Текст книги "Христианский квартал (СИ)"

Автор книги: Юрий Максимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Огибаем угол, хлюпая по луже, и я гляжу под ноги, как идёт рябь от наших шагов по низкому октябрьскому небу. Выходим во двор, где на качелях сидят двое тощих подростков. Справа – ступеньки к закрытой деревянной двери.

– Помнишь, что нужно сделать? – тихо переспрашивает Володя, берясь за ручку.

– Да.

– Я покажу тебе его.

Входим в тёмную прихожую с характерным "детским" запахом игрушечной пластмассы.

* * *

Кэнтоз остановился. Пройдя пару шагов, замер и ты, рука привычно скользнула к тёплому, гладкому древку кистеня, продевая кисть в петлю. Бормотание шагов затихло и в тишине стал различим еле слышный плеск рыбы в реке... или во рву?

– Уже близко. – молвит длиннобородый спутник. – Готов?

Готов ли ты? Глаза напряглись, проницая матовую пелену. На мгновенье показалось, что впереди чуть заметно темнеет какая-то глыба, но нет – ничего рассмотреть невозможно.

– Туман ведь. – говоришь ты.

– В туман и надо идти. Лучники со стен не разглядят.

– Тогда пойдём.

Снова скрип песка от шагов, да постукивание посоха – но уже тише, осторожнее. Возвращается собранность, строгость ума. Кэнтоз прав: лучше не рисковать с лучниками. Щита нет, только прикрытый плащом колостырь бережёт местами грудь и спину, но не более.

Но вот проступает обрыв, чёрнеет ров, впереди туман рисует странные, смутные очертания...

– Прикажи им опустить мост. – говорит Кэнтоз. – Только громко и уверенно.

Набрав в грудь пропитанного речным запахом воздуха, ты выдыхаешь, надрывая глотку:

– Опустить мост!

Ничего. А нет, какой-то звук перелетел через ров... Чуть погодя послышался скрип досок и повизгивание цепей. Чудо – но мост опущен!

Ты настороженно ступаешь на старые, крепкие доски. С каждым шагом всё чётче проглядывает арка ворот и фигуры стражников. Четверо. Ты щуришься, пытаясь разглядеть оружие. Сердце падает: алебарды! Ещё несколько шагов – и становятся различимы налатники и шлемы, бледные усталые лица – видно, утренняя смена ещё не заступила. Тощий юнец, чернобородый толстяк, коротышка с рыжими усами, плечистый здоровяк со сломанным носом...

– Их четверо! – шепчешь ты Кэнтозу.

– Вижу. – тихо отвечает он, – Справимся. Прикажи им открыть ворота.

– Открыть ворота!

Левая ладонь сжимает рукоять меча, правая – древко кистеня. Кэнтоз стоит свободно.

Двойной стук в створку. Треск проворачиваемого изнутри колеса. Ворота медленно ползут вверх, открывая непроглядную черноту.

* * *

– Папа Вова, папа Вова!

Не меньше дюжины детишек с радостными криками облепили Володю. Двое устроились на коленях, ещё один залез с ногами на скамейку и ухватился за плечо, кто-то взял за руку, остальные тесно обступили, галдя наперебой.

Глядя на лицо напарника, я изумился. Даже не думал, что эта мрачная, грубая физиономия может преобразиться такой счастливой улыбкой.

– А как вас зовут? – одна смугленькая девочка подошла ко мне.

– Дима.

– Папа Дима. – она улыбнулась. – А меня – Маша. А кем ты работаешь?

– Метанастройщиком. Вместе с дядей Вовой. Это очень важное дело. Мы спасаем миры.

По возможности, детям всегда надо говорить правду. Им и так слишком часто врут. Стоит ли удивляться, что потом вырастают люди, напрочь разочарованные в жизни?

– Правда? А как вы их спасаете?

– Когда нас просят, пытаемся перенаправить вероятностные векторы... Ну, то есть представь, что на краю стола стоит ваза. Если дёрнуть с другого края за скатерть, ваза упадёт на пол, верно?

– И разобьётся!

– Да! Но представь, что под столом стоит свеча, которая вот-вот должна догореть до пола и устроить пожар. И ваза, свалившись на неё, погасила огонь. И пожара не случилось. Здорово?

– Здорово! Папа Дима, а ты мне что-нибудь принёс?

