Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Караул мы отстояли честно, все два часа.

Ну, точнее – отсидели. В хозяйских креслах у очага, задумчиво глядя в огонь и передавая друг другу бурдюк с лёгким вином. Кроме нас бодрствовали ещё два ватажника, камень молчал, и караул в доме был, скорее формальностью, чем необходимостью.

Вино, ожидаемо, после боя с медведем не пьянило и даже не грело, и вскоре мы с Сабуровым, не сговариваясь, отставили бурдюк – чего зря продукт переводить? Когда нас сменили, я добрался до своей попоны на одеревеневших ногах и рухнул, не успев толком ни о чём подумать.

А потом меня разбудили.

Я сел рывком, одной рукой уже стиснув эфес сабли, второй нашаривая пистоль за поясом, и несколько мгновений тупо смотрел перед собой, пытаясь понять, какая тварь на этот раз ломится в дом. Тварью оказался Петри.

– Завтрак готов, ваше благородие, – сообщил он невозмутимо, будто не заметив ни сабли, ни моего более чем красноречивого выражения лица.

Я потряс головой, прогоняя остатки сна, и поморщился – затылок ещё ныл после вчерашнего, да и нос забила неприятная сухая корка. Спал я, кажется, час. Может, два. По ощущениям – минут пятнадцать, не больше.

К умывальнику – пустому деревянному корыту с водой из ручья – выстроилась короткая очередь зевающих и помятых ватажников. Я дождался своего череда, плеснул в лицо холодной водой, отчего сон отступил окончательно, и поплёлся обратно в дом, где меня встретил запах, ради которого, кажется, стоило просыпаться даже после такой ночи.

Каша с салом. Жареная солонина, шипящая на сковороде. Запах ударил в нос ещё на подходе, и в животе у меня заурчало так требовательно, что я едва не оттолкнул кого-то по дороге к котлу.

Ели молча – впрочем, недолго. Уже через пару минут за столом, сооружённым из ящиков и составленных в ряд досок, завязался разговор, и говорили, разумеется, только об одном.

– Я всяких мертвяков повидал, – рассуждал один из ватажников, пожилой, с глубоким шрамом через всё лицо. – Но такого – ни разу. Это ж сколько он жрать должен был, чтоб эдакую тушу нарастить?

– А чего ему не отрастить? – отозвался другой, помоложе. – Может, кого из беглецов от орды отловил, мож теми, кого орда задрала, да не подняла… Да и лошади здесь были, вон, костяки обглоданные валяются…

Я слушал, прихлёбывая горячий отвар, и в спор не лез – мне своих мыслей хватало.

Но тут неожиданно заговорил Фрол. Негромко, ни к кому особо не обращаясь, будто рассуждая сам с собой:

– Сильный был. Такого ещё не попадалось. Будто полыхал весь изнутри. Еле удержал его… сам не понимаю, как сумел.

Я машинально повернул голову.

Полыхал? Удержал?

Как интересно…

Фрол почувствовал мой взгляд, отвернулся и прикусил язык. Кажется, сам понял, что сказал лишнего, потому что тут же уткнулся в свою миску с таким сосредоточенным видом, будто каша внезапно потребовала всего его внимания.

За столом стало тихо – не нарочито, просто разговор как-то сам собой увял, и через пару мгновений ватажники нашли себе другую тему.

Я молча допил отвар и пошёл сполоснуть посуду.

После завтрака Сабуров отвёл меня за угол дома, подальше от чужих ушей, – и некоторое время мялся, явно подбирая слова, что для него было совсем не характерно.

– Тут это… – начал он наконец, потирая шею. – Раньше, наверное, тебя предупредить надо было, да всё как-то не выпадало момента. В общем, дело такое. Я на твоё благоразумие надеюсь. И на умение язык за зубами держать. Шила в мешке всё одно не утаишь, так что лучше сразу скажу, чем чтоб ты сам докопался да бог весть что подумал…

Я удивлённо посмотрел на него.

– Давай уже, Дмитрий Александрович, выкладывай, не ходи вокруг да около. Заинтриговал донельзя.

Сабуров сделал паузу, словно всё ещё прикидывал, стоит ли продолжать, потом махнул рукой – была не была.

