Текст книги "Христианский квартал (СИ)"

Автор книги: Юрий Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

– Наконец-то! – радостно воскликнул я.

И отрёкся.

А слева, на обвинительском месте, сидит двоюродный брат Ахад. Помню, как чудесно он пел на моём двадцать пятом дне рождения ещё в той, блаженной жизни, когда правил отец, а я был всего лишь наследным принцем.

– Пусть выйдет тысячник Охтор! – выкликает Ахад.

Скольких же пришлось отправить тебе на смерть, братец, чтобы чистый голосок превратился в этот скрежет жерновов?

* * *

Тот день выдался пасмурным. Я думал, что запомню его до мелочей, а теперь вот даже не могу сказать, какое тогда было число. Где-то в начале осени. Колеи развезло от недавних дождей. Скачущие лошади гвардейцев вздымали брызги грязи. Несколько капель попали мне на манжеты. Из дворца мы выезжали очень поспешно, и я не успел переодеться в походное. Отец был очень возбуждён.

– Это за Синим Бором, – сказал он мне. – Уже недалеко.

* * *

Тысячник Охтор опустился на колени перед судьями и коснулся лбом пола. Расшитый мундир совсем не идёт к его крестьянскому лицу. В прежние времена никто бы не дал чин тысячника простолюдину. Землян больше нет, а до порядка в обществе ещё ой как далеко. Что ж, мутная вода не вмиг делается чистой.

– Чтобы пробраться к Их бывшему Величеству мне пришлось потерять троих людей, – Охтор говорит тихо, даже с первых рядов зрители вытягивают шеи, прислушиваясь. – До ареста Их бывшее Величество возглавляли сопротивление, и потому я получил приказ освободить наследного принца из лап землян...

* * *

За Синим Бором лежало огромное железное яйцо, на треть зарывшись в землю, и оставив длинную борозду на поле. Вокруг него копошились солдаты, одни откапывали находку, другие обтёсывали срубленные деревья, готовя полозья.

Отец пошёл к Хило и распорядился о том, чтобы диковинную добычу перевезли в крепость.

А я с досадой смотрел на их суету и думал: "ну, железное яйцо с неба упало. Ну и что? Из-за этого нужно было нестись сюда сломя голову?" Жаль было испачканных манжетов.

Вечером находка лежала во дворе цитадели, а вокруг копошились фигурки мастеровых.

– Ваше Величество, никто не может вскрыть скорлупу, – докладывал Хило. – Она очень прочна.

– Если обычное яйцо бросить в огонь, скорлупа треснет, – ответил отец. – Пусть готовят большой костёр.

Когда железное яйцо было объято пламенем, мастеровые вдруг задрали головы и начали тыкать пальцами вверх. Мы с отцом подняли взгляды и увидели, как с неба падает большая железная бочка. Она зависла в воздухе над площадью, что-то спереди у неё загремело, и мастеровые стали валиться наземь, истекая кровью.

* * *

– Их Величество приняли меня наедине, – бормочет коленопреклонённый Охтор. – И удостоили большой чести и внимания. Но отказались покидать дворец и просили передать, что сопротивление бессмысленно и что все мы должны расходиться по домам...

– Настоящее предательство! – выкрикнул обвинитель. – Бывший наследный принц не только бросил нас, но и перешёл к землянам, призывая подчиниться захватчикам. Все слышали это в публичных речах, но многие думали, будто земляне его заставляют. Свидетельство тысячника Охтора показывает, что те же мысли бывший император высказывал и наедине, и что, когда выпал шанс вернуться к своему народу – он отказался! Ну, что вы на это ответите? – процедил Ахад, оборачиваясь ко мне.

– Скажи что-нибудь в своё оправдание, – просит Керкер.

Я посмотрел на судей и сказал:

– Моему поступку нет оправдания.

Кажется, даже Ахад смутился.

В зале повисла тишина. Наверное, они ожидали продолжения речи, но больше мне сказать было нечего.

* * *

Я стоял рядом с отцом в южной башне. Мы наблюдали, как железная бочка опустилась на землю и из неё повыскакивали человечки в диковинных костюмах и с палками в руках. Одни бросились к костру и начали оттаскивать горящие брёвна, другие же встали полукругом, тыча в разные стороны чёрными палками.

