Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Лады, – сказал я.

Мы пожали руки. Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и остановился на крыльце, глядя на народ, спешащий разойтись по домам до захода солнца.

Десять лет каторги за торговлю порохом, значит. И готов биться об заклад, Козодоев это знал. Не мог не знать. Крупный помещик, три сотни душ, связи с уездным предводителем дворянства, долговая тетрадь в кабинете с полусотней фамилий – и он не знал, что на порох нужна государственная лицензия? Он, которому в уезде каждая собака денег должна, – и не знал?

Знал. Разумеется, знал.

И когда наивный ссыльный дворянчик приехал к нему за серой, Козодоев уже всё просчитал. И что денег у меня нет, и что просить серу я буду в долг, и что взамен предложу долю от продажи пороха…

И что, когда заводик заработает и порох пойдёт, наивный ссыльный дворянчик уедет на каторгу. А он… Хм. Не знаю. Купит Днище по дешёвке, вместе с заводиком. Или вообще оформит на себя через Калинина, как я оформил выморочных крестьян.

Вот же гнида!

Вот теперь слова всех, кто говорил мне, что с Козодоевым нельзя вести дел, зазвучали совсем иначе. Я бы не удивился даже если б узнал, что Козодоев сам намеревался меня сдать властям. Видать, помещику очень нужен мой заводик. Но зачем?

Я стоял на крыльце, мысленно проматывая весь тот разговор в козодоевском кабинете – с сигарами и округлыми фразами про «взаимную выгоду». И с каждым оборотом злость во мне поднималась ещё на вершок.

Ладно, главное, что не успел вляпаться. А дальше разберёмся. Мои мечты о собственном порохе разбились о реальность, но то, что я договорился продавать селитру Щукину – уже хорошо. Ну и то, что её можно будет на порох менять, тоже отлично, без оружия деревня не останется. А что до Козодоева…

Что до Козодоева – это разговор отдельный. Но – не сегодняшний.

Я сплюнул в пыль, поправил дорожную шляпу и отправился обратно в «Шелонь».

Глава 12

Ещё выходя от исправника, я решил, что к отцу Евстахию пойду уже завтра. Не то, чтобы я так сильно хотел оттянуть этот визит, хотя спорить не буду, такой мотив у меня тоже был, – просто на улице уже смеркалось, и заниматься делами в такое время можно, только если они невероятно срочные.

Но, как бы мне ни хотелось поскорее получить на руки обещанные сто рублей, я решил, что это может подождать до завтра. Поэтому я двинулся в «Шелонь», чтобы немного привести себя в порядок с дороги и переодеться: на вечер у меня имелись планы.

Вернувшись на постоялый двор, я поднялся к себе, умылся и переоделся из дорожного. Сунул в карман терцероль, немного подумал и пристегнул кобуры. Как выяснилось, здесь уже никого этим не удивишь, а если кто ещё и не в курсе – это будет прекрасным поводом представить собственную продукцию. Пристегнув к поясу саблю, я спустился в трактир…

И замер на нижней ступеньке.

Петри сидел за угловым столиком с кружкой пива, и лицо у него было такое, какого я за всё время нашего знакомства не видел ни разу.

На обычно настороженном и сосредоточенном лице егеря блуждало размягчённое и благостное выражение. Удивительно. Впрочем, причина того стала понятна, едва я проследил своим взглядом за взглядом Петри. Ага. Ну, в целом, ничего удивительного.

Напротив Петри, навалившись на стол локтями и наклонившись вперёд, так, что сарафан больше открывал, чем прятал, расположилась Алёна. Хозяйская дочка была румяна, русая чёлка свесилась на лоб, и глядела она на Петри таким взглядом, при котором у мужчин обыкновенно отказывает голова и начинает работать всё остальное. А выдающиеся, прости господи, достоинства Алёнины были выставлены напоказ настолько откровенно, что я невольно отвёл глаза. Хоть и не очень хотелось.

Петри что-то шептал девушке, наклонившись через стол, и Алёна вся подалась к нему, порозовев до ушей, губы приоткрылись, и вид у неё был такой, будто ей только что пообещали луну с неба, и она уже прикидывала, куда её повесить.