– Фрол мой… В общем, он мертвяков чует. И замедлять их умеет. Не намного, на пару мгновений всего, да только этого иногда хватает с лихвой. Вот и медведя он вчера из последних сил удержал. Ты только не подумай чего, – он покосился на меня быстро и остро. – Это не некромантия никакая. Просто чует – и всё.

Я слушал, стараясь сохранить лицо абсолютно невозмутимым, что давалось мне с некоторым трудом.

– Ты ж сам понимаешь, – продолжал Сабуров уже тише, – снимаешь ли ты мертвяцкую порчу, – он бросил на меня многозначительный взгляд, явно намекая на Настасью, – или чуешь приближение нежити загодя – церковникам всё едино. На костёр и тех и других потащат с одинаковым удовольствием. Так что я о твоей лекарке молчу, а ты мою тайну храни. А не то все вместе гореть будем, причём весело.

Я едва сдержался, чтобы не хмыкнуть в голос.

Фрол, значит, медведя удержал. Из последних сил. Очень интересно, особенно если учесть, как у меня после его сдерживания кровь из носа хлестала. Аж платок насквозь промок, а в голове до сих пор будто кто-то сидел и колотил молотком по наковальне.

Впрочем, выкладывать всё это Сабурову смысла не было решительно никакого. Пусть лучше так и думает – мол, денщик его особенный, чует нежить да тормозит маленько, ничего сверхъестественного. Спокойнее всем будет. А вот к самому Фролу стоило, пожалуй, присмотреться повнимательнее. На досуге, без спешки.

– Не переживай, – сказал я вслух. – Я не дурак болтать о таких вещах. Да и боец, который мертвяков чует, в ватаге дороже десятка обычных стоит. Зачем мне его судьбу портить?

Сабуров заметно повеселел – расправил плечи, будто скинул невидимый груз и хлопнул меня по плечу с такой силой, что я едва не пошатнулся.

– Вот это разговор, Дубравин. Люблю, когда люди понимают друг друга с полуслова. – Он обернулся к дому и гаркнул так, что несколько ватажников вздрогнули над своими мисками: – Собираемся! Хватит брюхо чесать, не на отдых приехали! Фрол, бери с собой четверых, да выступаем. А то мы так до сумерек не соберёмся!

Я хмыкнул, почесал в затылке и пошёл собираться, размышляя о том, что секретов на этом постоялом дворе судьбы у каждого, кажется, набралось уже порядочно. Моих, Фроловых, Настасьиных – впору отдельную бухгалтерскую книгу заводить, кто кому и сколько молчания должен.

* * *

Утро выдалось обычным – прохладным, с лёгкой сыростью, что оседала на траве мелкими каплями и заставляла сапоги темнеть от влаги уже на первой сотне шагов.

Сейчас, при свете дня, лес за забором оказался густым, но ничем особо не примечательным. Сосны вперемешку с березняком, кое-где подлесок, в кронах на все голоса перекликались птицы, и я поймал себя на мысли, что после всего пережитого ночью этот обычный, живой лес кажется почти неприличным в своей обыденности.

Шли молча, растянувшись цепочкой. Кто-то из ватажников ещё дожёвывал на ходу кусок вчерашней лепёшки, кто-то проверял, удобно ли висит на плече фузея, и весь этот деловой, будничный вид отряда странно не вязался с тем, что мы вообще-то отправились искать неведомых всадников, ночевавших в доме мертвецов сразу после визита орды.

Впрочем, я давно заметил: ватажники Сабурова умели работать. А поиск следа в лесу был для них именно работой, не приключением.

Петри шёл первым. Двигался неторопливо, то и дело приседая на корточки, разглядывая землю, мох, обломанные ветки – и снова поднимался, шагал дальше, ведя нас вглубь чащи.

Сабуров держался чуть позади него, я – рядом. Фрол и четвёрка ватажников шли чуть позади, контролируя тыл и фланги. Временами я ловил на себе задумчивый взгляд Фрола и почти инстинктивно глушил дар. Чёрт знает, на что ватажник ещё способен помимо своего «чуять да сдерживать». Береженого бог бережёт… Впрочем, полагаю, что это не мой случай. Но всё равно лучше поостеречься.

