Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Внутри избы были навалены кости. Грудами. На костях виднелось подгнившее мясо – будто тот, кто обгладывал их, под конец настолько привык к подношению, что особо уже не старался. Зато старались тысячи мух, чьим глухим гудением была наполнена вся изба.

– Что это? – спросил я, хотя, кажется, уже начинал догадываться сам.

– Откормочная яма. – Ватажник сплюнул в сторону, не глядя на меня. – В нашем случае – изба. Сажают мертвяка, загоняют живых – и ждут. Мертвяк, который жрёт без передышки, разрастается совсем по-другому, чем тот, кто перекусил разок да успокоился. Откормленный получается. Сильный.

Сабуров остановился у соседней избы – там жерди были выломаны, словно кто-то всё же пытался выбраться, да так и не смог.

– Три избы, – сказал он, обводя взглядом улицу. – Три разом заполнили и заколотили. – Он помолчал, разглядывая чёрные проёмы окон. – Говоришь, у твоего водителя свита была? Вот здесь её и откармливали.

Я молчал, глядя на заколоченные окна, и меня снова замутило – не от страха, который давно стал привычным спутником, а от той деловитой, хозяйственной обстоятельности, с какой кто-то превратил три обычные деревенские избы в подобие коптилен для выращивания чудовищ. Я пытался понять, кем надо быть, чтобы вот так, хладнокровно и без сомнений, скармливать живых людей нежити. Понять не получалось.

– Идём обратно, – сказал Сабуров отрывисто. – Не на что тут больше смотреть.

Мы в молчании двинулись к выходу из деревни.

Когда мы уже почти вышли за ворота, нас нагнал отлучавшийся куда-то Фрол.

– Вашбродь, – глухо буркнул он, обращаясь к Сабуров. – Я тут нашёл кое-что. Взгляните.

Сабуров остановился, разглядывая что-то, лежавшее у ватажника на ладони. Я тоже шагнул ближе, заглядывая через плечо.

В пальцах Фрола блеснул небольшой металлический комочек – свинцовый, потемневший, частично оплавленный с одного бока. Сабуров взял находку, повертел в руках, потёр большим пальцем по уцелевшей стороне, счищая копоть, – и я увидел проступивший оттиск. Круглая печать, и на ней, несмотря на оплавленный край, ещё читался рисунок: что-то вроде котла или чана, окружённого незамысловатым узором.

Сабуров долго смотрел на эту находку. Слишком долго для человека, которого трудно было удивить чем бы то ни было.

– Это пломба, – сказал он наконец. – Свинцовая пломба, какими опечатывают казённые грузы, – он постучал ногтем по оттиску. – А это, Дубравин, городской герб. Соляной чан. Старая Русса испокон веков солью промышляет, у них в гербе этот котёл с незапамятных времён красуется.

– И? – не до конца понял я, что он хотел сказать.

– Ты где это нашёл? – вместо ответа Сабуров повернулся к Фролу.

– На улице. Между камнями закатилась. А рядом – бочонок из-под пороха, – ответил тот. – И что-то говорит мне, вашбродь, что в деревеньке, которой даже на карте нет, мужики не могли заказать порох из Старой Руссы…

– Что ж, – мрачно прогудел Сабуров. – Вот и нашли мы ниточку. Теперь, по крайней мере, понятно, где концы искать.

Я посмотрел на Сабурова.

– Думаешь, те шестеро из Старой Руссы?

– А больше неоткуда, – пожал плечами командир. – Я тебе больше скажу. Ты видел на том бочонке, что подарил тебе Козодоев, пломбу казённую?

При упоминании помещика из Язвищ меня аж передёрнуло, но я сдержался.

– Не видел, – вынужден был я признать.

– А на том, что тебе пожаловал Щукин на оборону деревни? – задал новый вопрос Сабуров.

Я попытался припомнить – и похолодел.

– Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, что нам нужно в город, – отрезал Сабуров. – И чем быстрее – тем лучше. У меня появилось много вопросов к тамошнему исправнику.

Он выпрямился, обвёл взглядом погибшую деревню, и лицо его потемнело так, что мне стало не по себе.

– Всё, – сказал он отрывисто, ни к кому конкретно не обращаясь, скорее самому себе. – Возвращаемся. И запомните – о том, что мы видели здесь – ни одной живой душе. Даже в ватаге. Всем ясно?