Улыбаюсь:

– Скоро увидишь.

Справа, со скамейки, Володя машет мне рукой:

– Познакомьтесь с дядей Димой. Дядя Дима кое-что приготовил для вас...

Дети разом обернулись ко мне и напарник за их спинами ткнул пальцем, указывая Ильюшу. Худющий белобрысый мальчуган, с большим коричневым солдатиком в руке. Помню биографию. За неполные семь лет этому человечку столько довелось пережить, что никакими морями, швейцариями и мандаринами уже не компенсируешь. Даже по глазам видно. Слишком серьёзные и почти всегда настороженные.

Выхожу на середину холла.

– Я знаю одну классную игру, и сейчас мы в неё сыграем. Для победителей у меня есть призы. – показываю дюжине восхищённых глаз переливающийся всеми цветами кубик, который тут же, сам собой превращается в шарик, а потом – в пирамидку. – Я расскажу правила. Но сначала давайте отложим все игрушки. Так надо.

Дети поворачиваются к Ильюше, и он, озираясь, кладёт на пол солдатика. Собственно, единственный, кто был с игрушкой. Видно, с каким внутренним усилием ему это даётся. Я знаю, что он даже в кровать берёт солдатика. Кажется, это единственное, что у него осталось из прежней, додетдомовской жизни.

– Отлично! А теперь – слушайте внимательно... – ненароком отступаю к окну и детишки подтягиваются ближе. Володя тем временем, осторожно ступая, подходит с той стороны, наклоняется, бесшумно меняет ильюшиного солдатика на точно такого же.

* * *

– Проходите. – говорит усатый, – Вук ждёт вас.

– Мы идём не к вуку. – чеканит Кэнтоз.

Словно звук горна... Рухнуло отточенное лезвие алебарды тощего стражника и ринулось к тебе.

Бросок. Удар. Блеск секиры. Блок. Прыжок влево. Кисть винтом. Шлем на части! Труп у стены. Тень справа. Лезвием в спину. Боль! Разворот. Шаг-вдох. Кисть полукругом. Чёрная молния бьёт в плечо. Крик! Замах ? гирька вниз. Заткнулся. Враг летит на землю.

Всё?

Кровь гулко стучит в висках. Спина ноет от удара, несмотря на спасительный колостырь.

Слева ничком растянулся юнец. У ног конвульсивно дёргается усатый, наполовину без головы. Чуть дальше плечистый стражник неподвижно застыл у стены, свесив голову. Из кровавого месива правой глазницы торчит рукоять ножа. Справа Кэнтоз бьётся своей пикой-посохом с толстым стражником. Бой на копьях – такое нечасто увидишь. Древко алебарды длиннее древка короткой пики, а два лезвия позволяют не только колоть, но и рубить. Кэнтозу приходится нелегко. Ты идёшь в их сторону, удивляясь про себя резвости своего седобородого друга. Но твоя помощь не нужна: лишь на мгновенье толстяк отвлекается на тебя и тотчас же горло его вспарывает острое лезвие. Хлещет кровь. Всё кончено.

Оглянувшись, Кэнтоз вскрикивает:

– Сзади!

Ты поворачиваешься, но поздно: удар в спину, что-то дёргается внутри и ты с недоумением смотришь на торчащее из твоего живота красное остриё меча. Лезвие проходит обратно, уступая место внезапной муке. Кэнтоз кричит твоё имя и спешит к тебе. Тело вдруг становится таким тяжёлым, ноги подкашиваются мир крутится вокруг, земля бьёт по лицу и всё гаснет...

* * *

Я был уверен, что Ильюша заплачет. Сам бы на его месте точно хлюпнул, хоть разок. А он – нет. Только повторял тихо:

– Сломался. Сломался.

Подошёл Володя с озабоченным лицом, присел на колени рядом, обнял мальчугана за плечи:

– Ну ты что, Ильюх? Не кисни! В следующее воскресенье принесу тебе точно такого же. Обещаю!

– Правда?

– Разве я когда-нибудь не сдерживал обещания? Конечно принесу. Точь-в-точь. Только не грусти, ладно?

– Хорошо. Спасибо, папа Вова!

– А, пустяки...

Когда выходим на улицу, холодный воздух кажется оглушающе свежим. Обдувает горящее лицо. Вдыхаю полной грудью, а всё равно внутри легче не становится. Противно скрипят качели под теми же тощими подростками.

