Текст книги "Христианский квартал (СИ)"

Автор книги: Юрий Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Влад уж было вернулся к конспекту, как дверь приоткрылась, и в храм протиснулся заросший серой шерстью гигант в бежевом халате. Цистерцианин. Сторож невольно нахмурился.

Гость, не глянув на него, неторопливо, чуть покачиваясь, прошёл к центру храма и встал, аккурат под куполом. И смотрит неотрывно на лики святых в иконостасе. «Будто молится» – усмехнулся про себя Влад, но тут же отогнал эту мысль.

Видно, турист. Зашёл поглазеть. Обычно такие днём приходят. С ними Витя хорошо толкует. Глядит мечтательными голубыми глазами, бородищу свою рыжую теребит, то слушает, то говорит... Шутили, что одна пара ригелиан каждый год специально сюда прилетает, чтобы с ним поболтать. Да, Витя – мужик разговорчивый. А вот Влада такие вещи напрягают. Надо ж было припереться этой мохнатой зверюге за полчаса до закрытия!

«Впрочем, для туриста одет он странновато» – подумал Влад, разглядывая пришельца со спины. Цистерциан не часто встретишь даже здесь, в Космопорте, но несколько раз он их всё же видел. Всегда на них роскошная одежда из тонкой ткани, и всегда они подчёркнуто опрятны. А этот весь помятый, вон, уже испачкался где-то, шерсть какая-то... всклокоченная. «Только цистерцианских бомжей нам здесь не хватало. От своих отбою нет».

Двухметровый гость неторопливо развернулся и двинул к выходу.

Влад демонстративно уткнулся в книгу. «Пусть бы хоть прошёл побыстрее» – но внутри уже зрело досадное предчувствие, что нет, не пройдёт, полезет ещё разговаривать.

Так и случилось. Цистерцианин подобрался и встал по ту сторону стола. Кажется, с минуту он стоял молча, а Влад упрямо продолжал «читать книгу». В конце концов, он – сторож, а не продавец. Не ему лезть первым с разговорами.

Наконец сухой, явно непривыкший к человечьей речи голос пробормотал:

– Извиняюсь.

Тут уж делать нечего, пришлось поднять голову. С невольной неприязнью Влад глянул в заросшее лицо пришельца. Чёрные глаза-пуговицы блестели совершенно бесстрастно. «Как у плюшевых игрушек».

– Щенник. – донеслось из-под серых усов.

– Чего? – сощурился Влад.

– Щенник. – повторил цистерцианин и добавил: – Ся.

– Священник? – внезапно догадался Влад.

– Ся щенник. – кивнул гость.

– Священника нет. – объяснил сторож, – Домой уехал. Завтра утром приходите на службу. Тогда будет священник.

– Утром поздно. – цистерцианин шевельнул ушами, – Утром сутки кончатся.

Владу стало совсем муторно от этой галиматьи.

– Тогда послезавтра. – буркнул он, – А ещё лучше в воскресенье. В это, или ещё когда-нибудь... Потом.

– Потом сложно. – сообщил пришелец, – Потом меня не будет.

«Понятное дело, рейс» – подумал Влад, но вслух ничего не сказал. И ещё подумал: «Чего бы тебе, милый, не пойти в своё капище, или как оно там у вас называется?»

Цистерцианин тем временем тоже о чём-то соображал.

– А других церковь здесь есть? – спросил он вдруг.

– Есть. – на секунду охватило желание отправить его в Скорбященку, чтобы отделаться поскорей, но Влад справился с искушением – жалко всё-таки, – Там сейчас тоже службы нет. Не положена сегодня служба. Нет священников.

Мохнатый гость снова замолчал. Чёрные, без зрачков, глаза невыразительно блестели бликами от лампы.

– Можно я посижу здесь?

Влад нахмурился и кинул взгляд на часы.

– Через двадцать минут церковь закроется. Двадцать минут можете посидеть.

– Спасибо.

Цистерцианин повернулся и всё той же «качающейся» походкой прошёл к левому окну. Там присел на лавку у кануна, молча созерцая, как перед распятием потрескивает трёхкредитка пилота, на квадратном столике для заупокойных свечек.