Ну, дела… Вот тебе и чудь-молчун, за всю дорогу сказавший и двадцати слов. И ведь приехали только утром! Талант, ничего не скажешь.

Петри заметил меня и дёрнулся, едва не уронив кружку с пивом. Я усмехнулся и махнул рукой – отдыхай, мол, заслужил. И, не удержавшись, подмигнул.

Петри покраснел, Алёна тоже залилась краской, но позу менять не стала, и даже, кажется, вызывающе повела плечом. М-да, бойкая девица. Ох и натерпится с ней батюшка-трактирщик, если уже не натерпелся! Усмехнувшись, я вышел на улицу, оставив голубков наедине. У каждого свои дела.

И мои вели меня в «Три щуки».

* * *

В «Трёх щуках» было шумно, людно и пахло жареной рыбой. Народу, как обычно, набилось полный зал, половые шныряли между лавками с подносами и кувшинами, сбиваясь с ног и торопясь всех обслужить. На первый взгляд, мест не было, но это только на первый.

Сабурова я услышал раньше, чем увидел. Голос у Дмитрия Александровича был такой, что в бою, наверное, можно было обходиться и без горна, – и сейчас этот голос перекрывал весь трактирный гомон разом.

– Дубравин! – по своему обыкновению заорал на весь трактир Сабуров, грохнув ладонью по столу так, что подпрыгнули кружки и тарелка с раками, и привстал, раскинув руки. – Я уж думал, и не явишься!

– Дела были, – сказал я, протискиваясь между столами.

– Дела у него! – Сабуров перехватил мою руку и сжал так, что в пальцах хрустнуло. Хватка у него, несмотря на недавний укус и лечение, была прежняя – медвежья. Настасья его, видать, основательно подлатала. – Садись давай. Человек! – рявкнул он через плечо, и половой материализовался из табачного дыма мгновенно, как чёрт из табакерки. – Приборы и пива нашему другу! Живо!

Рядом с Сабуровым сидел Ситников. Поручик приподнял кружку, кивнул мне и подвинулся, освобождая место на лавке. Перед ним возвышалась горка раковых панцирей, и судя по её размеру, Яков Петрович заседал здесь давно и основательно.

Пиво принесли быстро. Тёмное, плотное, с густой горчинкой и тяжёлой шапкой пены. Я отхлебнул и довольно крякнул. После тяжёлого дня – то, что нужно. Надо бы задуматься о собственной пивоварне у себя в Малом Днище. Вдруг есть специалисты? А то от Ерофеича ничего, кроме свекольной, и не дождёшься…

– Яков Петрович, – я повернулся к Ситникову, пока Сабуров рвал очередного рака. – У меня хорошие новости. Заказ готов, лежит у меня на постоялом дворе. Завтра смогу завезти.

Ситников расплылся в улыбке.

– Отлично! А то у нас тут как все с ума посходили, когда увидели новинку у Брюхова. Все опробовать хотят!

– Ну вот, завтра и опробуют. Знал бы, что вы здесь – с собой бы прихватил. Или может послать кого?

– Да ладно! – Ситников, которому явно не хотелось тащить на себе тюк с кобурами, лишь отмахнулся. – Завтра – значит, завтра. После полудня в казармы к нам подъезжай, спросишь меня. Тебя проведут.

– Договорились, – кивнул я.

– А как там мой заказ? – Сабуров расправился с очередным раком и посмотрел на меня. – Скоро в дозор ехать, хотелось бы уже с обновкой.

– А твой ещё делается, – ответил я. – Сам видел, как у меня дела обстоят. Заказов много – скорняк один. Всем кобуры хочется…

– Ой, цену-то себе не набивай, – добродушно усмехнулся Сабуров. – Но скорняка поторопи. Правда, быстрее надо.

– Потороплю, но чудес не обещаю, – кивнул я. – Такую работу быстро делать – только продукт портить.

– Ладно, ладно, – Сабуров отмахнулся и потянулся к кружке. – Буду ждать. А знаешь что, Дубравин?

Он допил пиво, крякнул, вытер усы тыльной стороной ладони и уставился на меня.

– А поехали со мной! – выпалил Сабуров так, что я от удивления вздрогнул.

– Куда?