Хило доложил, что лучники готовы, и отец кивнул.

Через минуту со стен и башен на чужаков обрушился дождь стрел. Кажется, двое из них выжили и стали стрекотать палками. Там, куда они ими тыкали, лучники падали замертво. Ещё несколько стрел – и чужаки замолчали.

– Что это за морок? – воскликнул я.

Отец же посмотрел на небо, нахмурился и велел мне:

– Возьми брата и уезжайте из города. Немедленно. Хило!

– Да, Ваше Величество!

– Сопроводи.

Это было последнее слово отца, которое я слышал. Уже потом нам рассказали, что спустилось много бочек с неба, и вся гвардия полегла, и внутренняя охрана, и отец, и дядя Ор, и множество простолюдинов. Так началась оккупация.

* * *

Я гляжу в зал, на красавицу Марутши. Отец собирался дать мне её в жёны. Она сидит рядом с Вильяной, женой Ахада. На обеих платья с земными фасонами – до оккупации таких не носили. И секретарь записывает стенограмму земной авторучкой.

Землян изгнали, но их влияние осталось.

Сколь ни призрачна была моя власть, но при мне в императорском суде такого непотребства не было.

Впрочем, теперь я уже не в том положении, чтобы давать указания.

* * *

Впервые я увидел землян, когда меня арестовали. Со мной встретились двое главных. Выглядели они почти как люди, только глаз у них всего двое, да тело почти без волос. Нижнюю половину лица загораживали прозрачные намордники, а голос их – неживой, монотонный, – шёл из груди.

– Садитесь, Ваше Высочество, – сказал мне тот, что с белым лицом.

Я остался стоять. Подчиняться простолюдинам – последнее дело.

– Ваш отец погиб, – заговорил второй, с чёрным лицом. – Мы сожалеем об этом. Произошла ошибка. В наших общих интересах её исправить. Мы предлагаем вам стать императором и признать власть Земли над вашей planeta. Так война прекратится и в Сиезе снова будет порядок.

– А зачем это вам? – спросил я.

– Мы хотим изучать вас, – снова вступил первый. – А изучать лучше в естественной среде.

– К чему же тогда было нападать на нас и разрушать эту среду?

Белый землянин ответил не сразу. Он долго смотрел на меня, а потом изрёк:

– Мы не собирались нападать. Произошла ошибка. Теперь мы её исправляем. И вы нам в этом поможете.

– Вы враги моего народа и убийцы моего отца. Я не буду помогать вам ни в чём.

– Воля ваша. Только не забудьте про них.

Чёрный бросил на стол передо мною стопку листов. Там были имена и лица. Керкер, Ахад, Вуор, Хило, и многие другие, все главы сопротивления и все, кто мог бы их заменить – весь цвет Сиеза.

– Мы знаем место нахождения каждого, – продолжал землянин. – После вашего окончательного отказа все они будут убиты. Сегодня же. Но если вы согласитесь сотрудничать, мы сохраним им жизнь.

– И свободу действий?

Вот этот момент. Момент предательства. Если начинаешь торговаться, то значит, вопрос уже только в цене. Внутренне ты готов продаться. А значит, уже продался.

* * *

Я стал императором, а они не стали трогать глав сопротивления. За рекой земляне устроили своё представительство. Три месяца спустя, когда я отдыхал в дальнем поместье, ко мне пробрался Охтор.

Ни он, ни те, кто послал его, и никто в Сиезе кроме меня не знал и не знает, что земляне могли следить за кем хотели, будучи невидимы. Любое моё слово им было известно. Поэтому я говорил:

– Передай брату, что война закончилась. Я признал над собою власть Земли.

Я не мог ни одним словом выдать своих подлинных мыслей. Только знаком. Но эта деревенщина даже не понял, что если император прислуживает ему за столом, то это честь не гонцу, а знак поддержки тем, кто его послал и их делу. Впрочем, стоит ли винить Охтора? От меня ведь ждали чего-то посущественнее знака.

* * *

– Последнее слово, – объявляет Ахад, глядя на меня. – Вам есть, что сказать суду?