Влад попытался было вернуться к «началу колонизации Ио», но – куда там. Чтение уже не шло. То и дело приходилось поглядывать на застывшую перед окном фигуру, – а ну как сопрёт чего? Минут через пять цистерцианин поднялся. Тут уж Влад и не тешился надеждами, обречённо наблюдая, как двухметровая мохнатая туша снова приближается к столу.

– А ты не можешь... поговорить?

– В смысле?

– Как ся щенник. – объяснил пришелец и ткнул себе в грудь пальцем, – Дела плохие. Надо говорить. Чтоб не было.

– А, исповедь. – снова догадался Влад, – Нет, не могу. Только священник. А я здесь просто сторож.

– А ся щенник завтра?

– Да, завтра утром.

– Поздно. – констатировал собеседник.

«Надо же, про исповедь знает!» – вдруг дошло до Влада. Впрочем, он не шибко удивился. Многие инопланетяне почитают какие-нибудь церковные обряды. Ригелиане, например, всё время пытаются детей своих покрестить. Хотя имеют на это, видимо, какие-то свои причины, ведь и жизнь и мораль их от христианства отстоят весьма далеко. А уж что творится на Богоявление! Тут и гаотрейды, и ялмезяне, и имкейцы приползают, в общем, всякой твари по паре. И все толкаются в километровых очередях за крещенской водой, а при самом разливе чуть не до драк дело доходит, так им всем отчего-то вода святая нужна. Хотя, собственно верующих-то среди них – единицы...

– А чего ты... того... – Влад покрутил в воздухе пальцами, – к своим священникам не пойдёшь? Ну, цистерцианским?

– У нас нет. Жрецы у цистерциан. А я не такой. Я у вас здесь... – гость задвигал бровями, силясь подобрать слова, – в воде меня... ся щенник...

– Так ты крещённый? – с некоторым удивлением выговорил Влад. Ригелиане-то – известное дело, а вот про цистерциан он ещё такого не слышал.

– Крещённый. – повторил гость. – Отец меня. У вас. Другая церковь. Катон. Много зим назад. Солнце было яркое. Маленькие огоньки. Окна с лицами. Вода. Вибрация звука приятная. Ся щенник говорил со мной. – пришелец прервался, а потом добавил: – Хороший был день.

– Понятно. – Влад покосился на часы. До шести осталось 12 минут, – Может, на Катоне когда будешь, там и поисповедуешься.

– Не успею. Утром сутки кончаются.

– А потом куда?

Цистерцианин наклонил голову.

– Хорошо бы... к Богу. – ответил он.

– Чего? – оторопел сторож.

– Завтра угасну я. – постарался объяснить пришелец, – Старики так решили. Виноват я. Плохое дело сделал. Сутки мне дали. Спасибо. Это ради отца. Хороший он у меня потому что был.

Влад захлопнул книгу.

– Погоди-ка, тебя что, завтра... убьют?

– Убьют.

Сторож ошалело заморгал на невозмутимого пришельца.

– Серьёзно?

– Сутки дали. – повторил цистерцианин, – Спасибо, не всем дают. Жену вот устроил. Дочку. Завещание. Долги отдал. Сюда пришёл поздно. Ся щенник нет. Я не знал, что нет. Надо было утром придти. Не знал. – он опять шевельнул ушами.

– Так что ж ты здесь? – Влад всё никак не мог поверить, – Тебе в полицию надо. Беги скорей, скажи, что тебя убить хотят!

– Старики у нас... как полиция.

– Да ты сюда, в земную!

– Нельзя так.

Влад уже и сам догадался, что нельзя. Цистерциане сделают официальный запрос и его всё равно выдадут...

– Слушай, да ты же в Космопорте. Садись сейчас на любой звездолёт и дуй куда подальше!

– Нельзя так. Найдут.

– Можно улететь туда, где не найдут. – заверил Влад, силясь припомнить названия окраинных планет. Чего там Сухарь на «планетологии» втирал?..

– Можно. – согласился цистерцианин, – Но так нехорошо. Жену мою тогда. И дочку. Угаснут. Вместо меня. Разве лучше? Нехорошо так. Люблю я их. Я сам должен.

Они помолчали.

– К тому же искать когда. Сюда придут. Тебя спрашивать будут. Разве хорошо?

Влад представил допрос цистерциан, и невольно поёжился.

– А может... ещё обойдётся, а? – предположил он, – Поговори со стариками своими. Скажи, мол: виноват, исправлюсь. Про дочку скажи. Может, простят они тебя?

