Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Следующие два дня прошли как в тумане. Разве что от тумана не гудят плечи и не пульсируют болью натруженные мышцы по всему телу. Я и не знал, что у меня их так много…

За эти два дня мы починили частокол, поставив на место выбитые секции и подперев те, что ещё шатались. Выволокли мертвяков из деревни, перетащили их ближе к опушке. Работали все – от деда Игната до мальчишек-подростков, и к вечеру первого дня деревня была более-менее очищена, хотя бурые пятна на утоптанной земле ещё долго будут напоминать о том, что тут произошло.

С мертвяками на поле вышло сложнее. Тела – сотни тел – лежали ото рва до опушки, и стаскивать их куда-то было работой на неделю, если не на две. Кое-как мы оттащили их от деревни к лесу, сложили вдоль опушки, и на том пока остановились. Жечь – всю округу завоняем так, что дышать станет невозможно. Хоронить – укопаешься, тут и за месяц не управиться. Оставить как есть – через пару дней начнёт разлагаться, и тогда будет ещё хуже… Ещё, глядишь, и зверьё какое из леса припрётся на запах…

В общем, вопрос повис в воздухе, и нет-нет да и напоминал о себе мерзким гнилостным запашком, приносимым ветерком из леса. Но работы было много, и всё сразу сделать было попросту невозможно.

На второй день, ближе к вечеру, мы похоронили своих.

Деревенское кладбище притулилось за часовенкой на пригорке, в тени трёх старых берёз, которые наверняка помнили, как эту часовенку закладывали. Могилы выкопали глубокие, мужики сколотили гробы из свежих досок…

Перед тем, как опустить тела в землю, мне пришлось сделать то, о чём я предпочёл бы не вспоминать. Священника у нас не было – отец Никодим, при всей своей посмертной активности, обряд отпевания провести не мог, да и показываться днём не желал. А значит, то, что в другое время сделал бы поп, пришлось делать мне.

Я подходил к каждому гробу, поднимал руку с зажатым в ней четырёхгранным стилетом с распятием вместо гарды, и, стиснув зубы, делал то, что нужно. Через ухо, коротким точным ударом, разрушая мозг так, чтобы подняться мёртвый уже не мог. Мужики стояли полукругом, сняв шапки, и смотрели молча. Бабы тихо плакали, прижимая к себе детей.

К шестому гробу руки у меня уже не тряслись. К этому тоже, оказывается, привыкаешь.

Почётный караул – я, Григорий и Егор – дал залп в воздух из фузей. Грохот прокатился над кладбищем, вспугнув ворон, и эхо ушло к лесу, на опушке которого два дня назад горела телега с водителем.

Потом я сказал короткую речь. На длинные не было ни сил, ни желания – сейчас не до красноречия.

– Эти люди погибли за нас, – сказал я. – За то, чтобы мы с вами сейчас стояли здесь, на своих ногах, под своим небом, живые. Они не были солдатами, не были героями – они были людьми, которые взяли в руки оружие и встали за свою деревню. И встали крепко. Они ушли для того, чтобы мы продолжали жить – и плакать о них сейчас, значит, оскорбить их память. Которую мы пронесём в сердцах через всю жизнь, сколько бы её ни оставалось…

Я помолчал, посмотрел на лица, окружавшие меня – серьёзные, усталые, заплаканные, и вздохнул. Говорить дальше не хотелось, но сказать было нужно. Может быть слова, сказанные в такой момент, лучше достучатся до людей?

– Но были и те, кого мы потеряли напрасно, – продолжил я чуть тише. – Две семьи, которых можно было спасти, если бы они послушали и ушли в барский дом, как было велено. Их уже не вернуть. Но давайте сделаем хотя бы так, чтобы подобное не повторилось. И если говорят бежать – значит, надо бежать. Только выполняя приказы, мы сможем избежать подобного в будущем. Я это говорю не потому, что мне хочется покомандовать, или злюсь, что мои слова не восприняли всерьёз. Я говорю так, потому что не хочу терять людей настолько глупо. Понимаете вы это?

Тишину никто не нарушил, но люди вокруг закивали.

– Значит, так и договоримся. Вечная память усопшим.

– Вечная память, – нестройно прогудели крестьяне.