Так мы шли около часа, может, чуть больше. Лес не давал поводов для беспокойства – ни странных звуков, ни липкой тишины, что обычно предвещает беду. Где-то долбил дерево дятел, в стороне хрустнула ветка – судя по звуку, какой-то некрупный зверь метнулся прочь, заслышав чужих.

Следы чётко виднелись в земле, и Петри почти не останавливался… Пока этот след не пересёкся с ещё одним.

Петри остановился. Что-то пробормотал под нос, присел на колено у края едва заметной прогалины, вгляделся в след и едва слышно выругался.

– Что там, Петри?

Охотник лишь отмахнулся, продолжая изучать следы. На этот раз он молчал дольше обычного. Трогал землю, прошёл несколько шагов в одну сторону, потом в другую, вернулся, снова присел.

– Ну что там такое? – не выдержал Сабуров.

Петри поднял голову, и на его обычно невозмутимом лице мелькнуло что-то похожее на досаду.

– Я ошибся, – сказал он просто. – Мы идём не по тому следу. Тот след, по которому мы идём, свежее. И он идёт параллельно следу орды. А вот этот – более старый. Он тоже следует за ордой. Только он идёт не туда. Он идёт оттуда.

Я не сразу понял, в чём разница, но, судя по тому, как помрачнел Сабуров, разница была существенной.

– То есть, – медленно проговорил он, – Они не просто пришли в Валуйки и пошли за ордой. Они сначала пришли вместе с ней?

– Похоже на то, – кивнул Петри.

Сабуров с минуту молчал, разглядывая лес впереди – такой же обычный, такой же ничем не примечательный, как и час назад, – а потом коротко выдохнул и махнул рукой.

– А вот теперь мне стало по-настоящему интересно, кто они такие и откуда пришли. Идём дальше. Туда, откуда они заявились. Веди, Петри.

Шли мы теперь иначе – медленнее, напряжённее, будто сам факт того, что след вёл не туда, куда мы думали, заставил всех разом насторожиться. Я заметил, как один из ватажников переложил фузею поудобнее, как Фрол на ходу проверил, легко ли выходит топор из петли за спиной…

Лес вокруг по-прежнему оставался самым обыкновенным лесом, и именно это, пожалуй, тревожило больше всего – будь здесь хоть что-то странное, хоть какой-то знак, было бы проще. А так – сосны, мох, птичий гомон, и где-то впереди шестеро всадников, выехавшие из этой самой чащи прямиком к разорённой ордой деревне.

Идти пришлось ещё около получаса, прежде чем лес начал редеть и впереди показалась просека – не дорога даже, скорее, старая лесная колея, давно нехоженая, заросшая по обочинам конским щавелем и молодым ивняком.

И на этой просеке нас встретило зрелище, от которого я невольно замедлил шаг.

Не так давно здесь был лагерь.

Несколько кострищ, выгоревших до углей и давным-давно остывших, успевших намокнуть и снова высохнуть от дождей. Опрокинутая телега на боку посреди дороги, одно колесо лениво покачивалось на лёгком сквозняке, поскрипывая осью. Вторая телега стояла чуть в стороне, целая, но без лошадей – постромки были обрезаны или оборваны.

По всей просеке были разбросаны вещи – котелки, мешки с просыпавшимся, успевшим подгнить содержимым, обломки ружейных лож… Две фузеи валялись прямо в траве, ржавея под открытым небом, словно их попросту не успели подобрать.

Чуть в стороне у самой опушки я заметил палаточный шест, воткнутый в землю наискось, – сама палатка либо сгорела, либо её утащили, но шест так и торчал, одинокий, никому уже не нужный.

Ватажники за моей спиной примолкли. Я слышал, как кто-то тихо сплюнул в сторону, а другой негромко выругался себе под нос, и понимал их прекрасно – для людей, насмотревшихся всякого, зрелище разорённого лагеря, видимо, говорило о многом, и ничего хорошего эта картина не сулила.

Тел не было. Ни одного.

Я обвёл взглядом просеку, отмечая то, что не сразу бросалось в глаза, но что складывалось в довольно ясную картину.