Цистерцианин качнул головой по диагонали:

– Такого у нас не бывает. Старики... не как Бог. Я виноват. Они не простят. Спасибо им. Сутки дали. Другим не часто дают.

– Да что ж ты натворил-то такого?

– Виноват. Сильно виноват. Угасли три цистерцианина. Моя вина. Хотел вот говорить ся щенник. Ся щенник скажет, простит меня Бог или нет.

– Ты что же... убил их?

– Нет. Не я. Руда. Камень падал. Внизу они. Я виноват. Из-за меня.

– Несчастный случай, что ли?

– Так.

– Так объясни им, что ты не хотел. Что это случайно всё. Скажи, пусть по-другому накажут, убивать-то зачем?

– Они знают. Разницы мало. Три из-за меня. Плохое дело. Я виноват.

Цистерцианин замолчал. Влад тоже. Чего уж тут скажешь? Дичь какая-то. Витьке, что ли, позвонить, посоветоваться? Ан нет, тот ещё в дороге, а у него тариф экономный – в космосе не берёт.

«А может, гон это всё?» – спохватился вдруг Влад, – «сколько уж раз, бывало, придёт тоже какой-нибудь страдалец, уж такие трели заплетёт, всю душу вывернет, а под конец отвесит: «так, у тебя братишка, кредиток двести не найдётся, а? На дорогу?»

– Нет ся щенник. – снова забубнил пришелец, – Жаль. Утром надо было. Мы, цистерциане, такие. Главное всегда на потом оставляем. Так у нас принято. А потом иногда поздно бывает. Жаль. Пустая жизнь.

– Да погоди... может, Господь ещё управит всё. Знаешь, так часто случается: люди по одному решают, а Бог – совсем по другому. И не выходит у людей ничего. Бог, Он ведь всё может. Он сильнее любых стариков.

– Ты лучше знаешь. – просто ответил пришелец.

Снова оба замолчали. Влад напряжённо соображал, что бы сделать. По хорошему-то, отцу Глебу в первую очередь надо звонить. Да в отпуске настоятель, до четверга не вернётся. А отец Кирилл, что подменяет его, контактов не оставил...

– Можно мне... Маленький огонёк зажечь? – попросил цистерцианин.

– Чего?

Пришелец ткнул лапой в бурую горку свечей.

– А, это... Да бери, пожалуйста.

Мохнатый гость порылся в помятом халате и вытащил кубик.

– Хватит столько?

– Бери-бери, всё в порядке. – махнул Влад.

Гость взял тоненькую двухкредитку и пошёл к алтарю. На столе остался рифлёный металлический кубик с переливающимися гранями. Влад настороженно покосился на диковинную оплату, и решил не трогать – «мало ли, может, оно радиоактивное, или ещё чего».

Часы пикнули – без трёх минут шесть. Пора готовить церковь к закрытию. Влад поднялся, сунул книжку в карман пиджака, щёлкнул выключателем лампы. Двинулся вдоль левой стены, останавливаясь у каждой иконы и гася лампадки. Повернул возле аналоя. Задул две оплывшие свечки тёток с Марса. Выдернул и бросил в коробку у подсвечника.

Цистерцианин тем временем стоял, как столб, у кануна, и глядел, как мерцает, чуть подрагивая, поставленная им свечка, а рядом – сократившаяся уже трёхкредитка. Влад приблизился, погасил свечку пилота. Цистерцианскую трогать не стал. «Пусть себе горит. Завтра только надо будет не забыть огарок выковырять, чтобы Марфа не ворчала».

– Кончились двадцать минут. – то ли спросил, то ли констатировал пришелец.

– Кончились. – кивнул Влад. – Пора закрываться.

На секунду стало боязно – а ну как не захочет эта громадина уходить? Что тогда?

Но нет, цистерцианин послушно повернулся и зашагал «вразвалочку» к дверям.

Влад перекрестился и кивнул в сторону сокрытого алой завесой алтаря.

Вышли они вместе. Щёлкнул замок. Молодой сторож подёргал на всякий случай за ручку, чтоб удостовериться. Всё в порядке.

На улице было тепло. Душистый аромат сирени. Сотни снующих аэрокаров на фоне огненного предзакатного неба. Вдалеке высились башни мегаэтажек, а справа – тонкие шпили Космопорта.