– Да. Я прошу пощадить всех, кто при оккупации работал во дворце. Видит Бог, они подчинялись вынужденно. Каждый день я чувствовал, что они ненавидят и презирают мой поступок. И как только началось восстание, они поспешили к нему присоединиться. Они – не предатели. Я прошу о снисхождении к ним.

– Брат, есть ли тебе что сказать о себе самом? – Керкер опять пытается бросить мне соломинку.

Но её нет, соломинки. Я качаю головой:

– Об этом надлежит говорить не мне, а вам.

* * *

Однажды земляне ответили на мой вопрос о вторжении.

– Просто несчастный случай, – сказал белый. – Над вашей planeta уже давно висит наша stanciya. Жена и сын её начальника однажды вылетели в kapsula. Сломался dvigatel и kapsula упала. Оказалась у вас. Начальник пытался спасти их. И превысил свои полномочия.

– И как, спас?

– Нет.

– И что с ним стало?

– Зачем вам это знать? – белый, кажется, был удивлён.

– Я тоже хочу вас изучать.

Земляне засмеялись.

– Для начала захвати нашу планету, – сказал чёрный.

Я ничего не ответил. Препираться с простолюдинами – последнее дело.

* * *

А по ночам мне снился трон в крови. Я знал, чья эта кровь. Моего отца.

– Что же вы трон-то не вымыли? – спрашивал я, оборачиваясь к распорядителю церемоний.

– Простите, Ваше Величество, – безликий распорядитель склонялся в поклоне. – Виновные будут наказаны. Но обряд уже начинается. Готовьтесь принимать чествования.

И я, вздохнув, садился на трон, чувствуя его холод, и выпрямлялся, наводя на лицо величественное выражение, и опускал ладони на липкие подлокотники...

* * *

Шли годы. Я чувствовал, как земляне слабеют. Точнее, слабеет их присутствие на Сиезе. Сама-то земная империя, наверное, оставалась столь же могучей, но внимание её переключилось на что-то иное, лежащее далеко за пределами нашего мира. Мне было приятно надеяться, что на очередной "planeta" им попался орешек покрепче нашей армии. Хотя, быть может, причины совсем невоенные.

И вот, наконец, три дня назад, когда загремели взрывы за рекой, я понял, что началось, и сердце моё ожило. Я улыбнулся и повелел созвать всю дворцовую стражу.

– Идите! – сказал я им. – Пока не поздно, примкните к восстанию. Убивайте столько двухглазых, сколько сможете!

И вспыхнули взгляды, и, наверное, в первый и последний раз гвардейцы посмотрели на меня как на своего императора. Лишь капитан их возразил:

– Жизнь Вашего Величества в опасности...

– Поверь, со мной не случится ничего такого, чего бы я не заслужил. Выполняйте приказ!

Так я остался один в тронном зале. Встал у окна и смотрел на столбы дыма, темневшие с той стороны реки. А потом пришёл Керкер и принял моё отречение.

* * *

Свидетели заслушаны, последнее слово произнесено, судьи ушли совещаться. Я смотрю перед собой и жду приговора.

В тот день, когда я заключил сделку с землянами, я верил, что это единственный путь ко дню победы, и когда день победы наступил – со взрывами и дымом за рекой, – я знал, что он столь же неразрывно связан с днём моего суда.

Все десять лет, среди всеобщей ненависти и презрения, я верил в связь этих трёх дней, трёх событий.

Но как сказать об этом? Оправдываться: "я это сделал, чтобы спасти вас", и услышать в ответ: "лучше бы мы погибли, чем иметь такое пятно позора на нашем роде"? У них ведь своя правда, и это хорошая правда, ради того, чтобы она была у них, я и взял на себя грех. А мою правду понять можно лишь оказавшись на моём месте. Да и меня-то она не убеждает.

Ни дня не прекращало терзать сомнение – а что, если это лишь оправдание моей трусости? Быть может, откажись я тогда, и земляне всё равно не смогли бы убить тех, кто теперь меня судит? Или, если бы и смогли, то нашлись бы другие вожди, которые освободили бы Сиез?

Я никогда этого не узнаю.

Я жду приговора. Я очень устал. Я приму всё, что определит суд.

И со мной не случится ничего такого, чего бы я не заслужил.

Сложноструктурированные органические объекты

   Фаза покоя. Сенсоры чувств растекаются в пространстве, восстанавливая объём, суммируя информацию. Телесная ткань остывает.