Землю засыпали быстро, молча. Степан вкопал кресты – простые, из двух перекладин, но ровные, как по линейке. На каждом – имя, вырезанное ножом. Тимоха. Захар. Остальных подписали, как знали, – кого по имени, кого по прозвищу…

Поминки соорудили на улице – вытащили столы, составили вместе, бабы приволокли нехитрую снедь, а Ерофеич, хмурясь, принёс большую бутыль с самогоном. Я пропустил чарку вместе со всеми – за упокой, как положено, и вышел из-за стола.

Не потому, что мне было не по чину сидеть с крестьянами – некоторые люди во время обороны деревни показали себя так, что я был горд находиться рядом с ними. А потому, что стоило мне расслабиться хоть на минуту, и в голову лезло всё то, что я старательно отодвигал два дня.

Лицо валуйковского парня с открытыми глазами, Тимоха, вцепившийся в рогатину, мёртвый мальчишка в расхристанной рубашонке, бредущий в свете костров… А вспоминать всё это мне не хотелось.

Наказав Ерофеичу и Григорию следить, чтобы народ не перепился и чтобы дозоры стояли, как положено, я пошёл к дому.

Вечерело. Солнце садилось за лес, и косые длинные тени ложились поперёк улицы, как полосы на арестантском халате. Деревня выглядела почти нормально, если не считать свежих заплат на частоколе, обугленных руин на месте Аниськиной избы и бурых разводов на земле, которые не успели затоптать. Почти нормально. Если не знать, что здесь происходило совсем недавно.

А у барского дома меня ждали гости.

На крыльце, развалившись на ступеньках и покусывая соломинку, сидел Сабуров. Живой, слава богу, но выглядел он так, что я не сразу узнал. Бледный как смерть, осунувшийся, потерявший добрую половину своего прежнего объёма. Мундир висел на нём, как на вешалке. Щёки запали, скулы торчали, под глазами – тёмные круги. Лишь усищи остались прежними и на фоне похудевшего лица казались ещё больше, отчего Сабуров напоминал не бравого командира ватаги, а моржа, которого месяц не кормили.

Рядом, скрестив руки на груди, стояла хмурая Настасья.

Я улыбнулся – впервые за два дня, кажется, по-настоящему.

– Дмитрий Александрович! Живой! Ну, слава богу!

– Да что со мной сделается! – Сабуров вскочил со ступеньки, расправил плечи, выпятил грудь, – и его тут же качнуло. Он бы, пожалуй, и упал, кабы Настасья не подхватила его под руку привычным, отработанным движением. Видно было, что проделывала она это не в первый раз.

– Лежать вам надо, – буркнула травница недовольно. – А то голову расшибёте – жаль будет сил, что на вас потратила.

– Да не могу я уже лежать, душа моя! – Сабуров едва ли не взмолился, и голос его из командирского стал почти жалобным. – Не могу! Всё тело уже отлежал! Два дня в потолок смотрел, трещины считал! Двести шестнадцать, если интересно, между прочим!

– Да будь по-вашему, – Настасья раздражённо махнула рукой. – Только потом не жалуйтесь.

– Душа моя, какие жалобы? – Сабуров всплеснул руками. – Я тебе, красавица, по гроб жизни теперь благодарен – поверь, Сабуров таких слов на ветер не бросает! Только не могу я уже лежать. Не-мо-гу!

– Ой, да ну вас! – Настасья сказала это уже спокойнее, и на щеках у неё проступил румянец. – Вы, главное, отвар, что я дала, пить не забывайте. И хотя бы попробуйте не переутомляться. Вредно вам.

– Помню, душа моя, помню, птичка моя сладкоголосая! – Сабуров сложил руки на груди и посмотрел на Настасью с таким умилением, что та зарделась ещё пуще.

– Теперь-то можно мне хоть до ветру самому сходить? – осведомился Сабуров.

Настасья вздохнула.

– Она меня одного к тебе не отпустила, Дубравин! – пожаловался Сабуров, повернувшись ко мне. – Уход как за дитём малым, вот чесслово!

– А вы дитё и есть, – буркнула Настасья. – Барин, можно вас на пару слов? Наедине.

Сабуров усмехнулся и поднял ладони.

– Понял, понял. Дела сердечные, дела молодые. Удаляюсь!

– Да идите уже! – беззлобно фыркнула Настасья, заливаясь краской до кончиков ушей.