– В дозор. Мне задач нарезали – во-от такую кучу, – он развёл руки, едва не заехав Ситникову в ухо. – А людей не хватает. Я новых набрал, да толку… Пока обтешутся, пока привыкнут… А ты мужик опытный, рубака отчаянный, тебе спину доверить не побоюсь. А это, поверь, комплимент, потому что спина у меня одна, и я к ней привязан.

– Дмитрий Александрович, – я поставил кружку. – Ты, должно быть, рехнулся. Ну какой дозор? Мне деревню поднимать надо. Людей вот взял, везти надо, избы им ладить, на работы распределять… Мельницу запустили, а надо ещё варницу ладить. Поле непаханое – и это не метафора, там сорняки в твой рост, два года люди не работали. Ну какой дозор?

– Да знаю, знаю, – Сабуров поморщился. – Деревня, мельница, варница… Всё понимаю. Но с людьми у меня – полный швах. И троих я потерял…

Он запнулся и проглотил окончание фразы. Троих он потерял в моём Малом Днище – в ту ночь, когда орда пришла, – и ему до зарезу хотелось об этом напомнить, потому что из этого следовало, что я ему кое-чем обязан.

Но Сабуров помнил и лавку в избе Настасьи, на которой он в жару валялся, и как травница тянула из него мертвяцкий яд, когда он уже прощался с жизнью и просил у меня пулю… Здесь, вроде как, опять из-за меня, да только я, хоть Сабурову и был благодарен, да только его на помощь не звал, он сам пришёл. И очень неплохо на этом заработал, между прочим.

– Дмитрий Александрович, – отказывать Сабурову мне в самом деле было неудобно, но иначе было никак. – Ну ты пойми – куда я сейчас поеду? Григорий с обороной-то справится, но хозяйство на нём не оставишь. Ерофеич один захлебнётся.

– Да я понимаю, – повторил Сабуров тише. – Понимаю. Вот только поверь – в твоих же это интересах, – Сабуров отхлебнул пива и поставил кружку на стол. Ситников в этот момент встал, извинился и отправился до ветру. Тактичный малый – почуял, что разговор пошёл туда, где третьему не место.

Сабуров проводил его взглядом, оглянулся по сторонам, подвинулся ближе и понизил голос.

– Ну давай я тебе тогда ещё один довод приведу, – сказал он, глядя мне в глаза. – Среди тех задач, что мне нарезали, есть одна главная и особенная. Разведка короткого торгового пути из Старой Руссы. Хотят дорогу прокладывать, станции почтовые ставить. Дело казённое, серьёзное, с деньгами. И от того, что я расскажу и напишу, во многом зависит, как эта дорога пойдёт. Через Сольцы, не к ночи будь они помянуты, – продолжил Сабуров, – или, скажем, через одно маленькое поместье, которое расположено весьма удобно и в котором живёт некий мой хороший знакомый… Смекаешь?

Он сделал многозначительную паузу, давая мне переварить услышанное.

Смекал ли я? О, да! Ещё и как смекал!

Официальный тракт через Малое Днище. Это не просто дорога – это совсем другая жизнь.

Тракт означал безопасность: оживлённые дороги государственного значения стараются патрулировать силами казны, а значит, мертвяков в округе становится меньше. А ещё тракт означал проезжающих – купцов, чиновников, курьеров – а проезжающие означали деньги.

Постоялый двор с конюшней при дороге… Лавка – кожевенная, с кобурами для пистолей штучной работы – последний писк моды! Или оружейная – с многозарядной поджигой конструкции кузнеца Кузьмы, специально для установки на телегу, восемь стволов, залповый огонь, спрашивайте у хозяина…

Да мало ли чего ещё можно придумать, когда мимо твоего забора каждый день проезжают десятки телег?

А если ещё и почтовую станцию поставят – казённую, да с финансированием, – то это уже не деревня. Это посёлок. А через десяток лет, глядишь, и городок…

– Понимаешь, да? – Сабуров хитро прищурился, глядя на меня.

Я молчал, а в голове уже видел, как моё Малое Днище превращается в самое настоящее Большое Дно. Дороги, постоялые дворы, почтовые станции, мастерские… Чёрт. Дальний дозор – это, конечно, дело опасное и непредсказуемое. Но зато если всё получится…

– Ладно, – сказал я. – Уговорил, чёрт языкастый. Когда выступать надо?