   Левый собирает данные. Правый суммирует.

   Сложноструктурированные органические объекты присутствуют. Оба: причинный и следственный. Ландшафт стабилен.

   Равновесие.

   Интенция следственного объекта склоняется к контакту.

   Левый готовится. Правый готов.

   Активный органический объект приближается. Предконтактная фаза (малый контакт).

   Левый вступает в соприкосновение. Правый – вслед за ним.

   Фаза контакта. Тепло в левом. Тепло в правом. Органика напрягается, источает симбиотический жар, напаяет телесную ткань питательными веществами.

   Сначала немного. Потом гуще, обильней.

   В левом, в правом – поровну. Жар нагнетается. Чувства бегут быстрее. Вкус ярче. Сладость. Сильнее! Сильнее! Алмазная возгонка. Воронки раскрываются, сплетаясь в узоры. Пьянящая тяжесть. Сенсорные ячейки – их всё больше, больше – растут, набухают гроздьями, семьями. Минорная кислинка дополняет букет, оттеняя восторженную ритмику свободы.

   Фаза покоя. Сеанс кормления окончен. Восприятие возвращается к созерцанию, сладость тает. Контакт позади. Следственный органический объект вне. Тепло постепенно покидает телесную ткань вместе с разлетающимися сенсорными ячейками. По мере разлёта возрастает объём данных.

   Левый изучает. Правый делает выводы.

   Внутри причинного объекта обнаружены динамические деструктивные изменения.

   Анализ логики изменений предсказывает увеличение асистемной реакции с последующим переведением органики причинного объекта из активной фазы в пассивную. Дезактивация причинного объекта приведёт к нарушению функционирования следственного объекта (кормящего симбиота). После этой точки дальнейшая дестабилизация обстановки и окружающей среды становится необратимой.

   Угроза равновесию.

   Вариант: остановить реакцию, исправить внутриструктурные искажения в причинном объекте.

   Левый согласен. Правый поддерживает.

   Сенсорные ячейки устремляются к объекту, проникая в структуру, скапливаясь в районе аномалии. Концентрация оптимальна, – переход к преобразованию. Элементы меняются в поисках подходящего соединения. Найдено. Деструкция остановлена. Процесс пущен вспять.

   Равновесие обеспечено.

   Левый доволен. Правый удовлетворён.

   Фаза угасания. Интенция следственного объекта склоняется к акту гашения.

   Левый противится. Правый успокаивает.

   Протест – признак несовершенства.

   Точка угасания не страшнее точки зарождения.

   Всё, что имеет начало, имеет и конец.

   Угасание естественно – так же, как смена фаз, как бинарность разума, как непостоянство сложноструктурированных органических объектов.

   Органический объект приближается.

   Вариант: перевести кормящего симбиота из активной фазы в пассивную.

   Левый колеблется. Правый возражает.

   Дезактивация причинного объекта приведёт к нарушению равновесия, угасание – не приведёт.

   Левый согласен. Правый удовлетворён.

   Гармония.

   Лёгкое касание органики (малый контакт). Перемещение. Связи с удалёнными ячейками рвутся, объём сокращается.

   Мы пришли, чтобы наблюдать равновесие. Мы уйдём, чтобы дать место другим. Телесная ткань – лишь носитель разума. Она не принадлежит нам. Придёт этап, когда она вновь сольётся в сладостном контакте с активной органикой, и, напитанная сенсорными ячейками и пищевыми соками, даст начало новому разуму. Совершенному разуму.

   Левый отправился первым. Какое-то время ментальные нити, истончаясь, держали ещё связь. А затем оборвались, и правый ощутил ущербность и одиночество. Ненадолго.

   В свой черёд, после малого – и последнего! – контакта с кормящим симбиотом, он погрузился в губительную пучину. Гаснущий разум почти не противился, чувствуя, как ядовитая субстанция, проникая телесную ткань, разлагает сенсорные ячейки, разъедает и вымывает питательные вещества... До полного угасания.

* * *

   – Носочки сам постирал? Ну наконец-то, а то уж думала: не допросишься. Наверное, самому уже вонь надоела? Хорошо, молодец, молодец. Вот теперь вижу, что не маленький. Что ж, у меня тоже кое-что для тебя есть.