Володя на ходу достаёт "планшетник", прокручивает страницы "бегунком".

– Порядок! Отклонился метеорит. Димон, поздравляю!

– Угу.

Поворачиваем за угол. Напарник засовывает мини-компьютер в куртку, достаёт солдатика. Настоящего, несломанного.

– В следующий раз верну. – говорит он мне зачем-то. – Надо будет только царапины заделать, чтобы как новый выглядел. А то узнает.

– Ну да.

– Что-то ты какой-то мрачный? Устал? Да, с детьми поначалу трудно. Привыкай! Без них в нашем деле никуда. В девяти случаях из десяти через детей вектора проще всего менять. Откат минимален. Сам видишь, всего один средневековый мужичок. А на другой чаше весов – три миллиарда центавриан! Вот удача, а! Если бы не Ильюша – мы бы точно очередное цунами словили... Димон, чё молчишь?

– Да так... думаю.

Через дыру в белом бетонном заборе выходим во внешний мир. Редкие прохожие. Дорога. Машины. Редеющие кроны деревьев.

Вспоминаю володину улыбку, когда он разговаривал с детьми. Интересно, неужто такое можно подделать?

Псогос Валена

Мерзкий Вален извержен был материнской утробой на планете Коок IV, – месте, неизвестном решительно ничем, кроме непроходимой тупости тамошних обитателей. Мать его, как сказывают, была из тех женщин, что ходят к космопорту, так что, если бы кому вдруг вздумалось поинтересоваться об отце этого злодея, тому пришлось бы, по крайней мере, поднять из местных архивов списки экипажей кораблей, кои в тот год не брезговали посещать это презренное захолустье.

Отроческие годы несчастного прошли в безделье и мелких пакостях. К учёбе он был напрочь негоден, а от лени, да отсутствия родительской порки, соображал столь туго, что даже среди самих коокян считался за глупого. И, чтобы не принял читатель это за басню или пустые слова, присовокуплю и своё свидетельство. Ведь мне выпало несчастье служить переводчиком при Валене, когда тот осквернял своим задом кресло губернатора Хтагии, и я собственноручно слышал, как досточтимый Ханок, преисполнившись ревности, не побоялся спросить тирана, сколько станет два, помноженное на два. Сей же, окаянный, изменился в лице, заметался туда и сюда, вращая глазами, как полоумный, и, не найдя, что ответить на столь невинный вопрос, повелел досточтимого Ханока вытолкать взашей. И это лишь меньшее из злодеяний, коими опозорил себя нечестивец, попирая нашу священную землю. Но о том поведаем в свой черёд.

По всему видно, что ещё сызмальства был он одержим жаждой человекоубийства. Толкаемый этой лютой страстью, негодяй, едва достигнув совершеннолетия, поступил на службу в Космофлот. Империя изнемогала в те дни от войны с таукитянами, но презренный Вален, трусливый перед лицом противника, не выказал себя способным ни к чему дельному, кроме как пить, ширяться да дерзить командованию. В упомянутых занятиях и протекали все дни его службы.

Лишь однажды, понуждаемый командиром, и не имея возможности открутиться, вышел этот пьяница в рейд. Был же он младшим канониром двухпалубного флаера. Едва радары показали приближение врага, и пилоты стали готовиться к бою, подлый Вален покинул боевой пост, словно чтобы справить нужду. Тотчас же таукитяне поразили флаер резонатором, но, по злосчастному стечению обстоятельств, смертоносный луч пронзил не отхожее место, где скрывался жалкий трус, а рубку с боевыми панелями. Когда же срамник осмелился выползти и увидел бездыханные тела товарищей, то, не в силах вынести такого зрелища, немедленно напился до беспамятства и, рухнув где пришлось, случайно задел гашётки самонаводящихся ракет.

Как говорится, раз в сто лет можно и бриллиант найти в сточной канаве, – так и от падения никчёмного наркомана корабль произвёл залп и полностью поразил крейсер таукитян. Вален же в то время дрых, храпя среди неостывших ещё тел братьев по оружию. Один из эвакуаторов, кому довелось извлекать их из подбитого флаера, свидетельствовал мне в личной беседе, что канонир этот, пока его вытаскивали, не мог ни стоять, ни связать и пары слов, а лишь дышал на всех перегаром, рыгал да сквернословил.