Кострища были разворочены – кто-то явно опрокинул их в спешке, а не потушил аккуратно. Земля во многих местах была взрыта, истоптана множеством ног – и было их гораздо больше, чем могло принадлежать обычной горстке людей. Кусты по краю просеки оказались поломаны, примяты, причём в самых разных направлениях, будто люди метались, не понимая, куда бежать. На одном из обломанных ружейных лож остались тёмные потёки, давно высохшие до черноты.

– Не меньше двух десятков человек тут стояло, – заметил Сабуров, медленно обходя лагерь. – Судя по кострам и телегам. Большой отряд.

– А тел нет, – добавил я.

– А тел нет, – согласился он мрачно. – И куда они делись – я, кажется, знаю. Кого не сожрали – того подняли. Тут и к гадалке не ходи.

Я прошёлся вдоль края просеки, разглядывая то, что осталось от стоянки. У одного из кострищ валялась оловянная ложка, погнутая, будто на неё кто-то наступил второпях. Чуть дальше – клочок бумаги, размокший от дождей до полной нечитаемости, превратившийся в серую труху, которую и поднять-то было страшно, не то что прочесть.

Под перевёрнутой телегой нашёлся образок на потемневшем гайтане – кто-то, видимо, выронил и забрать уже не вернулся.

Никаких следов того, что отряд готовился к обороне, я не заметил – ни рва, ни вала, ни хотя бы наспех составленных телег кольцом, как делают, завидев опасность. Лагерь стоял открыто, буднично, как стоит отряд, переночевавший в пути и собирающийся утром двигаться дальше.

Похоже, удар застал их врасплох – глубокой ночью или на рассвете, когда большая часть людей спала, а часовые, надо думать, попросту не успели поднять тревогу вовремя.

Петри тем временем отошёл к перевёрнутой телеге, присел, что-то выудил из-под обломков и протянул Сабурову, не говоря ни слова. Тот развернул находку – рваный, потемневший от грязи мундир, с остатками шитья на воротнике, – повертел его в руках, всмотрелся в то немногое, что осталось от отличительных знаков, и тихо выругался.

– Стрельцы, – сказал он наконец. – Из Старой Руссы, если я ещё в этом что-то понимаю.

– Старой Руссы? – переспросил я. – Откуда бы им здесь взяться? Да ещё в таком количестве?

– Вот именно. – Сабуров отбросил мундир обратно в траву. – Что они тут забыли, в этой чащобе, за столько вёрст от своих – ума не приложу.

– Может, перебрасывали куда? – предположил я. – Гарнизон менять, подкрепление вести…

– Может, – Сабуров пожал плечами, явно не слишком убеждённый этой версией. – В лесу лешего сменить шли. Ты, Дубравин, видел, чтоб наш исправник горел желанием экспедиции за стены гонять? Вояки сидят и не отсвечивают. Только мы по лесам болтаемся. Не думаю, что в Руссе как-то иначе дела обстоят…

Я молчал, но мысли уже выстраивались сами собой, одна за другой, складываясь в неприятную, но довольно ясную картину.

Среди тех мертвецов, что штурмовали частокол Малого Днища, попадались бывшие солдаты – я помнил это совершенно отчётливо. Помнил выцветшие остатки мундиров среди прочей нежити, помнил, как удивлялся тогда, откуда в рядах орды взялись солдаты. Теперь, кажется, ответ нашёлся сам собой. И он не радовал.

Орда сожрала лагерь в лесу – целиком, без остатка, превратив два десятка живых солдат в два десятка новых мертвецов, – и только после этого, уже пополнившись, покатилась дальше, на Валуйки, а оттуда направилась дальше, пока не нашла свою окончательную смерть под нашим частоколом.

– Значит, сперва солдат, – проговорил я вслух, – а уже потом Валуйки.

– Похоже на то, – кивнул Сабуров, и в голосе его не было ничего, кроме мрачного согласия с очевидным.

Петри тем временем снова двигался вдоль края просеки, разглядывая землю с прежним внимательным спокойствием, и через несколько шагов остановился, присев на корточки у самой опушки.

– Здесь, – позвал он.