   – Что? Что-что? Ну мам!

   – Ладно, держи.

   – Уау! Это мне? Всамделе?

   – Тебе, тебе. В самом деле. Только не увлекайся.

   – Спасибо мам! Я щас разверну, ладно?

   – Ладно.

   – Мам, а чё ты сегодня такая весёлая?

   – А я всегда такая, когда меня сын не огорчает.

   Записка крылась в тёмноте душной хрущёвской прихожей, в кармане серого пальто. Сложенная вчетверо бумажка с голубыми размытыми печатями и медицинскими каракулями. "Подозрение на злокачественную опухоль", и, чуть ниже: "повторное обследование не подтвердило".

   А за стеной, в ванной, на облупившейся трубе сохли два чёрных тряпичных кусочка. Безжизненно-чистые. Левый и правый.

Помощник

Давным-давно в селе под названием Мороз, на самой окраине, стояло две избушки. В одной жил Иван, жил бобылём, или, по-нашему, один-одинёшенек. Сосед же его, Прокопий, был человек семейный, трудился вместе с женой-красавицей, помогала им дочка-умница.

Были то края северные, недалеко от самого Великого града Устюга, зимою морозы стояли здесь крепкие, не удивительно потому, что и село называлось: Мороз.

В тот год зима особенно холодная удалась...

* * *

В такую пору на хозяйстве работ меньше, против летнего-то. Скотине в хлев сенца подложить, дров к печи наносить, на колодец за водой сбегать, а там уж можно и за ремесло приниматься.

А в избе-то хорошо сидеть, натоплено, жаром от печки пышет. Примостился Прокопий на лавке, доску стругает. Жена-Авдотья у печи суетится, обед готовит. А дочка-Глаша к окну приникла, дышет на стекло, чтоб узоры снежные оттаять. Вот, уж разошлось морозное убранство, самую чуточку, на пятачок разве, а ей и того довольно, прильнула и смотрит: как оно там, на улице?

– Папа, папа! – зовёт голосок тоненьий, – Дядя Ваня как сильно хромает, еле ходит!

– Да, не везёт нынче Ивану! – отвечает Прокопий, продолжая постругивать, – Эк неудачно ногу подвернул! Мы с Тарасом приходили к нему, пытались вправить, да только ещё хуже сделали. К доктору бы надобно, в город. Да откуда у него такие деньги?

– Это уж точно, – отзывается Авдотья, хмуря брови на чугунки в печи, – корова ведь егойная только намедни пала! А без коровы на селе никуда!

– И заказов ему, прям как нарочно, давно не было. – кивает хозяин, – Не знаю уж, чем он и питается!

– А всё то не спроста! Столько-то бед подряд! Это со смыслом всё!

– Это с каким ещё смыслом? – оглядывается на жену Прокопий, даже про деревяшку от удивления позабыл.

– А с таким! По грехам это!

– Ну ты и скажешь! Уж чего-чего, а грехов у Ивана будет поменьше любого в нашей деревне. Не пьёт, не курит, не ругается, если попросишь – всегда поможет, в церкву, почитай, каждый воскресный день ходит, за 5-то вёрст в Селецкое! А святителя Николая как чтит, чуть не каждый день акафист ему читает!

– Значит, тайные грехи есть. Говорю тебе, что не иначе как кара Господня.

– А нам в воскресной школе рассказывали, – встревает тоненьким голоском Глаша, – что не всегда неприятности житейские за грехи посылаются. Иногда для испытания в вере и любви к Богу. Так и праведный Иов страдал, не имея грехов...

– Ишь ты, умная стала! – одёргивает Авдотья, – Мать родную вздумала поучать! Отойди-ка от окна, пока нос не приморозила. Поди лучше подмети, чем без дела стоять!

Глаша послушно отходит от окна, идёт в сени за веником:

– Да, мама. А всё же хочется чем-то дяде Ивану помочь. Он такой хороший!

Авдотья, отставив ухват, сама озабоченно подходит к окну. Приглядывается в маленький кружочек. Головой качает, лоб морщит:

– Ох, бедняжечка, как он и впрямь ковыляет-то! Да к лесу напрявляется, слушай! Может, всё же, Прокоп, подсобить ему чем?