Цистерцианин стоял на ступенях, завороженно глядя на пышные кусты с белыми гроздьями цветов.

– Куда ты сейчас? – спросил Влад.

– Пойду. Богу говорить буду. Много надо сказать. Жена, дочка – одни остаются. Тяжело так. Надо ей новый муж. Новый отец. Пусть будет хороший.

– А это у вас обязательно? Ну, вдовам замуж выходить?

– Нет. Не обязательно. Но одной жене тяжело. И дочке. Люблю я их. Пусть новый будет муж. Так лучше. Лишь бы хороший.

Влад потупил взгляд. «Оставить его, что ли, в сторожке? Некуда ведь ему сейчас идти. Да нет, не выйдет. Олег Саныч если узнает – так потом задаст, что допрос цистерциан сказкой покажется».

Влад вздохнул.

– Слушай, а во сколько у тебя... сутки кончаются? Может, ещё успеешь утром со священником встретиться? Он сюда в 7 часов придёт!

– У меня – в 26 конов. – цистерцианин задвигал бровями, а потом развёл лапы, – Не знаю, сколько по-вашему. Постараюсь придти. Может, успею.

Они ещё немного постояли. Потом цистерцианин шагнул вниз. Обернулся:

– До свидания, – серые усы приветливо приподнялись, – брат. Спасибо. Что говорил со мной.

Влад протянул руку. Чуть помедлив, пришелец подал мохнатую лапу.

– Ну, с Богом. – пробормотал сторож.

Цистерцианин кивнул и спустился по лестнице на асфальт. Вышел за ворота. И побрёл, чуть покачиваясь, по дороге в город.

Влад постоял немного под сиренью, а затем свернул налево, в сторожку.

Включил свет в узкой комнатке. Подошёл к столу, вытащил книжку из кармана. Как-никак, а зачёт по «освоению» на носу. Подумав, набрал воды в пластмассовый чайник, щёлкнул кнопкой. Достал с полки пакет пряников.

«Жалко, имя у него забыл спросить. Чтоб хоть помолиться...» – Влад вздохнул и опустился на стул.

Так сидел он долго, слушая, как шипит вода в чайнике, и жевал пряник, да глядел в окно, где в густеющих сумерках всё чётче и веселее светились далёкие огни мегаэтажек.

Мата

С Матой мы познакомились в Мавритании. Нам продал её отец.

Где-то около трёх, когда зной идёт на убыль, я проходил по замызганной улочке Нуакшота, озираясь в поисках аптеки или чего-то подобного. Катя в это время мучилась от мигрени, лёжа в апартаментах.

Итак, я брёл по пустой улице, слева изредка проезжали доисторического вида машины, справа тянулись лавки, да всё не те. Но вдруг из очередной вынырнул сморщенный чернокожий старик, в засаленном халате и с белой бородкой.

– Здравствуй-здравствуй! – пробормотал он на английском, – Заходи, купи, всё есть.

– Обезболивающее есть? – громко спросил я на случай, если старик глуховат, – Чтобы боли не было, понимаешь? Голова у моей жены болит, понимаешь? – для верности я ткнул пальцем в свою бейсболку, и по инерции добавил: – Жена, понимаешь?

– Заходи-заходи. – он схватил меня за рукав и увлёк в темноту лавки, приговаривая: – Всё есть, всё.

Мы оказались в крохотной комнатке с пыльными окнами. Старик усадил меня на резную лавку и скрылся за внутренней дверью, бросив на ходу: "одна минута". Я смотрел на развешанные по стенам выцветшие ткани, всё крепче сознавая, что обезболивающим здесь и не пахнет, а просто очередной торговец открыл охоту на редкого в этих краях иностранца. И теперь мне предстоит минут десять отбиваться от навязчивых предложений купить "кароший ткан". Подмывало просто встать и уйти, в один миг я почти решился, но... выходить из прохладной каморки на солнцепёк, вонь и загаженный асфальт... "ничего, посижу немножко" – подумал я.

Много раз потом об этом пожалел.

Старик действительно вернулся через минуту, ведя за собой... ну, по нашим меркам ещё ребёнка, а по мавританским вполне годную на выданье девушку лет пятнадцати. Серое платье до пола, платок обрамляет симпатичное смуглое личико. Мавританцы делятся на "белых" мавров – чистых арабов, "чёрных" мавров – берберов, смешавшихся с неграми, и собственно негров. Но цвет кожи девочки был куда светлее, чем даже у чистых арабов. При совершенно восточных чертах лица. На редкость интересное сочетание.