Мы подошли. Конский след выходил из леса совсем рядом со следом орды, пересекал просеку наискосок и снова уходил в чащу, теперь уже в другом направлении.

– Прошли в тот же день, когда разорили лагерь, – констатировал Петри.

– Интересно… – пробормотал Сабуров, задумчиво подкручивая ус. – Опять они. Что ж это за молодчики шли за ордой, буквально наступая ей на пятки?

– Может, это тоже ватага? – высказал я, наконец, предположение, которое давно крутилось в голове. – Охотники на мертвяков…

– Ага, – с готовностью кивнул Сабуров. – Вшестером шли за ордой и выжидали момент, чтоб, значит, ка-а-ак напасть на неё! И всем – головы с плеч! Нет, Дубравин. Никакой здравомыслящий охотник не таскался бы за ордой, как обоз за ватагой. Если бы это были охотники, то про орду мы бы узнали гораздо раньше, чем к тебе пришли твои беженцы. Тут что-то другое. Что – не имею понятия. Но очень хочу узнать.

Он постоял немного, разглядывая след, потом поднял голову и посмотрел на лес, куда тот уводил.

– Ну что ж. Идём дальше. Раз уж выяснять, так до конца. Посмотрим, откуда пришли эти ребятки…

Мы с Петри лишь переглянулись, и я машинально поправил висевшую на плече двустволку. Меня тоже разбирало любопытство, мне тоже было интересно, кто это такие и откуда они взялись…

Вот только я очень сильно сомневался, что ответы мне понравятся.

Глава 23

Мы продолжали идти по следу, и чем дальше он нас вёл, тем меньше мне нравилось то, куда мы забираемся.

От Валуек, прикинул я, мы отошли уже вёрст на пять, а то и больше – лес давно перестал быть редким и светлым березняком, через который мы шли утром, а превратился в настоящую чащобу.

Ели стояли стеной, плотно, корни выпирали из земли, и солнце, пробиваясь сквозь кроны, давало не свет, а скорее намёк на него – зеленоватый, дрожащий, обманчивый. Тропа, по которой мы шли, то и дело терялась в зарослях папоротника, а Петри то и дело приходилось останавливаться, кружить и искать след заново.

Разговаривать никому не хотелось. Шли молча, экономя дыхание – подъёмы здесь чередовались со спусками, овраги попадались один за другим, и каждый приходилось обходить – что всё равно было лучше, чем штурмовать их напролом, цепляясь за корни и проклиная всё на свете.

Один раз Сабуров скомандовал короткий привал – десять минут, не больше, просто чтобы перевести дух и сжевать по куску лепёшки с вяленым мясом, не разводя костра и не снимая поклажи. Потом двинулись дальше.

Никто не жаловался, но я видел, как осунулись лица, как тяжелее обычного шаркали по земле сапоги, и понимал, что усталость накапливалась у всех, а не только у меня.

Петри по-прежнему вёл уверенно, останавливаясь всё реже – то ли след становился отчётливее, то ли охотник просто притёрся к нему, привыкнув читать те же шесть пар подков на любой почве, какая бы ни попадалась. Я следил за ним, и мне казалось, что чем дальше мы заходили, тем меньше времени Петри тратил на раздумья, – словно след сам вёл его, не давая сбиться.

Один раз пришлось настороженно замереть – впереди, между деревьями, мелькнуло что-то серое, и я уже потянулся к двустволке. Но это оказался обычный волк, не мертвяк, метнувшийся прочь при виде такой компании. Живой зверь в этих местах выглядел почти диковинкой – я успел отвыкнуть от мысли, что лес может населять что-то, кроме нежити.

К тому моменту, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая верхушки елей в неприятный ржавый цвет, я готов был признать, что мы забрались туда, куда забираться явно не следовало.

Лес неожиданно стал редеть. Сперва я решил, что это просто очередная прогалина, каких мы уже видели с десяток за день. Но потом сквозь поредевшие стволы проступили очертания, которые ни с чем не спутаешь.

Покосившиеся срубы, чёрные проплешины на месте крыш, завалившийся, потемневший от времени и дождей плетень, тянущийся вдоль того, что когда-то было деревенской улицей…

– Стой, – негромко скомандовал Сабуров, и весь отряд замер, рассыпавшись по краю опушки.