На базу же в то время, как на беду, прибыла журналистка, охочая до дутых сенсаций. Похотливый Вален, намереваясь соблазнить её, едва увидал, стал бахвалиться, выставляя себя героем, и скопом пороча всех прочих обитателей базы. Скорее от скуки, или же от извращения, коими славятся жители галактической столицы, журналистка отдалась Валену, хотя все знают, что он был на редкость уродлив и нестерпимо смердел. Так провела она всю командировку, перемежая скотские совокупления со слушанием вздорных хвастливых басен дерзкого наглеца.

Вернувшись, глупая баба не придумала ничего лучше, как вывернуть на всеобщее обозрение бесстыжий валенов бред. Тут поднялась невообразимая шумиха, какую под силу взбаламутить лишь журналистам да женщинам, результатом чего вышла предосаднейшая ошибка. Порой и совершенным не чуждо заблуждаться, – так и прославленный адмирал Гдек-хоу решил представить Валена к Ордену Доблести, хотя, если разбирать по справедливости, то награды куда достойнее оказались бы сам флайер, или даже выстрелившие ракеты.

Как бы там ни было, указом Галактического Совета непросыхающий от дирты тупица был произведён в лейтенанты и награждён орденом, который он, впрочем, неоднократно впоследствии пропивал или закладывал, играя в го.

Гонимый боязливостью, Вален спустя некоторое время перевёлся в тыл, на подготовительную базу. Но чему мог он выучить новобранцев, кроме пьянства, матерщины, да игры в го? Отсюда видим, как малая ошибка впоследствии рождает великие. Начавшись с одной награды, дело пришло к тому, что волка поставили пасти овец. Зная отчаянное самодурство сего индивида в его губернаторские годы, мне остаётся лишь оплакивать тех несчастных, кому довелось проходить обучение под началом Валена, ибо злее судьбы и не придумаешь.

Один из тамошних офицеров по неосмотрительности проникся доверием к сему окаянному и лютому волку, быть может, скорбя о попрании самого естества человеческого и льщя себя надеждою через ласковое обращение отвратить безумца от свинообразной его жизни. Тот же, преисполнившись коварства, сделал вид, будто не до конца ещё сгнила душа его, и сдружился с вышепомянутым офицером.

В то время Их Императорское Величество намеревались посетить сию учебную базу, дабы самолично принять присягу нововоспитанных воинов и тем поощрить на подвиги и непостыдное служение. Уведав об этом, злосмрадный Вален заявился к своему названному другу-офицеру и, выказывая притворное беспокойство о безопасности предстоящего визита, сказал: "мы не готовы принять Высочайшего гостя, к нам ходит, кто хочет". Друг же начал его успокаивать, убеждая, что угрозы ниоткуда нет, и что охрана блокирует любую попытку покушения, а для пущей наглядности даже показал на своей панели несколько вариантов неудачных нападений.

Известно, что в дурных людях мало ума, но много коварства, так и дикий Вален, хотя и отличался по жизни запредельной тупостью, всё же умудрился измыслить подлость, тем самым употребив и последние проблески атрофированного интеллекта на зло и предательство. Когда Их Императорское Величество торжественно прибыли на базу, он заревел, как бешеный, требуя аудиенции и объявляя, что офицеры замыслили покушение. И как только люди из Спецконтроля стали допрашивать его, подлец с готовнотью оболгал своего единственного за всю жизнь друга, а вместо доказательств кивнул на те самые файлы со схемами покушений, что остались в его персоналке. Ректор училища и глава базы, заслуженный генерал, пытался было оправдать несчастного, но тогда Вален не постыдился и его объявить в числе заговорщиков, ибо всегда отличался неудержимой тягой ко лжи, так что и прежде, переполняясь ею, нередко марал бумагу, называя себя писателем, который будто бы описывает вымышленные миры. Достойное ли дело для боевого офицера и орденоносца?

Как бы то ни было, в Спецконтроле поверили клевете Валена, в результате чего генерала-ректора, и ещё некоторых офицеров базы, в том числе несчастного друга, по решению трибунала пустили на донорские органы, а подлинный предатель получил новый орден и был произведён в полковники. Но, сознавая к себе всеобщую ненависть обитателей базы, а вдобавок и обленившись создавать даже видимость какой-либо работы, Вален вышел в отставку, справедливо полагая, что полковничьего довольствия вполне хватит для его скотоподобной жизни.