– Иду, иду, душа моя, – Сабуров поднялся на крыльцо и обернулся. – Дубравин! Я тебя в кабинете жду! Поговорить надо!

И удалился, грохоча сапогами по ступеням. Грохот, правда, вышел не такой бодрый, как Сабурову хотелось бы – ноги ещё плохо держали, и на последней ступеньке он споткнулся и едва не свалился, в последний момент ухватившись за перила, но виду не подал.

Настасья проводила его взглядом, в котором сочувствие мешалось с раздражением, беззвучно пробормотала что-то и повернулась ко мне.

– Никакого зла на него не хватит, – сокрушённо выдохнула она. – Барин, это друг ваш?

Я подумал. К слову «друг» я всегда относился серьёзно – несмотря на то, что в Петербурге его разбрасывали направо и налево, и потому оно обесценилось, как фальшивая ассигнация. Но если Сабурова, примчавшегося среди ночи и врубившегося в орду с полутора десятками бойцов, нельзя назвать другом – то кого вообще можно?

– Пожалуй, что да, – сказал я.

– Тогда ему, наверное, не надо объяснять, чем обернётся, если он в где-то в городе начнёт рассказывать, как его деревенская травница от мертвяцкого укуса спасла?

– Не переживай, – серьёзно ответил я. – Сабуров не дурак. Понимает, о чём трепать можно, а о чём промолчать нужно. Но я ему ещё раз напомню, на всякий случай. А ты что же, специально его ко мне привела?

– Да замучил он меня, барин! – возмутилась Настасья. – Никакого терпения не хватит! Не пойди я с ним – сам пошёл бы. А про слабость я не шутила, вы уж поглядывайте за ним. Не могла одного отпустить. Ну и… Вас мне увидеть надо было.

– И по какому же такому делу? – я вскинул бровь, но Настасья была серьёзна. Сунув руку в свою торбу, травница достала из неё кожаный шнурок с несколькими мудрёными узлами, и протянула мне.

– Вот. Наденьте и не снимайте. Ни днём, ни ночью. Особенно если в город поедете.

Я взял шнурок и покрутил в пальцах. Узлы были хитрые, плотные, завязанные явно не наобум. Здесь была какая-то система, какой-то порядок – но я его откровенно не понимал.

– Это что такое? Зачем? – я поднял взгляд на травницу.

– Оберег, – коротко ответила Настасья. – От вас тёмным даром и раньше попахивало, а теперь так и вовсе за версту смердит. Не умеете вы его ещё прятать. Оберег поможет, но вы и сами постарайтесь. Поищите в книге, должно быть написано, как это делать. А то, не ровён час… Не одна я могу такое чувствовать.

От этих слов по спине пробежал холодок. Я и раньше задумывался, что будет, если меня кто почует, а уж после того, как я через нить с неведомой тварью, можно сказать, поручкался… Б-р-р! Не приведи Господь!

– Спасибо, – искренне и горячо поблагодарил я.

– И камень спрячьте, – добавила Настасья. – Не в доме – взаправду спрячьте. Далеко, чтобы не нашли. Вот, – она протянула мне свёрнутый лист бумаги, исчерканный странными символами, – Оберните, когда прятать будете. Мертвяков от камня отвадит.

– Это у тебя откуда? – я с интересом рассматривал бумагу. Символов я таких раньше не видел. Даже в «Некронике».

– Откуда надо, – буркнула Настасья, и по тону было ясно, что расспрашивать бесполезно. У девушки были свои секреты, и делиться ими она не спешила.

В этот момент сверху, из окна кабинета, донёсся зычный голос Сабурова:

– Дубрааааавин! Ну ты что там, на всю ночь решил остаться?

Настасья хмыкнула.

– Идите, барин. А то опять шептаться начнут.

– О чём?

– О том, о чём мне не хотелось бы, – она отвела глаза. – Доброй ночи, барин.

– Спасибо, – запоздало выдохнул я, но силуэт девушки уже растаял среди деревьев. Я постоял, глядя ей вслед, потом посмотрел на шнурок в руке, подумал и надел его на шею, тщательно скрыв под рубахой. Пару секунд посмотрев туда, где исчезла девушка, вздохнул и пошёл в дом.

* * *

В кабинете Сабуров по-хозяйски растапливал камин, сунув несколько поленьев и шуруя в огне кочергой. Услышав шаги, он обернулся и сально усмехнулся.