Мы синхронно кивнули, и Сабуров, более не оглядываясь, направился к выходу из деревни. А нам не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

Глава 24

До Валуек засветло мы бы уже не успели – это стало ясно ещё на подходе к опушке, когда солнце окончательно скрылось за вершинами елей, оставив после себя только тусклую, быстро гаснущую полосу света над горизонтом. Сабуров остановился, оглядел отряд, прикинул что-то про себя и коротко скомандовал привал.

Никто не предложил вернуться в деревню и заночевать там, под крышей, за стенами и у настоящего очага. Никто об этом даже не заикнулся. Спать рядом с выпотрошенным кладбищем и местом тёмного ритуала, не хотелось никому, включая и самого Сабурова.

Поэтому лагерем мы стали прямо в лесу, на небольшой проплешине между елями, в доброй версте от деревни – настолько далеко, чтобы не видеть отсюда даже её силуэта в сумерках.

Костёр развели маленький, едва тлеющий, скорее для того, чтобы согреться и сварить немного каши, чем для света. Ужинали быстро и почти не разговаривая – после всего увиденного за день у людей попросту не осталось сил на разговоры.

Дозорных в эту ночь меняли чаще обычного, но и те, кто по графику должен был отдыхать, лишь дремали вполглаза. После такого дня спокойно спать не получалось ни у кого.

Я лежал, завернувшись в попону, и время от времени машинально прислушивался к фону через камень – хотя кругом, насколько хватало моего ощущения, было совершенно пусто. Ни одного огарка, ни одной слепой искры. Но рука всё равно тянулась к груди снова и снова, будто проверяя, не подкрался ли кто-то незаметно, и я никак не мог заставить себя расслабиться по-настоящему, хотя бы на час.

Ночь, к счастью, прошла спокойно. Просто долгая, вязкая темнота, в которой я то задрёмывал ненадолго, то снова открывал глаза, вглядываясь в неподвижные силуэты елей.

Едва небо на востоке начало сереть, мы уже были на ногах.

Обратный путь дался легче – мы уже знали дорогу и не тратили время на поиски следа. Петри вёл нас напрямик, экономя каждую лишнюю версту.

Шли быстро, почти не разговаривая, и я ловил себя на мысли, что весь отряд, как сговорившись, старался поскорее оставить позади и мёртвую деревню, и кладбище, и три заколоченные избы.

К полудню лес поредел, потянулась знакомая местность, и ещё через час впереди показалась знакомая крыша валуйковского барского дома.

Оставшаяся часть ватаги встретила нас с явным облегчением – видно было, что задержка отряда порядком всех взволновала. На многочисленные вопросы Сабуров отвечал коротко: по следу прошли, нашли два десятка мёртвых стрельцов из Руссы, след потеряли, заночевали в лесу, вернулись.

О наших страшных находках, как и договаривались раньше, молчали. То ли Сабуров не доверял своим ватажникам, то ли доверял, но не всем… Как бы то ни было, я был с ним согласен: о некоторых вещах лучше молчать. Хотя бы для того, чтобы сберечь разум собеседника.

– Всё, – подытожил Сабуров, обведя людей тяжёлым взглядом. – Хватит здесь рассиживаться. Тут ничего нового мы уже не найдём. Переходим к основному заданию: разведке наиболее удобного пути для тракта в Старую Руссу. И я намерен закончить с ним, как можно быстрее. Так что обедаем – и собираемся. Выступаем, как только управимся с лошадьми и припасами.

Сборы много времени не заняли. Те, кто оставался в Валуйках, уже навели некое подобие порядка в барском доме, и после обеда ватага без особой суеты разобрала поклажу, навьючила лошадей, и уже к вечеру мы выступили на запад.

* * *

Следующие полторы недели слились для меня в череду одинаковых рутинных дней.

Мы разведывали местность, прикидывая, где удобнее будет в будущем проложить тракт. Искали броды через речушки, обходили непролазные топи, отмечали для себя удобные стоянки и опасные участки.

Иногда приходилось делать изрядный крюк в обход особенно гиблого болотистого места, и тогда Сабуров чертыхался вполголоса, подсчитывая в уме, во сколько вёрст выйдет будущая дорога, если её прокладывать с учётом всех этих неудобств.