Несколько минут мы просто стояли и смотрели.

Деревня – небольшая, дворов на двадцать, не больше – была мертва давно. Она погибла не вчера, не неделю и даже не месяц назад. Пожарища успели зарасти, сквозь чёрные головешки и обугленные брёвна уже пробивалась трава.

Срубы почернели и осели, но ещё не превратились в труху – дерево было обугленным, но крепким, ещё держало форму, и по этому я мог прикинуть, что разорили это место не годы, а от силы месяца три-четыре назад. Раньше Валуек, заметно раньше. Но не настолько, чтобы время успело стереть подробности.

Самым странным было не разорение само по себе – мало ли я видел разорённых деревень за последние месяцы, – а то, насколько нетронутым оставалось всё после.

Никто не приходил сюда. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. Ни свежих троп, протоптанных мародёрами или уцелевшими родичами, ни следов того, что кто-то приходил хоронить погибших или хотя бы разобрать завалы в поисках уцелевшего добра.

Брошенная утварь так и валялась там, где её оставили – расколотый горшок у одного из порогов, перевёрнутая телега посреди улицы, кадка для воды, давно пересохшая и растрескавшаяся на солнце… Даже тишина здесь звучала иначе. Не так, как в Валуйках– эхом недавней кровавой беды, нет. Она была здесь старая, устоявшаяся. Такая наступает, когда место окончательно вычеркнули из летописи живых и предпочли забыть.

Камень на груди начал теплеть, чего я не ощущал с того момента, как мы покинули Валуйки. На всякий случай, оглянувшись на Фрола, я потянулся Даром – но ничего не нащупал. Здесь не было ни живых, ни мёртвых.

Но отчего же при взгляде на пепелище мне стало так тревожно?

– Жуткое место, – пробормотал кто-то из ватажников за моей спиной, и я мысленно с ним согласился.

Мы осторожно двинулись вдоль улицы. Прошли мимо избы, что была покрепче остальных – видимо, дома старосты или зажиточного мужика. Тесовая крыша частично уцелела, но дверь висела на одной петле, раскрытая внутрь, и в темноте сеней было совершенно тихо. Ставни на окнах – там, где они вообще остались – были распахнуты или сорваны, и в провалах темнели пустые комнаты.

Петри отделился от группы и двинулся к дальнему краю деревни, где за покосившимся плетнём виднелся пустырь. Деревенское кладбище. Мы потянулись следом.

И там, у кладбищенской ограды, я понял, почему мне так отчаянно не хотелось сюда идти.

Могил было немного – десятка три, может, чуть больше, – но нетронутой не нашлось ни одной. Земля стояла вздыбленными буграми, кое-где провалилась внутрь, кресты были выворочены и брошены как попало, иные расколоты пополам. Тут и там виднелись прорехи в земле – узкие, тёмные, ведущие вниз, туда, где раньше покоились те, кому полагалось покоиться вечно.

– Твою мать, – не выдержал Сабуров. И я его хорошо понимал.

Если всё, с чем мы сталкивались до этого, было лишь следствием беды, мертвяцкой порчи, сравнимой с эпидемией, то сейчас мы столкнулись с тем, что её породило.

Некромантия.

Если порча передавалась, подобно болезни, через укус, кровь, слюну, то поднять мёртвых, коим давно положено покоиться в могиле, могли только те, кто эту порчу и создали. Только обладатели Дара – или проклятия, непонятно, как это называть – были на такое способны. И сейчас, кажется, я стал немного больше понимать, кем были те неизвестные, по чьим следам мы шли всё это время.

И что-то мне подсказывало, что эти ребята прошли по тёмной тропе намного дальше, чем следовало бы.

– Идём дальше, – мрачным голосом скомандовал Сабуров.

Судя по его лицу, он думал примерно о том же, о чём и я. Но, прежде чем выдвигать догадки, следовало осмотреть деревню полностью. А как раз впереди виднелось нечто интересное – и буквально смердящее тёмной силой. Как бы мне ни хотелось развернуться и просто уйти, осмотр следовало завершить.