– Да как только – так и сразу, – повеселел Сабуров. – Ты мне скажи, когда готов будешь, тогда и двинемся.

– Мне нужно крестьян в деревню доставить… – начал прикидывать я… – Распределить, куда кого и как… Да к Козодоеву нужно бы съездить – туда и обратно, одним днём, без ночёвки… – я лишь махнул рукой в ответ на вопросительный взгляд Сабурова. – Дела кое-какие уладить нужно. В общем… Ну слушай, дня три мне дай, как из Порхова поеду, и можно отправляться.

– Замётано, – кивнул Сабуров. – Три-четыре дня – и жди, Дубравин. Я б тебе с крестьянами помог, да не могу – ватага на доукомплектовании здесь, надо ещё слаживать с новичками… Тебе бы тоже не помешало остаться, потренироваться с нами, да где там – ты человек занятой, помещик… Управляющего завёл бы себе, да и дело с концом, – буркнул он.

– Угу, – я кивнул. – Один был уже. Пропил всё, что не приколочено, а потом ещё и мертвяком обернулся. В озеро забрёл, да там и куковал три дня, пока мужики из жалости не пристрелили.

– Эх, всё у тебя не как у людей, Дубравин… – улыбнулся Сабуров. – Ладно. Договорились, значит. Решай свои дела – и едем. А сейчас давай-ка мы, брат, выпьем с тобой! – он хлопнул меня по плечу так, что я аж покачнулся на стуле. Если Сабуров и дальше будет так радоваться, до похода я не доживу – он мне ключицу сломает раньше.

Мы выпили, и я посмотрел поверх кружки на Сабурова.

– Только учти – две недели. Не больше! У меня деревня.

– Хватит, – кивнул Сабуров. – За глаза.

Вернулся Ситников, и на столе помимо пива возник штоф с водкой. Разговор из делового перетёк в застольный, и Сабуров, которому для подобного перехода требовалось примерно полсекунды, тут же принялся рассказывать байку.

– Это было на Кавказе, – начал он, наливая водку с щедростью, от которой Ситников покосился на свою стопку с уважением. – Командовал я тогда разведывательным отрядом… И вот, значит, заблудились мы в тумане…

Байка была длинная и включала турецкий пикет, караул из трёх янычар, бурдюк кислого вина и попытку Сабурова объясниться знаками, которая едва не закончилась стрельбой и таким пограничным скандалом, что объясняться потом пришлось бы не только ему, но и двум генералам по обе стороны границы.

Ситников хохотал, я с улыбкой слушал и отхлёбывал пиво. Водку я лишь пригубил и отставил. Расслабляться до состояния, когда язык работает быстрее мозгов, мне не хотелось. Да и дела на завтра ещё имелись…

Сабуров, впрочем, подобными предосторожностями себя не утруждал. Одна байка сменилась другой – про медведя, забравшегося в лагерь и сожравшего все запасы, включая сапоги прапорщика. Прапорщик потом месяц бил челом начальству на возмещение убытка, а начальство отвечало, что медведь – не обстоятельство непреодолимой силы, и казне убытки возмещать не с чего.

– А прапорщик-то что? – поинтересовался Ситников, утирая слёзы.

– А прапорщик потом того медведя выследил, убил и из его шкуры себе сапоги пошил, – Сабуров назидательно поднял палец. – Вот так надо с жизненными трудностями бороться. Запомни, Яков Петрович.

Я хмыкнул. Байка, скорее всего, была выдумана от первого до последнего слова, но рассказывал Сабуров так, что спорить с ним или проверять подлинность рассказа не хотелось совершенно.

Через пару кружек я откланялся и засобирался спать. Оставаться дольше смысла не имело – я уже знал, что дальше Сабуров пойдёт вразнос и потребует отправляться к дамам. А на них у меня нынче не было ни времени, ни настроения. Я попрощался и вышел в ночную прохладу.

Обратно на постоялый двор я шёл довольно быстро, однако не забывал поглядывать по сторонам, держа руку на рукояти терцероля. Слишком живы были в памяти воспоминания о такой же прогулке, случившейся недавно.

Однако ни живые, ни мёртвые бандиты меня так и не потревожили. Город спал. Только где-то далеко за крепостной стеной коротко взвыла собака, а другая ответила ей коротким бреханием.

