прекратить разговор. Но тебе наплевать.

  – Потому, Герберт, – медленно, словно передразнивая его, отвечаешь ты, – что ты не свой, не наш. Вот сейчас ты сидишь с нами, трепешься, шилу пьёшь, а завтра прикажут тебе нас расстрелять, и расстреляешь – без капли жалости. Не так ли?

  – Так. – отвечает, смеясь, Герберт.

  Недобро он как-то смеётся. Сам вроде скалится, а глаза холодные, злые. Но тебе плевать. Смеясь (отчего-то становится вдруг очень смешно), ты продолжаешь:

  – Да тебе, Герберт, если прикажут, ты, поди, и себя прикончишь, а? Без капли жалости?

  – Всяко может быть.

  Только вы с Гербертом улыбаетесь, остальным не до смеха – ишь как зыркают, напряглись...

  – Ребята, давайте-ка лучше выпьем. – говорит Пирс, поднося бутылку к стакану Герберта, но тот останавливает её рукой и наклоняется в твою сторону. Ты замечаешь, как Пирс взглядом делает знак Кларку, чтобы они с Эдмондом сдерживали Герберта, когда начнётся драка. Кларк еле заметно кивает. Тебя, видимо, Пирс и Аманд возьмут на себя. Ты усмехаешься – дураки.

  – Правду ты сказал, друг мой. Однако ответь-ка мне, – Герберт называет тебя по имени, – а ты меня, если прикажут, разве не пустишь в расход-то?

  – Пущу. – ехидно ухмыляешься ты.

  – Тогда и ты, получается, скотина?

  – Нет, я – человек. Потому что мне тебя будет жалко.

  – Да неужели? – теперь смеётся Герберт.

  – Да-да. – заверяешь ты.

  – А что мне с этой жалости твоей, а?

  – Не знаю.

  Ты смотришь в окно. Солнце уже опустилось за горизонт. Последние лучи высвечивают маленький золотой куполок церкви. От серого заката осталась лишь узенькая полоска вдалеке. Сумерки спустились на гарнизон.

  – Не знаю, – повторяешь ты, – но пока хоть капля жалости есть во мне – я человек.

  Герберт вздыхает:

  – Чисто проповедник... Ну а сегодня, скажем, пулемётчика-мата тебе жаль было? Только честно.

  – Нет.

  – А Виктора нашего, а? Только честно.

  – Нет.

  – Ха! Так кого ж тебе жаль?

  Ты молчишь.

  – Детей жаль. – Краем глаза ты видишь, как Пирс хмурится и бросает на тебя короткий взгляд исподлобья и все за столом вроде как напряглись.

  – Каких детей? – не понимает Герберт.

  – Да ему несколько лет кучу «мирников» пришлось порешить на усмирении. -скороговоркой выговаривает Эдмонд. Мерзавец. Откуда он это знает? Ах да, ты ведь сам когда-то навеселе орал об этом на весь бар. Досада.

  Кларк наливает себе в стакан шилу. Парень из "Альфы" зевает и чешет затылок. Ларсон равнодушно смотрит в окно. Пирс не сводит с тебя тяжёлого взгляда.

  – А, не жалей! – Герберт улыбается, – Я вот восемьсот штук порешил, и не жалею! Они враги. Все враги, и нет ни детей, ни женщин, ни стариков. Настоящий воин всегда прав. Запомни это, и расслабь голову. Знаешь, когда я ещё майором ходил, нам как-то попался один мат-снайпер. На прикладе его винтовки было 17 зарубок – очень даже неплохо. Угадай-ка, сколько ему было лет? Ни за что не догадаешься. Десять. Тихий такой, грязный мальчонка, таскался всюду со школьным рюкзачком – кому какое до него дело. А в рюкзачке-то – разобранная снайперка и два рожка патрон. – Герберт наклоняется и, глядя тебе в глаза, чеканит: – Я его собственноручно удушил. – немного молчит, – Если хочешь победить – забудь о жалости.

  Молчание за столом.

  – Понимаешь, – Герберт называет тебя по имени и наклоняется ещё ближе, так видно даже, как подрагивает его левое веко, – у человека должна быть устойчивая система координат. Тогда его жизнь будет осмысленна. И не только жизнь, но и смерть – если он, исходя из этой системы, примет её. А ежели таковой системы у человека нет, то он долго, во всяком случае, здесь, не протянет. Не знаю, кто так устроил, но у человека всё должно быть осмысленно – только в этом случае он останется человеком, а не из-за какой-то телячьей жалости.

  Герберт берёт бутылку и наливает в стакан шилу. Смотрит на тебя и говорит:

  – А про остальное – забудем.

  – Забудем. – соглашаешься ты. Герберт опрокидывает в себя стакан.

  – Что-ты загибаешь. – неожиданно говорит молчаливый Кларк, – В десять лет он и поднять-то винтовку вряд ли смог бы, не то что стрелять из неё.