– О, явился! А шустро ты, ишь-ка! Я уж думал, до утра не дождусь.

Я лишь махнул рукой, сел за стол и отстегнул саблю, привычно положив её поперёк стола. Посмотрел на Сабурова – на его похудевшее лицо, на мундир, болтавшийся мешком, на усы, выглядевшие теперь совсем уж несуразно на этой осунувшейся физиономии, – и сказал то, что следовало сказать ещё два дня назад:

– Спасибо тебе, Дмитрий Александрович. Если бы не ты – не знаю, как бы мы тут…

– Ай, да брось, Дубравин, – Сабуров отмахнулся кочергой, едва не ткнув ею в занавеску. – Дело соседское, как не помочь?

Сказал он это таким тоном, будто приехал репу сажать, а не с мертвяками воевать.

– Тебя бы сожрали – потом за мной бы пришли, – продолжил он, устраиваясь в кресле напротив. – Ну и вообще – повезло тебе, что в разъезде я был, окрестности объезжал. Так бы и знать не знал. Хоть бы послал кого предупредить, Дубравин. Глядишь, и раньше помогли бы…

– Некого мне было посылать, Дмитрий Александрович, – я покачал головой. – Каждый человек на счету. Не до гонцов было.

Сабуров кивнул, помолчал, глядя, как разгорается огонь, и снова повернулся ко мне.

– Понимаю. Ты с мертвяками-то чего сделал?

– Да, а что с ними делать? Выволокли пока за околицу, к лесу ближе. Лежат, воняют. Чего дальше с ними делать – ума не приложу. Их же там, Сабуров, не семь сотен голов и не восемь. Полторы тысячи, как минимум. По головам я, конечно, не считал, но ты сам видел. Полторы тысячи, Сабуров! Откуда их столько взялось-то?

– Хороший вопрос, брат… Боюсь, что вскоре мне придётся на него ответ искать…

Сабуров помрачнел, почесал ус и вдруг посмотрел на меня с выражением, которое я уже научился распознавать. Выражение это означало, что Дмитрий Александрович сейчас предложит какую-то очередную авантюру… От которой невозможно отказаться.

– Слушай, Дубравин, – сказал он, прищурившись. – А не хочешь ли ты ко мне в ватагу вступить?

Я с недоумением уставился на него. Чего угодно мог ждать, вплоть до того, что он сейчас предложит в Порхов к девкам прокатиться, но такое…

– Зачем? – только и нашёл я, что спросить.

– Ну, как тебе сказать, – Сабуров ухмыльнулся, откинулся в кресле и заложил руки за голову. – Слыхал ли ты, что за упокоенных мертвяков казна награду платит?

– Впервые слышу, – уставился я на него.

– А между тем так оно и есть, – Сабуров поднял палец. – За каждую голову, друг мой. За каждую мёртвую голову, которая предъявлена исправнику, казна отсчитывает звонкую монету.

– То есть ты хочешь сказать, что я разбогател, что ли? – хмыкнул я.

– Ну, почти, – Сабуров пожал плечами. – Платят-то не каждому. Обычному крестьянину – кукиш с маслом покажут, даже если он сотню мертвяков порешит. Не положено. Тебе, как помещику… Ну, может, пороху подкинут в качестве награды, да на восстановление деревни чего выделят. Вот и вся благодарность державы. А вот ватажникам, которые на законном задании, за каждого упокоенного мертвеца платят из казны. Если те, конечно, доказать сумеют. Ты думаешь, я обоз вожу только для провианта? У меня мертвяцкая телега со мной всегда ездит, в которой головы засоленные лежат. И за каждого исправник вознаграждение отсчитывает. Ну, помимо прочего.

Сабуров помолчал, давая мне переварить полученную информацию.

– Так что, – продолжил он, – если мы заявим, что мы ватагой, при содействии местного ополчения, временно собранного под моё командование, орду перебили – я с исправника каждый грошик стрясу. Ну и тебя, разумеется, не обижу.

Я посмотрел на него и ухмыльнулся.

– Ну ты и жук, Сабуров.

– На том и стоим, – ухмыльнулся тот, нисколько не обидевшись. – Или ты думаешь, что я ватагу ради тяги к приключениям собрал? Ну так что, по рукам?

– Погоди, – я поднял ладонь. – Я же у тебя в ватаге не состоял на момент нападения. Как ты это объяснишь?