– Да я же спрашивал! Говорит: не надо ничего... Что уж тут сделаешь? Аким собирался в лес на телеге ехать, авось подбросит Ивана...

* * *

Деньки январские короткие, бегут быстро, да не всегда добро приносят.

Вот вечер. Грустный Прокопий у окна стоит, в темень смотрит. Глаша на постели лежит, второй день уж не встаёт. Авдотья над дочуркой склонилась, по головке ей проводит.

– Вроде задремала наша бедняжечка. – шепчет мужу, – Прокоп, надо к доктору её везти, что-то долго она не выздоравливает. Сам видишь, не простая тут простуда, вон жар какой... Как бы осложнения не вышло.

– Да никто из наших нынче в город не едет. – качает головой хозяин, – Рождество ведь на носу. А нанимать подводу – денег нет. Да и врачу ведь тоже заплатить придётся. А лекарства он пропишет, думаешь, дармовые? За всё целковые надо отстёгивать, а откуда их взять? Я уж ходил занимать к Тарасу, да он не дал, говорит, у самого нет. А Иван-то, гляди-ка, корову давеча купил! И нога у него – словно и не болела. Видать, где-то неплохо подзаработал. У него, что-ли, попросить?

– Совестно. – вздыхает Авдотья, – Мы ведь, когда он в нужде был, и пальцем не пошевелили, чтобы помочь. Где уж он нам теперь поможет? Ладно, Прокоп, помолись, да пойдём спать, утро вечера мудренее. Авось Господь смилуется над нами, грешными.

Помолились хозяева, свет погасили, легли. Да до сна ли тут? Лежат оба молча в темноте, ворочаются, каждый об одном и том же думает.

Вдруг – вроде как снег подле избы заскрипел Почудилось? Окошко в терраске стукнуло, ударило что-то...

– Вставай, Прокоп! – кричит Авдотья, – Воры к нам лезут!

Вскочил Прокопий впотьмах, к сеням бежит, за топор хватается, ноги в валенки суёт. Лязгнул крючок, скрипнула дверь – и по снегу, в темноту, недалеко ведь ещё ушли. Ага, вон тень впереди маячит – рывок, и вцепился

– Ага, попался, ворюга! – и вдруг поперхнулся изумлённо: – Иван, ты?! Глазам своим не верю! Вот, значит, чем ты промышлять удумал?

– Прокоп, иди сюда! – кричит Авдотья из окна, и мешочком позвякивая, – Чудо-то какое! Целое сокровище нам кто-то подбросил! Тут и в город съездить, и на доктора и на лекарства хватит, да и на ярмарку останется! Вот уж подарок! Кто же это мог быть?

– Погоди, Авдотья, сейчас приду! – во весь голос отзывается Прокопий, и уже тише, чуть отойдя, к Ивану: – Ты, сосед, прости меня. Виноват я пред тобою. И за подарок тебе низкий поклон. Прямо спас ты нас. Не осерчай, что я тебя так...

– Да Бог простит! – усмехается Иван, – И ты меня прости, что сон ваш потревожил...

– Да что там, пустяки... Почаще бы так тревожили... Скажи мне только, если не секрет, как смог ты настолько разбогатеть, что даже нас от своих щедрот одариваешь? Может, наследство какое получил?

– Наследство наше в Царствии Божием будет. – весело отвечает Иван, бородку свою поглаживая, – А что до денег этих... Видишь, Прокопий, как вышли у меня дрова, решил я пойти в лесок рядом с домом, хоть и нога болела. И вот, встретился мне на дороге старичок один, с посохом. Поздоровался я с ним, смотрю и чувствую, будто где-то видел его. Он меня и спрашивает, чего, мол, я хромаю. Рассказал я про свою беду, а он и говорит: ну, это мы поправим. И только коснулся посохом ноги моей, как тотчас она здоровой стала.

– Да ну?! – недоверчиво смотрит Прокопий, – Только коснулся?

– Истинная правда! Тут уж я смекнул, что старичок-то не простой. Бухнулся к нему в ноги и говорю: "отче честный, как отблагодарить мне тебя?"

– А он что? – с нетерпением подгоняет сосед, поёживаясь.