  – Она была вполовину легче обычной и немного меньше. На заказ сделана. Но работала ничуть не хуже стандартной. Впрочем, если хотите, могу вам ещё кое-что рассказать.

  – Да, давай Герберт, – просит Пирс, и Эдмонд добавляет: – Про татуировку расскажи.

  – А, про наколку-то? Ладно.

  Герберт откидывается, достаёт именной портсигар, вытаскивает сигарету, закуривает, кряхтит, готовясь к рассказу. Начинает:

  – Давно дело было, в самом начале Мятежа. Вы-то все тогда ещё со школьными рюкзачками таскались. А я уже лейтенантом ходил. Необстрелянный, конечно, только из Академии. Сюда же, кстати, меня направили, в смысле, в этот сектор галактики. Тогда матовская заваруха только начиналась. Да, времечко то ещё... Линия фронта гуляет, как вздумается, какие планеты верны, какие восстали – толком неясно. Служить мне довелось на патрульном крейсере "Звезда". Команды всего-то 20 человек. Капитан был толковый – Рон Даз, Царствие ему Небесное.

  Герберт ненадолго замолкает, покачивая головой. Ты замечаешь, что у глаз его появляется новое, глубокое выражение. Затянувшись, он продолжает:

  – Офицерья на "Звезде" было выше крыши, как и везде в космофлоте. Майор Орфер, майор Керкес, да ещё два лейтенанта кроме меня. Биологом на крейсере служила Анна Катар. Молоденькая такая. Каштановые волосы, зелёные глаза, тонкие черты лица... Знаете, такая англо-саксонская красота, как в древних фильмах, если вы видели... А ну брось лыбиться, Эдмонд. Не было у нас с ней ничего. К сожалению...

  "Надо же", – удивляешься ты, – "Герберт когда-то любил! Совсем как живой".

  – С майором Керкесом романы она крутила. А я, чем пуще сох по ней, тем крепче зуб на него точил. Глупо, конечно, а что сделаешь – молодость. Впрочем, довольно об этом.

  И вот, значится, такая приключилась история: напоролись мы как-то аж на четыре матовских штурмовика зараз. Бой был – не приведи Господи, насилу отбились. Старику Дазу спасибо. Но потрепали нас конкретно. «Переходник», навигация, тормоза, связь – всё полетело. Корабль тупо нёсся в пространстве, как консервная банка. Даз решил, пока не поздно, свернуть к ближайшей звёзде, да сесть на какую-нибудь планетку, как получится. А что делать?

  Ближайшей звездой оказалась DХ773. – Герберт вдруг запнулся, и перешёл на скороговорку: – У неё было три планеты, одна кислородная. И мы, в общем, сели, починились, потом на базу вернулись, получили ордена. А я вот на память наколку себе сделал – молодость, понимаете ли. Вот и весь секрет.

  Он замолчал.

  – Эй, Герберт, хорош издеваться. – внушительно выговаривает Аманд, – Нормально расскажи, что там было.

  – Да, как там с этой цыпочкой... англо-саксонской? – поддакивает Эдмонд.

  Герберт усмехается, прикрывая глаза рукой с синим номером.

  – Ладно. Решили садиться на второй от DХ773 планете. Мы все разместились на двух спасательных ботах и отделились на орбите. Капитан Даз остался на "Звезде", надеялся посадить по атмосфере без тормозов.

  У ботов шансов было побольше. Я оказался в первом, вместе с Керкесом, Анной, доктором Нуном, техником Ахо и пятью солдатами. С посадкой нам не повезло – грохнулись о скалы, от удара двигатель накрылся. Помню вспышку на горизонте сквозь серое марево, – не удалось Дазу погасить скорость. Второй бот должен был сесть где-то в пустыне на другой стороне этой безымянной планеты. Связь с ними установить нам не удалось.

  Кислорода в атмосфере хватало, чтобы ходить без скафандра. Это снимало проблемы воздуха и воды. В остальном же планета была мерзкая. Кругом скалы, да пустыни, никакой органики, дня и ночи даже толком нет – всё время одна и та же серая пелена. Средняя температура – плюс пятнадцать по Цельсию.

  Еды в боте при скромном рационе от силы хватало на месяц. Надо было как-то выкручиваться. Никто искать нас не будет – на базе мы все уже числились мертвецами после потери связи.

  Анна сказала, что во время посадки мельком видела за несколько километров к югу что-то похожее на старую станцию.

  К боту прилагался двухместный реацикл. Какой-никакой, а транспорт. Керкес автоматически стал главным. Он-то и отправил нас с Анной в разведку – я ведь младший офицер, а она единственная видела ту станцию.

  Даже для вас, думаю, понятно, что могла значить такая находка. Там и межзвёздный передатчик, и пища, и детали для ремонта двигателя – спасение, одним словом.

  Мы выехали немедленно, нас все провожали. Помню, тронуло меня это. Хороший был момент, светлый. Ну а для меня тогда, естественно, важней всего казалось остаться с Анной наедине, хоть и сидел я к ней спиной.