– А это, друг мой, уже не твоя забота, – Сабуров махнул рукой. – О том, кого я в ватагу принимаю, я отчитываться ни перед кем не должен. А вот если спросят – бумагу предъявлю. Ты же у нас офицер? Офицер. Кадетский корпус, звание, всё чин по чину. Ну вот и зачислю тебя своим заместителем… от, скажем, третьего числа. По рукам?

Я помедлил. Деньги – это хорошо. Деньги – это порох, свинец, сера, инструмент, скотина, семена – всё то, чего Малому Днищу не хватало и будет не хватать ещё долго.

Но у каждой медали две стороны, и бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. А Сабуров – при всей его бравости и добродушии – был, как я уже отметил, тот ещё жучара.

– И что взамен? – спросил я прямо.

– Да слушай, я тебя умоляю, – отмахнулся Сабуров. – Ватага – дело добровольное, особенно для дворян. Захочешь – как-нибудь со мной на разведку скатаешься, ежели засидишься в своём Днище. А не захочешь – так и сиди здесь с Ерофеичем своим, самогон потребляй да травницу свою на сеновале…

Он поймал мой взгляд и осёкся.

– Да ладно тебе, шучу я, – поспешно добавил он. – Да только видел, как она на тебя смотрит. Дело молодое, хе-хе. Ну что, Дубравин, решайся!

Я, не мигая, уставился на Сабурова:

– Какой у тебя интерес в этом всем?

– Мой? Да простой! Сущая безделица… Пятьдесят процентов мне и ватаге от той суммы, что у исправника выторгую. Пятьдесят – тебе.

Я аж закашлялся от такой наглости.

– Сабуров, ты охренел? Орду, между прочим, я с мужиками изничтожил! Твоя ватага подъехала к шапочному разбору! Хоть и помогла знатно, не без этого.

– Ну, к шапочному – значит, к шапочному, – будто бы даже немного обиделся Сабуров.

– Иди тогда к исправнику сам. Расскажи ему, как ты со своими мужиками героически орду в полторы тысячи голов положил. Даст тебе пороху бочонок, досок телегу, да от государя благодарность устную. И гуляй, Саша. Без вопросов.

Он замолчал, давая мне время подумать. И, чёрт бы его побрал, он был прав. Без ватаги, без бумаги, без Сабурова с его связями и его репутацией – я получу от казны фигу с маслом. А с ватагой – звонкую монету за каждую голову. Полторы тысячи голов. Даже при дележе пополам – это деньги, на которые можно восстановить деревню и вооружить её так, что никакая орда больше не подойдёт…

– Дьявол ты, Сабуров, – сказал я. – Кого угодно искусишь. Договор хоть не кровью подписывать?

– Нет, – Сабуров ухмыльнулся. – Пером. А вот обмыть можно. Крымское-то у тебя и правда ещё осталось?

– А тебе можно? – я посмотрел на него, прищурившись.

– А ты поди, вон, у дохтура моего спроси, – хохотнул он. – Хотя нет, не иди. Тогда точно тебя до утра не дождусь. Да что ты как маленький, Дубравин? Вино – оно завсегда можно. Особливо учитывая, кто, с кем, когда и в меру ль его пьёт. А мы с тобой все условия соблюдём, как здравомыслящие.

Я хмыкнул, поднялся и полез в сервант. Вина, насколько я помню, оставалось немного. Бутылка, может, две, если поискать хорошо… Да впрочем, чего жадничать? Если всё выгорит, я себе ещё пару ящиков позволю, даже расходов не заметив.

– Ну, за нового ватажника! – провозгласил Сабуров, подняв бокал.

Я лишь вздохнул и отсалютовал в ответ.

Надеюсь, я не пожалею об этом решении…

Глава 4

Засиделись мы с Сабуровым допоздна.

Со здравомыслием и умеренностью, о которых Дмитрий Александрович так убедительно рассуждал, вышло… Ну, скажем так, не очень. Если откровенно – совсем не вышло. Обе бутылки крымского мы приговорили ещё до полуночи, а потом Сабуров обнаружил в серванте бутыль Настасьиного одуванчикового, которую я прятал на чёрный день, – и чёрный день, по его мнению, настал.