Дважды мы натыкались на одиночных мертвяков, бредущих по лесу без всякой цели, – оба раза управились быстро и без особых хлопот. Один раз, уже под вечер, пришлось спугнуть стаю волков – обычных, живых, оголодавших и осмелевших настолько, что они подошли к лагерю на опасно близкое расстояние.

В остальном дни шли спокойно – насколько вообще можно говорить о спокойствии применительно к тому времени, что я провёл с тех пор, как впервые увидел мертвяка в придорожной канаве.

И вот, наконец, сегодня к полудню мы увидели вдали Старую Руссу.

Город открылся не сразу – сперва над лесом показались дымы, поднимающиеся плотными, неспешными столбами в безветренное небо, и я не сразу сообразил, что это такое, пока Сабуров не пояснил.

Варницы. Соляные промыслы, ради которых город и существовал испокон веков, и из-за которых на гербе у него красовался тот самый чан, оттиснутый на оплавленной пломбе.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось, что Старая Русса – это не Порхов. Город был значительно крупнее, и даже посад был окружён каменной стеной, а не деревянным частоколом. Через равные промежутки вздымались сторожевые башни, и на тех, что ближе к воротам я разглядел жерла пушек.

Вокруг города теснились предместья – слободы, не успевшие поместиться внутри стен, с собственными огородами, банями, кузницами, и над всем этим висел особый, ни с чем не сравнимый запах – солоноватый, дымный, перебивающий даже привычную деревенскую вонь навоза и скотины.

– Город старый, – заметил Сабуров, придерживая коня рядом со мной. – Соль тут варили, говорят, ещё когда в Новгороде вечевой колокол не отлили. С тех пор и стоит, и стены такие не за один год нарастил.

К воротам тянулась изрядная очередь – телеги с дровами и сеном, торговцы с тюками, баба с двумя козами на верёвке, какой-то паломник, устало опиравшийся на посох…

Стража у ворот – несколько дюжих мужиков в кожаном доспехе, с фузеями и бердышами – работала неспешно, придирчиво оглядывая каждого, кто хотел попасть внутрь, и когда очередь дошла до нас, старший из стражников – рябой детина с заметным шрамом на брови – окинул наш отряд таким взглядом, что я даже поёжился. Что, впрочем, неудивительно: с виду мы, должно быть, мало отличались от шайки лихих людей с большой дороги.

Два десятка конных, увешанных оружием, в потрёпанной за полторы недели в лесу одежде, с небритыми рожами, с усталыми лошадьми и притороченными к сёдлам тюками – кем бы мы ни были на самом деле, выглядели мы именно так, как выглядит шайка разбойников, которая только что вышла из леса не с самыми мирными намерениями.

– Кто такие? – буркнул стражник, упирая бердыш в землю и преграждая дорогу. – Откуда, куда, по какому делу?

Сабуров, ничуть не смутившись, выехал вперёд.

– Дмитрий Александрович Сабуров, отставной офицер, при отряде, – представился он тоном человека, которому не впервой объясняться у городских ворот. – Идём из Порхова, по найму у тамошнего исправника – мертвечину гоняем да дороги проверяем. Бумаги есть, коли надобны.

Стражник смерил его взглядом ещё раз, теперь уже чуть внимательнее, явно прикидывая, насколько правдоподобно звучало объяснение.

– Бумаги покажи, – сказал он, наконец, без особой враждебности, но, скорее по обязанности.

Сабуров полез за пазуху, достал подорожную с печатью канцелярии и протянул стражнику. Тот повертел бумагу в руках, хотя, судя по лицу, читал не очень бойко, кивнул напарнику, и тот махнул нам – проезжайте.

– В городе не балуйте, – добавил рябой напоследок, уже без особой строгости в голосе. – У нас тихо. Хотим, чтоб и дальше так было.

– Само собой, – заверил его Сабуров, и мы тронулись дальше под гулкий каменный свод воротной башни, мимо стражи, телег и торговцев, провожавших нас не самыми приветливыми взглядами.

Внутри город оказался плотнее и теснее, чем я ожидал.

Улицы здесь не петляли вольно, как в Порхове, а шли почти прямыми линиями, мощёными где брёвнами, где просто утрамбованной землёй с проложенными поверх досками. Дома стояли впритык друг к другу, в два, а кое-где и в три этажа, с резными наличниками, потемневшими от времени и дыма.