Мы вышли на небольшую поляну посреди кладбища – ровную, расчищенную, будто кто-то нарочно выкорчевал здесь все кусты и молодую поросль. В центре поляны зиял остаток кострища – большой, гораздо больше обычного бивачного костра, с толстым слоем золы и обугленных головешек, успевших уже частично порасти травой по краям. Земля вокруг была вытоптана в широкий, почти правильный круг – будто кто-то долго и упорядоченно двигался вокруг костра, утаптывая землю до твёрдости камня.

Камень завибрировал.

Мы подошли ближе, Петри почти сунулся в круг, когда Сабуров вдруг поднял руку и почти выкрикнул команду:

– Стоять! Ни шагу дальше!

Петри замер с поднятой ногой, а потом аккуратно перенёс вес на другую и шагнул назад. Я присмотрелся.

Внутри круга через одинаковые промежутки были врыты столбы. На столбах болтались цепи. А в цепях…

– Люди, – процедил Фрол на вдохе, втягивая воздух. – Здесь были прикованы люди…

И ватажник был совершенно прав. Кое-где ещё остались фрагменты костей – плоть давно склевали вороны, или… Впрочем, про «или» думать мне не хотелось. Я пригляделся и сглотнул. От каждого столба к центру круга вёл вырытый в земле желобок. И даже сейчас, спустя столько времени, в этих желобках были видны тёмные пятна.

По желобкам текла кровь.

– Тёмный ритуал, – выдохнул Сабуров. – Никому не входить в круг! И вообще – отойдите, лучше, подальше…

Учитывая, что этим он лишь подтвердил мои мысли, легче от этих слов не стало. Некромантия. Чёрная сила. Твою ж мать…

До этого момента я воспринимал собственный Дар, как нечто странное, но несомненно полезное. Чувствовать мёртвых, уметь их сдерживать, отдавать им приказы – полезный навык в наше время.

Но только сейчас, глядя на место, где, возможно, ещё живых людей принесли в жертву, справляя тёмный ритуал, я, наконец, понял, о чём говорил призрак матери, предостерегая меня.

Чем дальше ты зайдёшь по тёмной тропе, тем сложнее будет с неё свернуть…

Те, кто сделали это, они не просто шли по тропе. Они радостно бежали по ней вприпрыжку. И вот он, результат. У меня перед глазами. Думая о том, кем надо быть, чтобы сознательно сотворить такое с людьми, даже у меня, прожжённого, как я считал, циника, голова шла кругом.

Эти существа – полагаю, они больше не были людьми. Ибо ни один человек не сможет сотворить такое по собственной воле. По крайней мере, я бы – не смог.

Сабуров долго молчал, обходя круг по широкой дуге и стараясь держаться от него подальше. Потом остановился рядом со мной, и лицо у него было таким, какого я прежде не видел – без обычной уверенной грубоватости, без привычной готовности немедленно действовать. Сабуров был… Напуган?

– Что думаешь? – посмотрел я на него.

– Думаю, что орда зародилась именно здесь, – мрачно произнёс Сабуров. – И не сама по себе. Её создали сознательно. И те, кто это сотворил, они знали, что делали. Такое, Дубравин, по наитию не делается. Фигура, жертвы… – Сабуров вздохнул. – От этого места буквально смердит чёрной магией.

– Но чего они добивались? – я ещё раз посмотрел на ритуальный круг.

– А ты ещё не понял? – Сабуров хмыкнул. – Здесь они создали водителя. Или придали ему сил. Не знаю. По ритуалам – это к церковникам. Но я готов спорить на собственную шляпу, что дело было именно так. Согнали людей из деревни, принесли их в жертву, напитали тварь силой, подчинили её себе – и вот она, орда. Тварь, которая водила орду – она не сама по себе так действовала.

Он помолчал, ещё раз посмотрел на место ритуала и продолжил:

– Я ещё тогда подумал, что орда действует слишком разумно для мертвяков. Ею управляли, Дубравин. И сейчас я готов поставить своего лучшего коня против драного лаптя, что если поискать, то неподалёку от твоего Днища мы найдём точно такие же следы, по которым пришли сюда. Эти сволочи всё просчитали. Не предусмотрели только одного – что аккурат перед нападением орды в забытую богом деревеньку сошлют одного не в меру жизнелюбивого и продуманного дуэлянта. И если бы не ты…

Сабуров замолчал, но в продолжении нужды не было. Мысли уже выстраивались сами собой, складываясь в картину настолько неприятную, что мне хотелось бы её не складывать вовсе.