На постоялом дворе было тихо. Даже в трактире уже не было ни единого посетителя – только хозяин, протиравший столы. Мы кивнули друг другу, и я поднялся в наши комнаты.

А вот тут меня ждал сюрприз. Дверь в комнату Петри осталась открытой, и отсюда было видно, что на кровати никого не было. И сапоги егеря отсутствовали. Я не удержался и широко улыбнулся. Ай да Петри, ай да ходок! Что ж, хоть кто-то получит удовольствие от нашей поездки.

Раздевшись, я привычно повесил саблю в изголовье, сунул терцероль под подушку, завалился на кровать и закрыл глаза. Завтра новый день, который, я не сомневался, готовил мне новые сюрпризы. И хотелось войти в него отдохнувшим.

Организм со мной, кажется, был согласен, и уснул я, едва накрылся одеялом. И в кои-то веки снились мне не мертвяки и утопцы, а постоялый двор, трактир и почтовая станция «Большое Дно».

Глава 13

Проснулся я поздно – майское солнышко разгулялось не на шутку, вовсю било в окно, играло зайчиками, и в комнате было душно и жарко. Полежав с минуту и пытаясь вспомнить, где я нахожусь и зачем, я, наконец, сел, протёр глаза, натянул сапоги и спустился в трактир.

За стойкой уже шуровал хозяин. Завидев меня, он кивнул, выставил на стойку кружку с квасом и подвинул тарелку с хлебом и холодным мясом.

– Доброго утречка-с, барин. А вам тут записку-с оставили-с. С вечера ещё.

Он протянул мне сложенный вчетверо листок. Я хмыкнул и развернул его. Бумага, кстати, была хорошая, плотная. Почерк ровный, чернила свежие, и буковки, старательно выписанные одна к одной:

'Сын мой Александр. Был бы благодарен, ежели б ты нашёл время зайти ко мне завтра до полудня. Есть дело, требующее твоего участия.

Во Христе, отец Евстахий'

Я перечитал записку, сложил и убрал в карман. Аппетит немного поубавился, несмотря на вид нарезанных ломтей буженины.

Вопреки обещанной премии, видеться с церковником мне совершенно не хотелось. Как бы забавно и порой нелепо ни выглядел отец Евстахий, нужно было быть полным дураком, чтобы принимать его тем, за кого он пытался себя выдать.

Ну, а учитывая мои, так сказать, обстоятельства… Моя б воля – я бы вообще обходил церковь десятой дорогой.

Но не пойти нельзя. Премию забрать надо, а главное – отказ от встречи Евстахий запомнит. Отец Евстахий человек, быть может, и незлопамятный… Но в то, что может быть злым и с хорошей памятью, я вполне себе верил. Ну что же, надо – значит, надо.

Я доел хлеб, допил квас и вышел на улицу.

* * *

Утреннее солнце ложилось на белые стены храма так, что здание выглядело нарядным и мирным.

Почти – потому что у ворот, привалившись к столбу, стоял монах в чёрной рясе, широкоплечий, с руками, которые подходили скорее кузнецу, чем служителю божьему. Второй сидел на лавке у входа и чинил сандалию, но при моём приближении поднял голову и проводил меня взглядом – цепким, внимательным и запоминающим. Так не смотрят божьи люди, отрешённые от мира. Так смотрят часовые.

Внутри было прохладно и пахло ладаном. В полутьме горели свечи, и откуда-то из глубины доносилось бормотание. Я огляделся и перехватил проходившего мимо служку – молодого, тощего и лопоухого.

– Мне к отцу Евстахию нужно. Передай, что Дубравин Александр Алексеевич пришёл.

– Сей момент, – служка юркнул за колонну и исчез.

Вернулся он быстро. Поманил рукой и повёл меня через боковую дверь, мимо иконостаса, через какой-то коридор с низким потолком, пахнувший сыростью и воском.

По пути мой взгляд зацепился за ещё одну пару монахов – крепких, молодых и с неожиданно жёсткими лицами. Один из них стоял у двери, скрестив руки на груди, второй сидел за столом и что-то писал. Когда я проходил мимо, он поднял голову и посмотрел на меня так, что я мгновенно понял – это не писарь. Или не только писарь…

М-да, интересные здесь монахи… У некоторых сабуровских ватажников лица и то одухотворённее. Впрочем, кажется, именно так и задумывалось. Ну, что же…

Служка остановился у последней двери, постучал, дождался ответа и впустил меня внутрь.