– А он и говорит: "видишь, Ваня, так много людей нуждается в помощи, я один могу и не справиться. Стань моим помощником, если узнаешь, что кому-то помощь нужна, которую ты можешь оказать, помоги, даром, да тайно, по возможности, чтоб не смущать их".

– Так кто же это был? – недоумевает Прокопий, потирая мёрзнущие руки.

– Не догадался ещё? Я-то быстрее твоего сообразил, но как в хату свою вернулся, точно удостоверился: у старичка-то одно лицо было со святителем Николаем!

– Да быть того не может!

– Не хочешь – не верь, дело твоё. Да только я ничего не выдумываю и нога моя, как видишь, совершенно здорова. – и для верности Иван левой ногой притопнул.

– Ну а сокровище-то откуда? – не отступает сосед, зябко переминаясь с ноги на ногу.

– Да не было никакого сокровища! – смеётся Иван, – Я как только начал добрые дела для других делать, сразу у меня всё заспорилось, и подработка хорошая появилась, и коровку ладную по сходной цене предложили, – словом, Господь меня самого одаривает.

– Вот оно как? – удивляется Прокопий, затылок чешет, – Пожалуй и я попробую помощником святого Николы стать... А пока побегу домой, больно морозец задирист нонешней ночью. Поклон тебе низкий, Иван, за подарок твой. Век того не забуду.

– Бога благодари, сосед. А я впредь постараюсь осторожнее быть, и в руки к хозяевам не попадаться. А то, глядишь, в следующий раз бока намять успеют...

И, рассмеявшись, да раскланявшись, разошлись оба по своим избам, с морозу отогреваться.

* * *

Много лет с того разу минуло, состарился Иван, но всё продолжал дарить подарки всем нуждающимся. Как ни таился он, а слава о его доброте разошлась по всей земле русской. Многие другие, желая подражать ему, дарили на Рождество да Новый год подарки своим близким, говоря, что делают, как дед Иван из села Мороз. Со временем название сократилось, что-то забылось, что-то выпало, и стали называть этого славного помощника святителя Николая просто: дед Мороз.

Сельский вечер

Стояла ранняя осень. Тёмное небо едва удерживалось от дождя. Разгоняя жёлтые опавшие листья, зелёная машина затормозила возле бледно-голубой избушки. С заднего крыльца вышел средних лет мужчина со сморщенным лицом. Перебросился парой фраз с водителем и вернулся в дом. Водитель вылез, хлопнув дверью, и закурил, лениво разглядывая деревню, раскинувшуюся по обеим сторонам дороги. Из дома снова показался сморщенный, а с ним шли тощий старик и сутулый парень-очкарик, с двумя белыми табуретками в руках. Их поставили у капота. Водитель поднял заднюю дверцу и скрылся в салоне. Старик и сморщенный подошли ближе. Водитель крикнул изнутри и они стали вытаскивать из машины открытый красный гроб с молодым усатым человеком. Парень взял со стороны ног, те двое со стороны головы, и все трое, пытаясь сделать это аккуратно, перенесли и поставили гроб на табуретку. Водитель захлопнул дверцу.

  Из голубой избы и соседних домов вышли женщины в чёрном да несколько мужиков, и окружили гроб. Все молчали. Порывы ветра трепали чёрные платки. Но вот с тихим скрипом отворилась калитка и к дороге спустилась пожилая женщина с большими тёмными кругами под глазами, неестественно бледным лицом и отрешённым взглядом. Люди расступились перед ней. Послышался чей-то слезливый шёпот: "Господи, горе-то какое!"

  Марья, поддерживаемая с правой стороны племянницей, а с левой кумой Нинкой, медленно шла вперёд, ничего перед собой не видя, кроме большого ярко-красного гроба. Когда она подошла, несколько секунд стояла молча. Наконец осеннюю тишину прорезал горестный вопль, и зарыдав, Марья бросилась к покойному.

  Племянница с высохшим лицом пыталась её успокоить. Кума Нинка, сморщившись, утирала краем платка обильно текущие слёзы. Чуть пооддаль мужик со сморщенным лицом что-то предлагал водителю. Тот, отказываясь, качал головой. Тогда сморщенный протянул что-то. Водитель решительно махнул рукой и полез в машину.