Гадать о причине долго не приходилось: видно, жена старика лет пятнадцать назад пала с белокожим иностранцем. Неудивительно, что в доме её нет. С этим здесь строго. Таких по шариату после родов побивают камнями. Закапывают в землю по грудь и каждый проходящий мимо добрый мусульманин бросает в торчащую голову булыжник. Скоро от неё остаётся одно лишь кровавое месиво. Такая экзотика до сих пор практикуется в ряде самобытных стран вроде Бангладеш или той же Мавритании.

Однако я отвлёкся.

А тогда вышла презанятная сцена. Старик привёл девушку, та глядит в пол, я хмурюсь с недобрыми предчувствиями, а он и говорит:

– Бери. Хорошая жена.

– Простите?

– Бери дочь. Жена тебе будет. Жена, понимаешь? Хорошая. Всё умеет. Умная. – тут он повторил мой жест, показывая на голову.

– У меня уже есть жена. – я вскочил с лавки, как ошпаренный.

– Вторая будет. – ничуть не смутившись, парировал старик и добавил: – одна хорошо, а две – лучше.

В этом я совсем не был уверен, и сообщил, что мне вполне достаточно одной жены, и вторую заводить я не собираюсь. И это, кстати, была сущая правда. К тому же, российский закон отнюдь не поощряет многожёнства.

– Возьми как служанку. – настаивал старик, снова ухватив меня за рукав, едва я попятился к выходу.

Далее последовала весьма жаркая тирада. Всю её я уже не упомню, к тому же по ходу туземец сбивался то на арабский, то на французский, то жутко коверкал английский. Но смысл был такой, что живётся ему очень плохо, что не под силу уже одному содержать дочь, что здесь её ничего хорошего не ждёт, умолял взять "ко мне в страну", где ей "будет лучше", и даже "пусть она примет вашу веру", ну а кроме того, разумеется, расхваливал саму девушку, которая так и стояла – молча и потупившись, – какая она, мол, умница да красавица, нравом смирная, на все руки мастерица, и прочая, и прочая.

Я понял, что попал.

И не придумал ничего лучше, как откупиться. В конце концов, местным от иностранцев не нужно ничего, кроме денег. На эмоциях я вытащил две стодолларовые купюры – гигантская сумма по мавританским меркам, – сунул старику, после чего пожелал ему и его молчаливой дочери удачи и спешно ретировался. По улице припустил чуть ли не бегом, словно опасаясь, что за мной погонятся.

Не зря, кстати, опасался. Но не будем забегать вперёд.

Итак, спешил я по заплёванной улице Нуакшота мимо лениво снующих арабов и усиленно прокручивал в голове две мысли: как я объясню Кате исчезновение двухсот баксов и сколько раз до меня предприимчивый старикан проворачивал этот фокус с наивными иностранцами?

Впрочем, так ли он стар, как кажется? В знойном климате и каторжных условиях люди стареют стремительно, средняя продолжительность жизни у мужчин не достигает здесь и пятидесяти лет. Скорее всего этому мужику немногим более сорока. Удивляло другое. Большинство негроидных племён здесь, насколько я слышал, остаётся в рабстве, формально отменённом в 1980 г. Или он из "чёрных" мавров? Их я на глаз не отличу. Всё равно странно, что ему удалось стать торговцем, когда эту сферу, судя по рынку, крепко держат "белые". В общем, странный и неординарный тип. Английский знает, опять же. Ладно, Бог с ним.

Уже у двери номера я вспомнил, что обезболивающего так и не достал.

Кате было всё также плохо. Она лежала на постели под гул кондиционера и нервно отмахивалась от надоедливых мух. Я присел рядом, поцеловал её, посочувствовал, повинился, что не сумел найти даже занюханной анальгинины. Про двести долларов решил пока не говорить – не при мигрени такие разговоры. Хотя, разумеется, утаить бы это не удалось – контора выделила нам нежирно, едваль не впритык.

Не припомню точно, что было после, но где-то через час в номер постучали. Я в это время был, извините за фактологию, в туалете, поэтому подойти пришлось Екатерине. Я слышал, как хлопнула дверь, но не придал значения, сочтя за очередное глупое предложение от администрации отеля.