Все последующие годы он провёл в беспробудном пьянстве, играх, да разврате, деградируя, ниспадая и погрязая всё глубже во всевозможных пороках. Их Императорское Величество, человеколюбиво думая о подданых лучше, чем они того заслуживают, а также взирая на высокие награды, определили своим Высочайшим указом быть лжеполковнику губернатором нашей благословенной Хтагии.

О несчастный день! О невыносимое испытание! Знала ли вся наша история более проклятое время?

Едва прибыл сюда нечестивец, немедленно начал рычать и злобствовать, повелев запретить мужчинам мыться в общих банях вместе с женщинами, порицал субботние порки в школах, публично подвергал осмеянию праздник всеобщего смешения, бесстыдно изрыгая эти и подобные тому злоумствия и безумства, за которые ему давно бы следовало усечь язык.

Чтобы издеваться над окружающими, Вален регулярно поливал себя вонючей водой, её хранил он в особом пузырьке, который на непристойном своём языке называл "декалоном". Едва завидев кого-либо, проклятый немедленно строил гримасу, вытягивая губы так, чтобы обнажить клыки; и хищным оскалом встречал едва ли не каждого посетителя. Бывало, за самые безобидные вещи наказывал он с беспримерной жестокостью. Помню, как на одном из собраний, продолжительном сверх меры, достопочтенный Когт осмелился пожаловаться на духоту и усталость, на что Вален, оскалившись, повелел ему выйти и встать на ветру. И мне ведь самому пришлось перевести тот ужасный приказ! Смилостивился тиран лишь в среду, послав за достопочтенным. Так старцу пятидесяти лет пришлось выстоять двое суток на скале за одно лишь неосторожное слово!

Кажется, не было ни одного древнего порядка, установленного от времён первой колонии, который не пытался бы этот зверь отменить. Не постыдился посягнуть даже на закон о праве на интеллектуальную собственность, отчего многие гаремы в тот год опустели и сотням женщин пришлось работать. Никто из прежних губернаторов не был помрачён рассудком настолько, чтобы отвергать подарочных детей или отправлять созерцательных роботов на уборку навоза с улиц!

Великое множество и других бесчинств учинил он, дорвавшись до высокого поста, но рука моя не выдержит подробно описывать все дурные дела его, произведённые здесь, да и не много в том нужды, так как все у нас, к несчастью, слишком хорошо о них помнят даже доселе.

Надлежит же поведать здесь о его гнусной кончине. Будучи на выезде в провинции Ситтак, Вален, как обычно, обкурившись дури, вышел в отхожее место, а это оказался общественный нужник. Доски, прогнившие настолько же, сколь и душа мерзавца, не выдержали веса его переполненного пороками тела, и жалкий безумец провалился в нечистоты. От дури же не сообразил окаянный, куда надобно стремиться, чтобы вылезти, но напротив, стал ползти всё глубже по стоку. По некотором времени охрана, обеспокоившись, осмелилась войти в нужник. Застав там вышеописанную картину, гвардейцы стали звать губернатора, залезшего уже по горло, чтобы он полз обратно к дыре и они бы вытащили его.

Но этот безумец сказал им в ответ лишь одно:

– Я так долго погружался в это дерьмо, что разучился мечтать о месте, где его нет.

С этими словами он шагнул ещё раз и немедленно захлебнулся, достойно скончав своё бесстыдное и позорное прозябание.

Таков конец всех, творящих зло.

–

Примечание :

Средневековый жанр псогоса требовал от автора исключительного очернительства. Еще в античной школе риторики преподавалось искусство поношения оппонента – по-гречески это называлось «псогос» (хула, поругание).

Рядовой

1.

  Мерный гул. Полутёмный салон. До высадки ещё минут пятнадцать. Автоматный ствол холодит колени. Твой взгляд рассеянно скользит по лицам – больше просто нечем заняться. Почти у всех одинаково отрешённый вид – наверное, такой же и у тебя. На левом рукаве краснеет буква "У" – Усмирители.

  Сержант. Скуластое лицо стянуто, будто заперто на замок – видать, зачистку предстоящую обмозговывает.