Тут и там попадались лавки с выставленным напоказ товаром – горшки, ткани, какие-то скобяные изделия, – и зазывные крики торговцев мешались с грохотом телег по мостовой и гомоном толпы.

Запах соли преследовал даже здесь, в самой гуще улиц, – не резкий, скорее, просто въевшийся в каждую доску, в каждую стену, в саму атмосферу города. Старая Русса столетиями пропитывалась этим духом, и местные давно перестали его замечать, в отличие от заезжего человека вроде меня.

Один раз пришлось придержать коня, пропуская вереницу телег с мешками – соль везли, судя по всему, прямиком с варниц на торг, и возницы покрикивали друг на друга, расчищая дорогу.

Мы проехали мимо рыночной площади, заставленной рядами навесов, под которыми торговали рыбой, холстиной, глиняной посудой, и в этой пёстрой, шумной толчее мелькали самые разные лица – купцы в добротных кафтанах, мужики в посконных рубахах, какой-то монах с кружкой для подаяний, нищий калека у самого края площади…

Я невольно отметил, что людей здесь было куда больше, чем в Порхове, – и куда меньше тревоги в лицах, словно Старая Русса успела привыкнуть к мертвечине настолько, что перестала шарахаться от каждой тени. Ну, или здесь было настолько спокойно, что мертвяки были не частью окружающей картины, а диковинкой.

В целом, вспоминая жизнь в столице, я больше склонялся ко второму варианту: чем больше город, тем в нём безопаснее.

Сабуров уверенно вёл отряд через путаницу переулков, явно ориентируясь по памяти, и через четверть часа мы выехали к постоялому двору – добротному, двухэтажному, с широким двором для лошадей и вывеской, изображавшей, кажется, рыбу, хотя краска успела облезть настолько, что с равным успехом это могла быть и свинья, и что угодно другое.

Устроились быстро и без особых хлопот – Сабуров бывал в Старой Руссе не раз, и с ватагой, и по прежней службе, потому и знал, к кому стучаться. Хозяин, узнав ватажников, не задавал лишних вопросов, выделил несколько комнат и конюшню, и уже через полчаса я сидел на жёсткой лавке в своей каморке, с наслаждением стягивая дорожные сапоги, успевшие за полторы недели едва ли не намертво прирасти к ногам.

Комната оказалась маленькой, но чистой – топчан с тощим тюфяком, стол, табурет, на стене приткнулась закопчённая лампадка под потемневшей иконкой.

После полутора недель ночёвок на земле, под открытым небом или в наспех сооружённых шалашах, даже такая каморка казалась почти роскошью, и я с трудом удержался от соблазна растянуться на топчане прямо в дорожном платье и проспать остаток вечера без задних ног. Однако на этот вечер у меня были свои, особенные планы.

Внизу в общей зале уже слышался смех и звон кружек – ватажники, дорвавшись наконец до настоящей крыши и свежего пива, не теряли времени даром. Я их прекрасно понимал. Полторы недели в седле и в лесу способны довести до бешенства даже самого терпеливого человека, и сейчас им хотелось одного – отмыться, наесться и забыть на вечер про мертвечину, кладбища, леса и болота.

В дверь без стука заглянул Сабуров – уже переодетый, в чистой рубахе, с явным намерением куда-то немедленно отправиться.

– Дубравин, – сказал он, остановившись на пороге. – Я собираюсь к здешнему исправнику. Хочу поинтересоваться, не пропадал ли у него часом отряд солдат человек в двадцать. Хочешь – пойдём вместе.

Я покачал головой, продолжая возиться со вторым сапогом.

– Устал я с дороги, Дмитрий Александрович, если честно. Да и подозреваю, что разговор у вас с исправником кончится штофом, а то и не одним. А мне сейчас не до того. Задница от седла болит – хоть отстёгивай. Да и охота по лавкам пройтись, посмотреть, чем тут торгуют. Давно я в настоящем городе не был – успел соскучиться по мостовым да вывескам. Так что, если моё присутствие для дела не обязательно, я бы воздержался. Уж не обессудь.

Сабуров фыркнул, но спорить не стал.

– Дело хозяйское, – сказал он, пожав плечами. – Гуляй, Дубравин. Только без приключений мне тут, ладно? Поспрашивай у хозяина, какие тут места приличные, какие нет, и в тёмные переулки в одиночку не суйся – городок хоть и тихий с виду, а народ всякий ночами шастает.