Одуванчиковое привело Сабурова в полнейший восторг. Он причмокивал, закатывал глаза, нюхал бокал и снова причмокивал, а потом начал требовать, чтобы я продал ему то ли вино, то ли Настасью – к третьему бокалу разобрать было уже решительно невозможно.

– Продай, Дубравин! – вещал он, размахивая бокалом. – Назови цену! Такой нектар! Такое сокровище! Я на коленях готов стоять!

– Товар штучный, – возразил я. – Не продаётся.

И это тоже, к слову, получилось двусмысленно – то ли о вине речь, то ли о Настасье. Сабуров это, разумеется, заметил и заржал так, что в окне задребезжали стёкла. Пришлось на него рыкнуть, после чего он переключился на сигары и принялся рассказывать о своих кавказских подвигах, половина из которых, подозреваю, была выдумана на ходу, а вторая – приукрашена до полной неузнаваемости.

Впрочем, рассказчик он был отменный, и слушал я его с удовольствием. Потому что после всего, что случилось за последние дни, посидеть с живым человеком, выпить вина и послушать байки, было именно тем, чего мне отчаянно не хватало.

Разошлись мы далеко за полночь, провонявшие сигарным дымом насквозь и максимально довольные друг другом. Сабуров, шатаясь, побрёл в отведённую ему комнату, а я рухнул на кровать и уснул, не раздеваясь.

* * *

Утро выдалось хмурым. Небо опять затянуло серым, заморосил мелкий дождик, а голова у меня гудела так, будто ею в набат били. «В меру посидим», ага. Посидели… Впрочем, тяжёлая голова и лёгкое похмелье праздности не оправдывали, потому я встал, умылся, и, сунув в карман терцероль и прицепив саблю, вышел из дома.

По Настасьиному совету камень следовало спрятать. Далеко, надёжно, чтобы не нашли ни люди, ни мертвяки, и откладывать это дело не стоило. Я обернул его в бумагу с символами, которую дала девушка, засунул в деревянную шкатулку из дедова кабинета и отправился в лес, за варницу – туда, куда вряд ли кто-нибудь вообще сунется.

Место я выбрал под корнями старого вяза, на самом краю оврага. Выкопал яму в полтора аршина глубиной – земля после дождей была мягкая, податливая, – опустил шкатулку, засыпал, притоптал, да забросал прошлогодней листвой. И постоял, прислушиваясь к ощущениям.

Камень молчал. Ни тепла, ни пульсации, ни привычного ощущения силы. Бумага работала – или камень просто сам решил не отсвечивать, что для него, впрочем, было очень нехарактерно.

А мне без камня было… пусто. Как без зуба – языком щупаешь дырку, и каждый раз удивляешься, что там ничего нет. Я поймал себя на мысли, что очень хочу выкопать его и снова повесить на шею, но тут же одёрнул себя. Настасья права. Камень привлекает внимание, а внимание – это последнее, что мне сейчас было нужно. Что от людей, что от мертвяков.

Вернувшись в деревню, я едва не столкнулся с Ерофеичем. Тот налетел на меня, выскочив из-за угла как ошпаренный, взъерошенный, красный и с выпученными глазами.

– Барин! Барин, там, там!..

У меня ёкнуло в груди, и я машинально положил руку на эфес сабли.

Опять мертвяки? Не может быть, мы же проверили всё, каждую избу, каждый подвал…

– Чего – там? Да говори давай, голова соломенная, не трясись!

– Исправник приехал, Ляксандр Ляксеич! С урядниками!

Я медленно выдохнул и убрал руку с сабли.

Визита исправника я, конечно, не ожидал, но рано или поздно это должно было случиться. Особенно – если по окрестностям успела разнестись молва о великом побоище, что произошло в деревне. Вопрос только, зачем господин Щукин пожаловал. С благодарностью ли? Или с проверкой? Или же с вопросами, на которые мне не хотелось бы отвечать? Впрочем, одно не отменяло второго, а второе – третьего, так что готовиться следовало ко всему сразу.

Впрочем, полагаю, что в целом, бояться мне было нечего. С Щукиным мы были знакомы, и ничего противозаконного – из того, о чём он мог знать – я не совершал. А про некромантию, слава богу, на лбу не пишут.

Или… Я вспомнил короткую схватку в Порхове, которая окончилась тем, что один мертвяк потащил на себе топить другого, и меня прошиб холодный пот. Неужели разнюхал? Впрочем… Нет. Видеть меня там было некому, а если даже и так – защищался я. Что же до оживления трупа – так если б о том прознал он, то приехал бы не с урядниками, а с церковниками. Так что… Разберёмся, в общем, чего гадать.