  Рядом с ним, у шлюза, долговязый пулемётчик Кларк. Дальше – хмурая незнакомая физиономия – новичок, вместо Иса. Рядом с новичком сидит Пирс – ты считаешь его другом, и он считает тебя другом, но всё же вы не друзья. Вы знакомы пять лет, один раз ты спас его, он тебя – два раза, вы любите посидеть в баре, поговорить, но всё же вы не друзья.

  Аккурат напротив тебя – парень с голубыми глазами. Весь в себе. Ты глядишь на него, и откуда-то в душе вдруг всплывает и барахтается чёрными пауками уже знакомое чувство... предчувствие... Миг – и, словно очнувшись, он вскидывает взгляд. Глаза в глаза. Ты улыбаешься и киваешь ему: "всё, дескать, будет хорошо".

  Питт уставился, как обычно, в потолок, да губами шевелит.

  Дальше – Ларсон, ухмыляется чему-то своему.

  А за ним угрюмая морда с полуприкрытым левым глазом – Герберт, бывший майор.

  Аманд, – улыбчивый рыжеволосый снайпер, слушает оживлённую болтовню Эдмонда-гранатомётчика, тот присел с краю.

  Багряная вспышка сигнальной лампы. Пол вздрагивает, сержант с шумом раздвигает шлюз. Высадка. Рядом с тобой грузно встаёт Велвет. Питт, поцеловав крестик, прячет под гимнастёрку. Ты вскакиваешь, хватая автомат. Всё, твоя очередь. Прыжок – бултых обеими ногами в грязную лужу, несколько быстрых шагов вправо, стоп. Застыв на миг, глядишь по сторонам.

  Густая, матовая пелена. Обугленные руины, груды обломков, искорёженные автомобили... трупы. Чёрные. Тяжёлый, вкуса гари воздух. То здесь, то там, словно свечки мерцают сквозь туман огоньки – объятые пламенем развалины.

  Скрежет шлюза, натужный стрекот за спиной, – вертоплан отрывается от земли. Те, что высадили соседние "Альфу" и "Гамму", уже, небось, в небе.

  Сержант на секунду встаёт. Кларк и Аманд заняли позиции. Можно двигаться. Не глядя на тебя, сержант взмахивает рукой, показывая, куда идти. Пригибаясь, ты бежишь до следующего дома, хрустя по грудам битого камня, осколкам стекла, клочкам бумаги, жидкой грязи, пеплу... Сквозь молочную мглу едва проглядывают тёмные окна – за каждым может поджидать снайпер.

  Тебя прикрывает Герберт. Фигуры остальных начинают расплываться, теряя очертания. Где-то далеко справа, там, где "Альфа", защёлкали выстрелы. Здесь пока тихо. Под ногами скрипит каменная крошка, чавкает грязь. Большая чёрная птица, завидев тебя, расправила крылья, два взмаха – и скрылась в белой мгле. Туман начинает понемногу рассеиваться. Тишина.

  Сержант жестом командует: «стоп!» – надо дождаться Кларка и Аманда.

  Слева выстрел. Снайпер! Кто-то падает. Свинцовой дробью со всех сторон огрызаются автоматы. Прыжок – и ты за обломком стены. Плечом в камень. Сзади, из-за пикапа, строчит короткими Герберт. Ты напряжённо слушаешь. Четыре, нет, три точки – окно на втором, груда щебня слева и просвет меж домов. Убойный, с присвистом, грохот пулемёта Кларка.

  Выдох – выглядываешь, вскидывая автомат. Три раза на спуск. Три пули в кучу щебня. На третьем выстреле что-то тёмное дёрнулось – голова, – готов! Справа Ларсон, вскочив, кидает гранату в окно на втором. Вспышка, грохот...

  Тишина. Пара секунд – перевести дыхание. Все осторожно встают. Сержант поднимает пистолет. Ждёт. Из-за груды щебня выскакивает тень с винтовкой. Выстрел. Тело мятежника сползает по щебню. Всё кончено. «Матов» было только четверо. У вас все целы. Новичку пробили бронежилет.

  Через двадцать минут вы уже на площади. Из раскорёженной груды металла торчит трегольник с гербом Империи – сбитый мятежниками бомбардировщик. Трупы, трупы... Над одним из них неподвижно, как статуя, склонился лысый старик.