Ага, если бы.

Когда я вышел в прихожую, то натурально оторопел: передо мной стояли и говорили на английском Катя и та самая девушка-подросток из лавки тканей.

– Петя, объясни мне что-нибудь. – обратилась ко мне супруга, – Это дитё утверждает, что её купил какой-то господин отсюда, и теперь она наша служанка.

Тут уж пришлось всё рассказать.

То есть, разумеется, не совсем всё. Но около того.

Я рассказал про старика, расписал, в какой жуткой нищете они прозябают, как умолял он взять на попечение свою дочь, и как я отказался, но пожертвовал их семье две сотни баксов – тысяч тридцать угий на местные деньги. И теперь, видимо, ошалевший от радости папаша прислал дочку нам в помощь в виде благодарности.

К счастью, скандала не последовало. Катю эта история растрогала, что называется, до самых фибр. Ещё бы – когда перед тобой стоит живая иллюстрация и смиренно моргает, глядя в пол, даже мёртвый не останется равнодушным. Супруга призналась, что не ожидала от меня такого благородного поступка.

Однако оставлять служанку Катя, естественно, не собиралась. Что за дичь? Что подумают люди? Девочку надо немедленно отправить домой.

Но тут гостья сама заговорила:

– Я могу делать массаж. Госпожа нуждается в массаже. Традиционный мавританский. Пусть госпожа позволит. Пожалуйста.

Она произнесла это, или нечто подобное, а мне подумалось, что старик, должно быть, давно готовил дочку к путешествию в дальние страны – вряд ли здесь кто-то ещё кроме горстки богачей учит своих детей английскому. Вслух же я заметил по-русски, что неприлично было бы отвергать добрые порывы туземцев, и чем скорее местные сочтут, что выполнили долг благодарности, тем скорее отвяжутся.

Но, конечно, решающую роль сыграли не мои доводы, а катькина слабость к массажу вообще, и к местной экзотике в частности.

Через четверть часа удивлённая супруга сообщила, что мигрень совершенно прошла, а мне в голову забрела забавная мысль: старик таки не обманул, и я всё же достал для жены обезболивающее. Хотя и за весьма приличную сумму – средний мавританец в год зарабатывает не больше ста баксов. Да-да, именно сто, и именно в год. Не помешает поразмыслить над этой цифрой тем россиянам, кто любит плакаться о том, какие мы нищие. Слава Богу, настоящая нищета нам даже и не снилась. Кто хочет её увидеть – пусть едет в Африку.

Однако, я опять отвлёкся.

Помню, после мы сидели на балконе, созерцая раскинувшийся внизу серый одноэтажный мегаполис с бледно-жирными пятнами мечетей, и пили ароматный чай, который приготовила Мата (к тому времени она уже представилась). А вечером мы втроём гуляли по рынку и наша провожатая называла подлинную стоимость товара, чем приводила в неописуемую ярость торгашей. В таких странах – это всё равно что знать прикуп в преферансе. Я не преувеличиваю. Мы тогда сэкономили баксов сорок на покупках, а затарились прилично.

Потом поблагодарили Мату, попрощались с ней, велели передать поклон отцу и разошлись, полагая, что на этом знакомство благополучно кончилось. Мы шли по освещённой огнями "Новотеля" улице имени де Голля и смеялись, обсуждая, как расскажем друзьям в Москве о нашем дневном приключении.

Знали бы мы, что рассказывать придётся намного больше.

* * *

Улетали мы на следующий день. И немало удивились, встретив в аэропорту знакомую фигурку в том же сером платьице до пола и чёрном платке. Мата сказала, что пришла нас проводить. Катька моя расчувствовалась аж до слёз, даже попросила меня дать девчушке ещё полтинник для отца. Мавританка приняла купюру молча, с лёгким поклоном. Перед паспорт-контролем они расцеловались, а дальше нас закрутили уже предполётные хлопоты: проверка, посадка, нервное ожидание взлёта и восемь убийственно долгих часов среди облаков, с пересадкой на Канарах.

И вот наконец – с трапа в московскую ноябрьскую слякоть. Хорошо! На родной земле и дышится легче. Не знаю, кому как, а у меня всегда по возвращении с загранки дикий прилив сил наступает. Родина, всёж-таки.