  Четверо мужиков взяли гроб и понесли в хату. Остальные, захватив табуретки, пошли за ними. Машина завелась и, развернувшись, уехала, опять разметав опавшие листья.

  Гроб поставили в самой большой комнате-зале, на стол, подле телевизора. Марье опять сделалось плохо и ей повторно вкололи лошадиную дозу валокордина, а затем уже под разными предлогами старались не пускать в залу, где теперь в лениво-горестном молчании сидели бабы, изредка переговариваясь. Мужики около гроба не задерживались, выходя то покурить, то подышать воздухом, то помочь чем по хозяйству.

  "Надо же, в расцвете сил... Вот так... Судьба, судьба... Да, что на роду написано..." – это и тому подобное сквазило во всех разговорах. Марья, словно в трансе, то кропотливо и оживлённо обсуждала бытовые мелочи, то вдруг принималась стенать и метаться.

  – Женя, миленький, разнеси ещё по рюмочке людям. – говорила она, усаженная за круглый обеденный стол, – Пусть поминают Сашу моего... – лицо горестно исказилось, но в этот раз что-то отвлекло её, – А ты, Володя, что не поминаешь? Ну ещё рюмочку... А водителю, водителю поднесли? Такой хороший парень... Как, даже денег не взял? Ах, чтож он так быстро уехал? ...Саша мой собирался осенью отпуск взять, приехать, картошку выкопать... Вот и приехал... – и снова слезы навзрыд.

  И тут в избу вошёл Прохор – невысокий коренастый дед с широкой седой бородой, в старом тулупе, старых солдатских заплатанных штанах и кирзовых сапогах.

  – Крепись, кума. – сурово сказал он Марье, касаясь рукой её плеча и прошёл в залу.

  Решено было хоронить завтра, так как сегодня было слишком поздно – дело клонилось к вечеру, не всё ещё готово, и к тому же завтра как раз третий день.

  Люди постоянно ходили туда-сюда, кто-то что-то делал, обсуждал... Марья время от времени включалась в эту спасительную суету и тоже куда-то ходила, что-то делала, обсуждала, как и что нужно делать на похоронах и т.д. В этой заторможенной неестественной кутерьме незыблемыми оставались две вещи – красный гроб и сердито-печальное лицо Прохора.

  – Прохор... Ты не почитаешь ли нынче? – робко спросила она, поймав его в проходе.

  – Почитаю, кума, отчего бы не почитать...

* * *

  Марья вдруг заметила, что сидит она, крепко стиснув в руке фотография сына, в кресле около двери, в зале. За окошками уже темнело. Перед гробом сидел Прохор, задумчиво глядя в лицо мёртвому. Марья с удивлением заметила, что никого больше нет. И действительно, она стала вспоминать: племянник (тот, со сморщенным лицом) поехал к себе в город, закупать всё к завтрашнему, племянница тоже, ей с детьми некого оставить... Кума Нинка собиралась остаться, но еёный Колька так успел нализаться, что пришлось отводить его домой.

  – Одна... одна... Одну ты меня оставил. – сказала она сыну на фотографии и слёзы снова покатились из её глаз, – Зачем ты ушёл, сынок мой? На кого меня оставил? Боже мой, за что мне такое, за что? Умер, умер, кровиночка...

  – Прекрати, кума, не гневи Бога! – негодующе крикнул Прохор, вскочив.

  Марья испуганно притихла.

  – Умер! Что делать? Терпи! Креста на тебе нет! – и прогромыхав мимо неё, вышел, хлопнув дверью.

  Как ни странно, это подействовало на Марью успокаивающе. Глядя за окно, она невольно стала вспоминать всё, что знала о Прохоре. Не специально – просто мысли сами как-то потекли, цепляясь одна за другую и вызывая всё новые и новые...

* * *

  Дом Прохора стоял даже не просто на краю деревни, а прямо на отшибе. Говорили (Марья сама была не здешняя), что до войны он с родителями там и жил. А как война началась, и немцы вступили в деревню, среди прочих расстреляли родителей его. Убежал он тогда куда-то и вернулся только через семь лет – уже с женой. Поначалу всё хорошо у него шло – вступил в колхоз, починил чудом не сгоревший со всеми отцовский дом, двое детей народилось...