  Справа стоит собор, исчезая куполами в тумане. Совсем не пострадал, только мраморные ступени прорезала трещина.

  Один из трупов притягивает взгляд. Девушка лет двадцати, наполовину завалена обвалом. Остывшие глаза, разорванное платье на белой груди, чёрные волосы рассыпаны по земле и перемешаны с пеплом. Правый сапог наступает на них...

  ...Надрывный грохот, пальба, всполохи трассирующих. Ты вжимаешься в землю, скрываясь за стенкой песочницы. Это уже полчаса спустя, да на другой улице... Теперь матов много. Крепко сидят, собаки.

  Грязное небо над козырьком каски. Изъеденные остовы высоток по краям. Искорёженные кроны табов в клочьях редеющего тумана. Слышится уэрбиль – гулкий долбёж с машинным подвыванием, до костей пробирает. Где-то снаружи остался Питт. Скосили первой же очередью, скоты. Возле этой проклятой коробки... детсада, или что здесь было?

  Осторожно зыркаешь по сторонам – где там сержант? А, вот. Нашёл. За поваленным табом. Машет кому-то. Ага, – голубоглазому: «голову убери!». Справа высунулись Ларсон и Герберт. Жарят очередями в обе стороны. Чего это? Кларк вскакивает, бежит, в три погибели. Велвет – за ним. Ясно, прикрывают.

  Фонтанчики песка взмывают справа от тебя. Дёрнув затвор, привстаёшь и – две короткие очереди по тем, кто между табов. Вдруг – удар в грудь, валишься на спину, переворот и снова к стенке песочницы. Да, не ахти защита.

  На груди расплавленная задница пули, – спасибо бронежилету. Боль от удара стихает – спасибо транквилизатору. Вдох-выдох, локтями в землю, выглянул и ещё раз, навскидку, теперь по этим, за обвалившейся стеной. Снова вниз. Все места пристрелены!

  Но самое палёное – пулемётчик с уэрбилем на втором этаже детсада. Эх, Эдмонду бы жахнуть, да где тут встанешь под таким градом? Всё строчит и строчит, гад, и с боков добавляют. Дрянь-дело – того и гляди в кольцо возьмут, а то и подкрепление к ним подвалит. Не дай Господь!

  Что там сержант? Глядит на тебя, словно ждал. Тычет пальцем, дугу крутит, ясно: "обойди с тыла". Ещё два взмаха в сторону Аманда и новичка: "они прикроют". Понятно. Ты достаёшь из сапога штык, цепляешь к стволу.

  Ремень автомата в правую руку – и пополз. Осторожно. Под обстрелом. По холодной земле да шершавым обломкам. Гремят выстрелы, сзади беспорядочно лупит новичок, щёлкает виновка Аманда. Кажется, всего дважды.

  Ползёшь вперёд. К детскому домику. За ним – остатки бетонной стены. Там двое или трое матов. Дальше – само здание, пулемётчик на втором...

  Что-то мокрое, тряпичное под руку – игрушка, рыжая собачка. Выдох. Перед тобой падают две пули, третья со звоном отлетает от шлема, шлёпаешься оземь, замираешь. Сзади рёв мотора и лязг гусениц – танк матов, хорошо, если один. Пришло-таки подкрепление. Ладно, не твоя забота. Ухает взрыв. Дождь песчинок падает с неба, шуршит по каске, стекает змейками по ладоням. Приподнимаясь, ползёшь дальше. Оглушительный взрыв дёргает землю, как скатерть. Вдох-выдох. Домик уже близко. Рывок – и ты за ним.

  Садишься. Привстав на колено, выглядываешь. Два мата спинами к тебе, худой и толстый. Совсем рядом. Третий валяется на боку, вымазан в крови. Ты вытираешь ладонь о штаны, поднимаешь автомат и, под очередное завывание уэрбиля, – выстрел! Толстяк падает навзничь. Худой поворачивается, и дёргает головой, поймав следующую пулю. Сползает по стенке. Уэрбиль продолжает строчить. Согнувшись, подбегаешь к матам. Толстый уставился стеклянными зенками в небо – готов. У худого вся морда раскровянилась, мозги – на стене. А третий-то, оказывается, жив! Лежит с простреленной грудью и щурится на тебя. Затравленно. Совсем мальчишка. Хрипит что-то:

  – Пощады... Пощады...