В варнице, когда я тянулся даром к тому существу, мне казалось, что я имею дело с чем-то вроде зверя – тупого, злого, безмозглого, но всё же действующего по своей собственной, пусть и извращённой, воле.

Однако всё, что им двигало, было не более, чем животными инстинктами: голод, ярость, что-то тёмное и первобытное. Когда же я пытался сломать волю водителя, пришедшего с ордой… Меня до сих пор передёргивало от ощущения чего-то чужого и чуждого на той стороне нити.

И теперь я понимал, кто это был.

Некромант.

Кто-то – человек, не зверь, не тварь – водил орду от селения к селению. Кормил её, растил, как растят стадо на убой, перегоняя с пастбища на пастбище. Эта безымянная деревня, где родилась орда, Валуйки, Михайлов Погост… А о скольких мы ещё не знали? Кто-то методично и последовательно кормил мертвяков людьми, чтобы пополнить и укрепить орду. И вёл её всё дальше. Пока на его пути не оказалось Малое Днище.

Не останови мы тогда орду у собственного частокола, она покатилась бы дальше, на Порхов. На уездный город с сотнями, тысячами жителей – и не спасли бы его ни стены, ни пушки, ни гарнизон. А что было бы потом? Куда орда двинулась бы следом?

От этой мысли у меня неприятно засосало под ложечкой, и дело тут было вовсе не в голоде.

– Некромантия, Дубравин, – повторил Сабуров. – Самая чёрная и мерзкая, какую только можно вообразить. Не случайно проснувшаяся склонность – это тщательно взращеннный и выпестованный чёрный дар. Намеренное убийство людей ради того, чтобы натравить мертвечину на других людей. Я повидал многое за свою службу, но такого… – Он не договорил, просто покачал головой и отвернулся от круга, будто видеть его дальше было выше его сил. – Знаешь… Иногда мне кажется, что церковники знают, что делают. Лучше сжечь десяток невинных, чем пропустить появление одного такого…

В этот момент раздался топот сапог, и от деревни прибежал один из ватажников, посланных Сабуровым осматривать дворы, – запыхавшийся, бледный, и с очень испуганным лицом.

Я уже не брался гадать, что могло до такой степени напугать матёрого рубаку, чей хлеб – охота на нежить.

– Вашбродь, – выдохнул он, – Дмитрий Александрович. Там это… посмотреть бы вам надо.

Сабуров мгновенно подобрался, коротко кивнул мне, и мы пошли за ватажником обратно в деревню. Мрачные Фрол и Петри последовали за нами.

Ватажник привёл нас к трём избам в стороне от главной улицы, и поначалу я не понял, чем они отличаются от остальных, – такие же покосившиеся закопчённые срубы, как и все остальные… Понял, только приглядевшись.

Окна изб были заколочены. Не так, как закрывают проёмы в нежилых домах, нет – основательно, крепко, так, чтобы сдержать нечто сильное, что может через эти окна полезть.

Вот только была одна особенность – окна были заколочены снаружи.

На дверях, уцелевших, но распахнутых, тоже были следы гвоздей. После доски, видимо, отодрали, но изначально их укрепили так, что и медведь, наверное, не выбил бы…

И тоже снаружи.

Я подошёл к ближайшей избе и раньше, чем сумел разглядеть хоть что-то, почувствовал тяжёлый, застоявшийся дух, въевшийся в брёвна настолько, что даже месяцы не выветрили его до конца. Желудок вздрогнул и подпрыгнул к горлу.

– Не подходите ближе, – негромко предупредил ватажник. – Не надо вам смотреть на это, ваше благородие. – Я такое уже видал. На Смоленщине, по молодости, когда на некроманта охотились…

Я всё же не удержался, заглянул – и тут же отступил в сторону, закрывая рот рукой. Не выдержал, склонился над ближайшим кустом и избавился от недавнего скудного обеда.