Уже в аэропортовой скотовозке я приметил, как мелькнуло меж людьми похожее серое платьице, да ещё подивился: надо же, кто-то с Мавритании затарился местным текстилём.

Шок наступил после таможни. Едва мы дождались, наконец, багажа, и, навьюченные, выползли в зал к галдящим наперебой мужикам: "Такси! Такси недорого!", меня кто-то осторожно тронул за рукав.

Мы с Катей поочерёдно обернулись и просто онемели, застыв посреди человекопотока. Соотечественники толкали нас сумками, таксисты надрывались, зазывая, а мы молча пялились, как вы уже догадались, на Мату.

А та, как ни в чём не бывало, тянет руку и просит разрешения взять у Кати пакет, "чтобы помочь".

Тут дар речи к нам вернулся. Катю прорвало. Кричать она начала почему-то на меня. Будто это я всё подстроил. Будто это моя дурная шутка. Будто... ладно, всего и не упомнишь. В общем, всякие обидные глупости.

При этом мы упорно мешали проходу, и парень в синей форме попросил нас отойти в сторонку. Так мы и поступили. В сторонке Катя взяла себя в руки, и мы попытались разобраться. Мата продемонстрировала нам загранпаспорт Исламской Республики Мавритания и я в который раз подивился предусмотрительности старика-негра. В паспорте стояла российская виза – поддельная, даже мне это было видно. Однако же поверх неё синел штемпель КПП "Шереметьево" как памятник халатности российских пограничниц. Впрочем, немудрено: одного взгляда на этих размалёванных сонных клуш в погонах было достаточно, чтобы понять, что эффективность работы они утратили уже много часов назад.

Но больше всего меня поразило наличие билета на наш рейс. Его стоимость многократно превышала те двести баксов, что я всучил папаше-негру. Ума не приложу, как он мог его достать. То есть, позднее у меня появились некоторые соображения, но оставлю их при себе. Всё-таки я не знаю наверняка.

Как бы там ни было, но пришлось нам Мату из аэропорта взять с собой. А что делать? Обратно отправить? На какие шиши? В аэропорту не бросишь. Сама она продолжала называть нас "господами", а себя – нашей служанкой, и говорить, что я купил её у отца за двести долларов. В общем, конфуз по полной программе.

То, на что ниже я отведу два абзаца, на самом деле заняло куда больше времени, ещё больше денег, и ещё больше нервов и сил.

По здравом размышлении мы решили оставить Мату у себя. С отцом её связаться не удавалось. В Мавритании девочку действительно не ждало ничего хорошего. К тому же "квартирный вопрос" позволял – в наше отсутствие преставилась баба Тая, и по прилёту нас ждало наследство в виде просторной сталинской трёшки на Ленинском (опустим полугодовую мороку с правами наследования). Девочка удивительно легко прижилась в нашей семье. Детей у нас тогда не было, и мы оформили опекунство над Матой, а затем и российское гражданство. Разумеется, без помощи двоюродного братца Мишки с его мохнатой лапой в МИДе это было бы нереально. Отец Маты, Халид Айуб, резво подписал и переслал необходимые документы, хотя прежде игнорировал мои письма с намёками забрать дочку обратно.

Мата взяла на себя почти все обязанности по дому (и в доме, кстати, стало намного чище), а Катя взамен с энтузиазмом принялась обучать её русскому, а позднее и школьной программе. Девочка оказалась и впрямь очень способная, схватывала, что называется, на лету. Хотя что-то ей давалось тяжело, та же алгебра, например. Но всё равно – к шестнадцати говорила по-русски почти без акцента, а в семнадцать экстерном получила аттестат о среднем образовании. Уживались мы с ней на удивление легко, как я уже, кажется, писал. И немудрено – ни разу она не ослушалась ни меня, ни Катю, всё, что просили, выполняла неукоснительно. Она даже тот полтинник баксов, что я дал ей в аэропорту Нуакшота переслала потом отцу международным телеграфом. Между прочим, мы и с Катей стали лучше ладить – перед такой воспитанницей ссориться как-то неудобно. А может, сыграло роль то, что у супруги прекратились мигрени – "традиционный мавританский массаж" всегда был в нашем распоряжении.