  Штыком, с замахом. Тело вздрагивает, из перерезанного горла со свистом, хлещет кровь, забрызгивая тебе бронежилет. Секунд пять глядишь в мутнеющие глаза. Мёртв.

  А дальше, за стеной, груда битого камня. Труп с раскинутыми руками; вместо правого глаза кровавая дыра, – работа Аманда. Переступаешь. Чуть дальше – ещё один, ничком застыл в камнях. Молодец Аманд, освободил проход.

  Вот ты и у здания. Угол. Сунулся – и сразу обратно: во дворе седой мятежник. Глянул второй раз, видишь, как он убегает, пригнувшись, за тот угол. Порядок. Три шага – и ты во дворе. Коленом о подоконник, перемахнув, сигаешь через окно внутрь, в полутьму. Под ногами скрежещет битое стекло. Приклад к плечу. Никого. Слава Богу! Выходишь в тёмный коридор. Пусто. По остаткам лестницы взбираешься на второй. И здесь чисто. Крадёшься, заглядывая в двери. Впереди знакомый вой и грохот. Вот он где, голубчик... Третья дверь распахнута. Осторожно, по-кошачьи ступая, заходишь. Пулемётчик, полулёжа, шпарит по тем, кто внизу. Пять шагов до него. Четыре. Три. Два. Один. Штык вонзается в спину. Мат вскинул голову и обмяк. Ползущая по полу лента остановилась. Плоский ребристый ствол уэрбиля взметнулся вверх и замер.

  Вдох-выдох. Вытаскиваешь штык из его спины.

  Осматриваешься. Потолок, обвалившись, раздавил стол, а вот чёрный фалан уцелел. Перевёрнутые красные стульчики, игрушечные зверушки. Зелёный узорчатый пол усыпан кусками штукатурки и гильзами. У окна три коробки патрон для уэрбиля. На правой стене рисунок с корявыми коричневыми домами. Слева покосившийся шкаф.

  Ты подходишь к окну, глядишь вниз. Всё как на ладони. Грамотная точка. В «подкову» вас взять хотели. Метров за пятьдесят коптит «Гусь-семёрка» с вывернутой башней. Танкисты, видно, с тыла хотели вдарить, чтоб кольцо замкнуть. Чуть левее, скорчилась фигурка Питта, рядом Пирс с аптечкой. Ещё левее – голубоглазый парень за камнем. Выстрелов почти не слышно. Осталось только три мятежника. Вот они, справа. Их окружают фигурки в камуфляже – сержант, Герберт, Велвет, Кларк. Сзади подбирается Ларсон. Двое матов один за другим валятся под кинжальным огнём. Остаётся один – седой. Резко вскакивает с пистолетом в руке, тут же падает. Всё кончено. Наступает тишина.

  Вдруг шаги из коридора – разворот, прицел на дверь. Голос Аманда:

  – Всё нормально, это я.

  Ты опускаешь автомат. Зайдя в комнату, Аманд медленно оглядывается, вскидывает брови при виде фалана, и, откинув снайперку за спину, подходит. Элегантно поставив стульчик, садится за фалан, поднимает крышку. Тонкие пальцы опускаются на клавиши, низкие аккорды раздаются в разрушенном здании, сплетаясь в плавную, печальную мелодию.

  – Этюд Георга, – комментирует Аманд, не прекращая играть.

  Переступив через ноги мёртвого мата, покидаешь комнату, бредёшь по коридору. Музыка становится глуше. Где-то внизу кричит раненый. Странно, что здесь нет ни одного детского трупа. Ведь в комнатах кроватки не заправлены – то есть, в ночь бомбардировки они здесь были. Несколько часов назад. Видно, маты увели.

  На улице погано. Смоляная вонь, пороховая гарь – воздух с трудом лезет в лёгкие. Привкус пыли на языке. Туман уже рассеялся. Бледное солнце встало над обглоданными рёбрами многоэтажек. Чёрные столпы дыма маячат вдалеке. Под ногами скрипит битый камень.

  Эдмонд копошится возле трёх убитых тобой матов. Шарит по карманам у парня с перерезанным горлом.

  – Двадцать три, не считая танкистов. – говорит он тебе, жмурясь на солнце. То есть, вроде как считает. Ты киваешь и топаешь дальше.