Кабинет отца Евстахия оказался скромным и аскетичным. Стол, два стула, книжная полка, распятие на стене, да узкое окно, забранное решёткой. Ни позолоты, ни бархата, ни фарфоровых пастушек – ничего, что выдавало бы в хозяине человека состоятельного – что, впрочем, и неудивительно. Только книги. Много книг – на полке, на столе, стопкой на подоконнике…

Сам Евстахий сидел за столом и что-то писал. При моём появлении он поднял голову, отложил перо и улыбнулся – той улыбкой, от которой хотелось проверить, на месте ли кошелёк.

– А, сын мой! Заходи, заходи. Садись, – он указал на стул напротив. – Рад, что нашёл время.

– Ну как я мог отказать? – я сел, положил шляпу на колено и приготовился слушать.

Евстахий помолчал, разглядывая меня, а потом вдруг резко перешёл к делу. Без предисловий, без разминки, без чаю и разговоров о погоде. Взял быка за рога так, что бык и пикнуть не успел.

– Слышал я, дитя моё, что ты собираешься в разведку с ватагой Сабурова.

Я уставился на него.

Ватага Сабурова. Разведка. Вот это номер! Вообще-то мы договорились об этом вчера вечером, в «Трёх Щуках», за столом, вполголоса, и Ситников в этот момент был в нужнике. Меньше суток прошло, всего одна ночь. А Евстахий уже знает.

Спрашивать, откуда – бесполезно. Либо у Сабурова кто-то из людей на содержании у церкви, либо в «Трёх Щуках» у стен есть уши. Либо и то и другое. В любом случае разведка у отца Евстахия работала так, что оставалось только позавидовать.

– Допустим, еду, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И чего?

– Нам бы очень не помешал в этой разведке свой человек, – Евстахий сложил руки на столе. – Такой, чтобы умел по сторонам смотреть, подмечать странное и язык за зубами держать.

– Нам – это кому?

– Нам – это церкви, дитя моё, – сказал Евстахий, и улыбка его стала чуть шире.

Я помолчал, переваривая.

– А Сабуров разве по окончании похода не отчитается? – я сказал это, лишь бы что-то сказать. Потому как заход Евстахия был настолько неожиданным и странным, что я даже растерялся.

– Он-то отчитается, – Евстахий кивнул. – Да только не мне, а городским властям. А что там на самом деле было и что до меня дойдёт – одному богу известно. Чиновники, сын мой, имеют свойство пересказывать события так, как им выгодно, а не так, как было. Это не грех и не злой умысел, а просто такова натура человеческая.

– Вы что же это, не доверяете исправнику? – вскинул я брови.

– Я доверяю одному только Господу Богу, сын мой, – Евстахий посмотрел на меня, и в голосе его лязгнула сталь. – Так что? Согласишься?

– А мне с того какой резон? – предложение Евстахия мне не нравилось, и я теперь лихорадочно тянул время, пытаясь понять, как выпутаться из этой передряги.

Евстахий откинулся на стуле. Некоторое время церковник смотрел на меня молча, и я видел, как за этими умными глазами что-то щёлкает, складывается, взвешивается.

– Резон такой, сын мой, – сказал он наконец, и голос его стал тише, – что с церковью лучше дружить, чем ссориться.

Глаза его вспыхнули – и я готов был поклясться, что это не метафора. Что-то в них мелькнуло, какой-то свет, какая-то сила, от которой у меня по хребту прокатился холодок. Я уже видел подобное, тогда, в деревне, и мне показалось, что померещилось. Сейчас я уже не был так уверен.

– Церковь умеет быть благодарной, – продолжал Евстахий, и голос его звучал ровно и спокойно, будто он читал проповедь. – Но церковь может быть и жестокой. Не зря про наши костры так много говорят.

И вот тут меня пробрало по-настоящему, до костей. Потому что стоял я перед человеком, который имел полномочия эти костры разжигать, и слова его были не угрозой, а констатацией факта. Просто информация.