Разумеется, "господина" и "госпожу" мы сразу отменили и превратились в "дядю Петю" и "тётю Катю". Что уж говорить о том, какой резонанс вызвала эта история. Друзьями, родственниками и знакомыми дело не ограничилось. Нас показывали по телеку (репортаж на первом канале был, может, видели) и три раза писали в газетах, правда, половину переврали, журналюги без этого не могут.

Мата поступила на филологический в РГГУ и год успешно отучилась, потом ушла, по моей просьбе. Катя была беременна и ей требовалась помощь. А уж когда Ванятка родился – тут и говорить нечего, без Маты мы бы просто не справились. Хорошую няньку в Москве нанять – дело расточительное.

* * *

Ну и что? – спросите вы. История как история, к чему были все эти нагнетания в духе "много раз потом об этом пожалел" и прочая?

Объясню.

Дело в том, что у Маты была одна... особенность.

То, о чём не разнюхали репортёры, о чём не знали друзья и о чём не подозревала, кажется, даже Катя.

Не знаю, как бы это сказать... но, в общем...

Мата убивала людей.

Нет, не собственноручно, конечно же.

Просто все, кто угрожал или вредил Мате, либо, с её точки зрения, мог угрожать или вредить нам с Катей, очень быстро умирали. Самоубийства или несчастные случаи. И я в какой-то момент обратил внимание, что в дни смерти наша девочка по-особому выглядит – глаза блестят, подбородок вздёрнут, дыхание тяжёлое.

Такое случалось, наверное, и раньше, но заметил я это на гинекологине. Известное дело, что в этих кабинетах обычно сидят, говоря возвышенным языком, не лучшие представители рода человеческого. Да, в платных консультациях встречаются приличные люди, которые к тому же и разбираются в своей специальности. А вот в бесплатных... Ну, может, где-то и есть, не спорю. Но нам не попадалось. И нашим знакомым тоже. И знакомым наших знакомых. А попадалось безграмотное хамьё, которое больше вредило, чем приносило пользы.

А ходить всё равно приходится. Не всегда есть деньги на платную. Жизнь ведь такая – то густо, то пусто. Вот пошла как-то Катя по своим делам, простите за фактологию, в этот кабинет, к той психопатичке. Вернулась, что называется, в состоянии стресса. Мне ничего особо не говорила, а Мате рассказала, чтобы девочку подготовить – ей ведь, скорее всего, в тот же кабинет придётся в своё время ходить. Да и сдружиться они уже успели. Воспитанница наша редко чувства выказывала, но тогда, помню, весь день была прямо не своя. Через две недели супруга снова направилась к психопатке, как вдруг – другое имя на кабинете, а в очереди болтают, что прежняя-то скопытилась, – да отчего! – рак матки на поздней стадии обнаружился. За несколько дней "сгорела".

Следующим был водила маршрутки. Зазевался он как-то по дороге, считая деньги для сдачи, а спереди автобус остановился. Мы чуть не впечатались, в последний момент он по тормозам дал и в салоне все с кресел посваливались. А я с Матой сидел на переднем сиденье, ехали подарок Кате ко дню рожденья выбирать. Я кричу:

– Смотри на дорогу, урод! Угробить нас хочешь?

А грузинчик этот, – нет чтобы извиниться, как человек, стал на эмоциях орать мне, что не моё дело, что виноват водила автобуса, что я сам такой и прочая.

Вот и доорался дурак – на следующее утро, выезжая к работе, на полной скорости вмазался в пустую остановку. Говорят, пока "скорая" ехала, ещё был жив.

Но последнее, что меня убедило – наркоманы. Ошивалась в нашем подъезде всякая шваль, которая там, судя по окуркам, бутылкам и шприцам, курила, выпивала и кололась. По вечерам проходить мимо было боязно, сам-то я нож в кармане носил, но за Катю опасался, да и за Мату, конечно, тоже. И вот, как-то приходит она вечером сама не своя, гляжу – да, глаза, да, подбородок, да, дыхание. И сразу же, как был, в тапках, вниз по лестнице. На третьем пролёте глядь – так и есть, лежат голубчики, без движения. Трое. Наша дежурная по подъезду страшным шёпотом говорила после, будто у всех троих одновременно лопнули мочевые пузыри. Оказывается, от этого тоже умирают. А может, и приврала старуха. Откуда бы, скажите, знать ей результаты вскрытия?