– Ладно тебе, Ерофеич, – сказал я. – Успокойся. Исправник – не мертвяк, не сожрёт. Иди встречай гостей, как положено, а я скоро тоже подойду.

Ерофеич засеменил к воротам, причитая вполголоса что-то о том, что «не вовремя, ой, не вовремя, барин, у нас же тут ещё конь не валялся, и мертвяки за околицей воняют, и крыша у бани прохудилась, и вообще…», а я пошёл в барский дом.

Поднялся по ступеням, толкнул дверь – и обнаружил Сабурова в своём кабинете. Тот сидел за столом, шумно прихлёбывая чай из большой кружки, и выглядел, надо сказать, значительно бодрее вчерашнего. Щёки порозовели, глаза блестели, и даже усы, казалось, нынче топорщились задорнее.

– Сабуров, – сказал я с порога. – Там исправник приехал. С урядниками.

Главный ватажник что-то промычал и довольно улыбнулся, как кот, объевшийся сметаны.

– Ну наконец-то! – пробурчал он, опуская кружку на стол. – Заждался уже!

Я внимательно посмотрел на него.

– Ты так говоришь, будто знал, что Щукин явится.

– Ну а как не знать-то, если я ещё вчера утром своих людей в Порхов за ним отправил? – Сабуров ухмыльнулся в усы. – А ты как иначе мертвяков считать собирался? Своими силами их в Порхов доставлять?

Я представил бесконечную вереницу телег, гружённых мертвяцкими телами, тянущуюся от Малого Днища до Порхова по раскисшей дороге, и меня передёрнуло.

– То есть ты хочешь сказать, – медленно проговорил я, – что ты ещё вчера утром знал, что я соглашусь к тебе в ватагу вступить?

– Конечно, знал, – Сабуров с самым невинным видом пожал плечами. – Я ж не дурной. А ты – так тем более. Расслабься, Дубравин, да пошли гостей встречать.

– Я уже говорил тебе, что ты тот ещё жук? – прищурившись, посмотрел я на Сабурова.

– Говорил, – Сабуров поднялся, подкрутил ус и двинулся к выходу. – И неоднократно. Пошли, пошли, Дубравин, негоже больших людей ждать заставлять.

* * *

К тому моменту, как мы дошли к воротам, исправник с тремя дюжими урядниками и молодым, худым и бледным писарем как раз спешивались у коновязи. Все при параде – в мундирах, с саблями у пояса, ружьями за спиной. И – вот те раз – с пистолями на бёдрах, покоившимися в очень знакомых кобурах. Надо же – дошли, стало быть, до конечного потребителя… Я даже невольно усмехнулся.

Щукин выглядел так же, как при нашей последней встрече в «Трёх Щуках» – тихий, с бесцветными водянистыми глазами, которые, впрочем, видели всё и всех. Он стоял, заложив руки за спину, и оглядывал поставленные на место вышечки, частокол, остатки застружной черты да ров с бруствером за воротами, в какой-то момент даже уважительно присвистнув.

– Ничего себе у тебя тут, Александр Алексеевич, фортификация, – сказал он, щурясь от только выглянувшего из-за туч солнца. – Прямо Измаил…

– Так и баталия славная была, – я пожал плечами. – Сами, небось, видели, пока ехали.

– Видели, видели, – Щукин мрачнел с каждым словом. – И видели, и нюхом чуяли. За версту, между прочим.

– Да, подгнивать-то непокойнички уже начинают, – весело встрял Сабуров, появившись рядом и топорща усы. – Так что надо бы нам их посчитать побыстрее, да и сжечь к чертям свинячьим, пока тут хвори всякие распространяться не начали…

Щукин перевёл взгляд с меня на Сабурова и обратно. Глаза его, и без того неуютные, стали ещё холоднее.

– А ведь как интересно получилось, Дмитрий Александрович, – сказал он негромко. Ровным, тихим тоном, от которого наверняка у людей и поопытнее меня начинали потеть ладони. – Только заманил, значит, барина молодого в ватагу к себе – а тут раз, и орда на его поместье родовое напала. И даже ехать никуда не надо мертвяков искать, чтоб денежек заработать. Удобно вышло, да?