Я собрал в кулак остатки воли и равнодушия, и пожал плечами.

– Ну, так костры – то для колдунов да еретиков. А мне-то что с того?

Евстахий улыбнулся.

– Был бы человек – а костерок под него найдётся, – произнёс он почти что ласково.

Слова повисли в тишине. Лишь свечи потрескивали, да из-за дверей доносилось отдалённое бормотание. Я сидел на стуле, держал шляпу на колене, и очень, очень старался, чтобы лицо моё выражало лёгкую иронию, а не ту ледяную жуть, которая поселилась где-то между рёбрами и не желала уходить.

– Ну, в этом я не сомневаюсь, – я продолжал играть роль, которую выбрал: алчный авантюрист, которого интересуют только деньги. – Но всё же размер благодарности хотелось бы обсудить заранее. Дорога дальняя, в пути что угодно случиться может. Да и как ватага отнесётся, если кто узнает, что среди них шпион?

– Не шпион, сын мой, – Евстахий поморщился, будто я сказал что-то неприличное. – А почти что проводник воли Господа нашего. Но я тебя понял.

Он выдвинул ящик стола, порылся в нём и выложил на столешницу кошель. Тяжёлый, набитый, глухо брякнувший серебром.

– Вот это твоя премия. Сто рублей серебром, как и было обещано. Заслужил, что правда, то правда.

Потом рядом лёг второй кошель, немного поменьше.

– А вот это – ещё половина от неё. Столько же получишь, если узнаешь в пути что-то полезное. Ну так что? Согласен?

Я посмотрел на кошели и с трудом сдержался, чтобы не хмыкнуть. С одной стороны – деньги. Не то чтобы очень большие, но по моим нынешним меркам весьма внушительные.

А с другой – положение, в котором я оказался, и которое выбора мне особо не оставляло. Отказать церкви – нажить настолько могущественного врага, что легко и пожалеть можно. А согласиться – что, собственно, от меня требуется? Смотреть по сторонам и молчать? Так я это и без Евстахия умею.

– Не могу противиться воле Господа, – пожал плечами я и сгрёб со стола кошели.

Евстахий довольно усмехнулся.

– То-то же. И вот ещё что, – он открыл другой ящик, и на стол, тихо звякнув, лёг предмет, при виде которого я невольно замер.

На тёмном дереве стола лежала мизерикордия. Четырёхгранный стилет с узким жалом клинка и крестообразной гардой. Точно таким я, за неимением священника, пользовался, оказывая последнюю милость покойным на похоронах.

Неотъемлемый атрибут церковника – такой с начала мора был у каждого священника. Только у этого гарда была серебряной и выполнена в виде распятия. Серьёзный инструмент, недешёвый. И внушительный.

– Если вдруг узнаешь что-то срочное или нужна тебе будет помощь, а рядом будет кто-то из наших – просто покажи вот это, – Евстахий кивнул на стилет. – И рассказывай, ничего не боясь. Тебе помогут.

Я взял мизерикордию. Стилет оказался лёгким, ухватистым – не просто обрядовый предмет, а вполне рабочее оружие. Интересная штуковина. Подумал – и убрал во внутренний карман сюртука. Позже придумаю, куда его пристроить.

Поняв, что аудиенция закончилась, я встал и поклонился. Евстахий кивнул, я пошёл к двери и уже взялся за ручку, когда меня нагнал его тихий голос:

– И не дай бог я узнаю, что ты кому-то проболтался. Или утаил что-то от меня, сын мой.

Я обернулся. Глаза Евстахия вспыхнули – и на этот раз я точно не ошибся, это был не свет из окна и не блик свечи. По спине продрало так, будто за шиворот сунули горсть снега.

– Не дай бог, – повторил Евстахий.

А через мгновение выражение его лица переменилось, и передо мной снова стоял добрый пастырь с ласковой улыбкой.

– Иди с Богом, сын мой.

Я вышел из кабинета, плотно прикрыл за собой дверь и, убедившись, что меня никто не видит, стёр со лба выступившую испарину.

Вот же, чтоб меня, вляпался!

* * *

Крестьян принимали у северных ворот, где за караулкой была площадка, на которой обычно формировали обозы. Щукин был уже здесь – стоял в стороне, скрестив руки на груди, с видом человека, наконец избавляющегося от докучливой обузы.

Я посмотрел на своих будущих – или уже нынешних – людей и приуныл.

Вид у крестьян был потрёпанный. Стариков – много. Баб – ещё больше, и большинство с детьми, мелкими совсем, которые жались к материнским юбкам и глядели по сторонам испуганными глазами.

Мужики – угрюмые, молчаливые, какие-то замызганные, в рваных армяках, и стояли они не скопом, а порознь, будто каждый сам по себе. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то жевал корку. Скарб – узлы, корзины, пара сундуков, одна телега. Небогато… Ещё думать придётся, как их переместить в деревню с минимальными потерями…

Ну что ж, выбирать не приходилось. Кто есть – тот есть. Вон тому, в рваном тулупе, лет шестьдесят, не меньше, но руки крепкие, рабочие. Баба с двумя детьми – молодая ещё, справится. Парень у телеги – сутулый, смотрит исподлобья, но плечи широкие. Разберёмся.

– Итак, – Щукин повернулся к толпе и возвысил голос. – Волею его величества государя императора вы все передаётесь под начало и попечительство их благородия Александра Алексеевича Дубравина, помещика сельца Малое Днище Порховского уезда. Он ваш новый хозяин. Слушайтесь его, как отца родного, работайте, как положено – и будет вам счастие.

Речь получилась краткой, до зубного скрежета казённой, и произнесена она была тоном человека, который делал это не первый раз и давно перестал вкладывать в слова хоть какой-то смысл.

Крестьяне, в свою очередь, слушали молча, с усталым выражением, какое бывает у людей, давно привыкших к тому, что их передают из рук в руки, как мешки с зерном.

Я вздохнул и шагнул вперёд.

– Так, мужики. И бабы тоже. Меня зовут Александр Алексеевич, и с этого дня я ваш барин. Вы меня не знаете, я вас не знаю, и что из этого знакомства выйдет – это одному богу известно. Но пару вещей скажу сразу.

Я обвёл взглядом толпу. Лица у всех были настороженные, глаза недоверчивые. Привыкли, что от барина ничего хорошего ждать не приходится. Ну, это мы менять будем.

– Первое. Бояться меня не надо. Я не зверь, шкуру драть ни с кого не собираюсь. Кто работает, тот ест. Кто работать не может, от голода тоже не умрёт. Просто и понятно. Второе. Деревня у меня только поднимается. Врать не стану – будет непросто. Избы чинить и новые ставить, поле пахать… Да много чего. Работы – по горло. Но! Работаем все вместе, кормимся с общего котла. Ни оброка, ни подати – пока деревня не встанет на ноги.

По толпе прошёл гул. Тихий, недоверчивый, но – заинтересованный. Мужик в рваном тулупе поднял голову и посмотрел на меня внимательнее.

– Третье, – продолжил я. – Скоро мы запустим селитряный заводик. Дело, скажу честно, вонючее и не самое приятное. Но те, кто будет на нём работать, будут получать за это деньги. Не когда-нибудь потом, не на том свете – а каждый месяц, звонкой монетой. Это не пустое обещание – это моё слово. А слов я на ветер не бросаю.

Гул стал громче. Бабы переглядывались, мужики переминались с ноги на ногу. Парень у телеги выпрямился и перестал смотреть исподлобья.

– Выедем в деревню мы завтра. Пока поступаете в распоряжение вот этого человека – я подтолкнул вперёд Петри. – Он подскажет и поможет. До деревни – день пути. Вопросы потом. Всё.

Я развернулся и отошёл к Щукину. Тот смотрел на меня с выражением, в котором недовольство боролось с изумлением.

– Это что ж ты такое крестьянам несёшь, Александр Алексеевич? – сказал он вполголоса. – Какие деньги? Какой общий котёл? Так баловать крестьян – до добра не доводит. Сначала ты им вольницу, а потом они, чего доброго, взбунтуются ещё!

– Антон Владимирович, – я посмотрел на него. – Мне этих людей кормить, вооружать и защищать от нежити. Если они будут работать из-под палки, толку от них – как от мертвяков. А если будут знать, что работают на себя, – тогда и результат будет другой. Так что я уж как-нибудь сам разберусь.