Сабуров перестал улыбаться. Усы его опустились, и лицо, ещё секунду назад добродушное и хитроватое, стало жёстким и мрачным.

– Ты говори, да не заговаривайся, Антон Владимирович, – сказал он. – Я с этой ордой трёх человек из ватаги потерял. Парни со мной ещё на Кавказе служили. Да у Дубравина шестерых мужиков сожрали, и баб с детишками… – он запнулся, стиснул зубы. – Выжрали. А ты – «удобно». Думай, чего говоришь!

Щукин помолчал. Отвёл глаза, машинально почесал переносицу и кивнул.

– Ладно. Прости, Дмитрий Александрович. Не то ляпнул. Мир праху и память вечная.

Повисла неловкая тишина, которую нужно было чем-то заполнить, и я встрял в разговор:

– Так вы, значится, мертвяков считать прибыли, Антон Владимирович?

– Прибыл, как видите, – Щукин кивнул на писаря, который уже раскладывал на лавке чернильницу, перья и толстую тетрадь в кожаном переплёте. – Пришлось выездную, так сказать, экспедицию устраивать. Не вам же их в Порхов тащить. – Он ещё раз оглядел деревню и покачал головой. – Молодец, Дубравин. Большое дело вы сделали.

– Да ну, – я развёл руками, – как будто у меня варианты были…

Сабуров незаметно ткнул меня локтем в бок, и я тут же поправился:

– Какие ж тут варианты, если это мой долг перед отечеством, как ватажника и дворянина! Как же можно было допустить, чтобы орда дальше двинулась? На самый Порхов, не дай бог…

Щукин посмотрел почему-то не на меня, а на Сабурова, и едва заметно покачал головой.

– Проголодались с дороги? – сказал я, меняя тему. – Может, завтрак соорудить?

– Нет, благодарю, – Щукин качнул головой. – У вас тут такое – до темноты бы управиться. Да и запахи за околицей стоят такие, что завтрак точно лишним окажется. Коней пусть наших обиходят, а мы с вами, господа, давайте, пожалуй, и приступим.

– Не смею отказать, – кивнул я.

И мы начали.

* * *

Подсчёт мертвяков оказался занятием, к которому жизнь меня не готовила.

Ни кадетский корпус, ни петербургские балы, ни даже ссылка в родовое поместье, кишащее нежитью, не подразумевали того, что однажды я буду стоять посреди поля, заваленного полуразложившимися трупами, и слушать, как урядник монотонно диктует писарю:

– Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука.

Приставленный к нам в помощь крестьянин переворачивал вилами тело, урядник наклонялся, оглядывал и кивал писарю. Тот, зажимая нос левой рукой, правой скрипел пером по бумаге.

– Мертвяк обыкновенный. Женского полу. Одна штука.

Следующий. Ещё следующий. И ещё. Вонь стояла такая, что даже мужики, привычные ко всему, морщились, а я дышал ртом и старался не смотреть на то, что делают вилы с телами, пролежавшими под солнцем два с лишним дня.

– Мертвяк обыкновенный. Мужеского полу. Одна штука…

– Э-э-э, постой, братец! – возмутился Сабуров, шагнув вперёд и ткнув пальцем в тело, которое крестьянин только что перевернул. – Да какой же он обыкновенный? Ты посмотри! Он же откормленный! Вон, кость на затылке наросла, и руки в лапы превращаться начали!

Урядник – здоровенный мужик с равнодушным лицом, – покосился на тело, потом на Сабурова.

– Ничего не знаю. Размеры обыкновенные – значит, обыкновенный. Откормленными таких записывать не велено. Не дорос.

– Да как же «не дорос»? – Сабуров покраснел. – Ты на когти-то глянь! На загривок! Это, по-твоему, обыкновенный?

– Обыкновенный, – невозмутимо повторил урядник. – Пиши, – кивнул он писарю. – Обыкновенный. Мужеского полу.

– Да что ж ты творишь-то, окаянный? – возмутился Сабуров. – Может и этот, по твоему разумению, обыкновенный?

Он в сердцах схватил вилы у крестьянина и перевернул следующее тело – здоровенную тушу, которой до превращения в полноценного костяного стража оставалось совсем чуть-чуть. Хитиновые пластины на загривке, раздутые плечи, когти с пол-ладони…