– Обещаю быть самым скучным и примерным ватажником в этом городе, – заверил я его с самым честным выражением лица, на какое только был способен.

Он хмыкнул и вышел, и я ещё какое-то время сидел на лавке, слушая, как его шаги затихают в коридоре.

Я тоже не собирался задерживаться.

Привести себя в порядок после полутора недель в седле оказалось делом небыстрым – пришлось как следует отмыться, переодеться во всё чистое, и тут я, поразмыслив, выбрал не дорожный кафтан, в котором щеголял последний месяц, а партикулярное платье – простое, без особых украшений, такое, в каком меня примут за обычного небогатого дворянина, заехавшего по делам, а не за командира вооружённого отряда, только что вернувшегося из леса. Меньше всего мне сейчас хотелось, чтобы на меня глазели или, того хуже, запоминали в лицо.

Одевшись, я сел за стол, достал письменные принадлежности, ненадолго задумался, а потом обмакнул перо в чернила и принялся писать. На то, чтобы изложить всё, что я хотел рассказать, пришлось извести два листа бумаги, зато я, кажется, ничего не упустил. Закончив, зажёг свечу, нагрел сургуч и запечатал письмо личной печатью.

Вот теперь готово. Можно идти.

Саблю к поясу я всё же пристегнул – без неё дворянину в городе появляться было бы попросту неприлично, да и спокойнее с ней. Терцероль привычно лёг в карман – с ним я не расставался уже давно, и без этой тяжести в жилетном кармане я чувствовал бы себя голым. Мизерикордия тоже привычно отправилась в сапог.

Я бросил на себя взгляд в зеркало и, удовлетворившись увиденным, вышел из комнаты.

В общей зале шумели ватажники, кто-то уже заказывал вина, и шум этот был мне только на руку. К своему удивлению, чуть в стороне я увидел Петри. Приведший себя с дороги в порядок сету сидел у стойки и о чём-то мило общался с помощницей хозяина – дородной девахой, чьи прелести едва сдерживал вырез платья.

Не знаю уж, чего он там ей говорил, но слушала она его с приоткрытым ртом. Я лишь усмехнулся. Ох и Петри, ох и ходок! А так ведь и не скажешь! Готов спорить на пять золотых, что сегодня ночью спальня моего денщика опять будет пустовать…

Спустившись по лестнице, я юркнул в тень и покинул постоялый двор через чёрный ход. Мимо кухни, откуда тянуло жареным луком и хлебным духом, мимо служанки, удивлённо посмотревшей на меня, вышел во двор, а оттуда – в переулок, тесный и кривой, пропахший помоями и свежей соломой.

Вечерело. Тени от домов вытянулись через всю улицу, кое-где в окнах уже зажигали лучины, где-то неподалёку звонко переругивались две бабы, не поделившие место у колодца. Я шёл быстрым шагом, держась ближе к домам, минуя торговые ряды, уже закрывавшиеся на ночь.

Вокруг меня гудела Старая Русса – чужая, незнакомая, дымная, и где-то в этом гомоне мне предстояло найти то, что я искал. Сабуров прав: места здесь были незнакомые, а народ ночами и впрямь мог попадаться разный. Так что лучше бы мне обернуться поскорее.

Я нащупал конверт за пазухой, проверил, легко ли выходит из ножен сабля, и зашагал вперёд, стараясь держаться подальше от любопытных глаз.

Глава 25

Прежде чем свернуть в нужную сторону, я ещё с четверть часа кружил по городу без всякой видимой цели – заглядывал в лавки, делая вид, что разглядываю выставленный товар, останавливался у колодцев, будто бы переводя дух, дважды менял направление безо всякой на то причины.

Один раз даже завернул в проулок, который никуда не вёл, постоял там с полминуты, прислушиваясь к шагам за спиной, и, не услышав ничего подозрительного, вышел обратно тем же путём. Не то чтобы я всерьёз опасался слежки – кому в новом, незнакомом городе, в котором я оказался впервые, за мной следить?

Тем не менее я решил перестраховаться. Не нужно никому знать, куда я собираюсь. Зачем мне в ватаге лишние подозрения?

Город к этому часу понемногу затихал. Лавки закрывались одна за другой, хозяева убирали товар с улицы, кое-где уже зажигали фонари у крылец, и редкие прохожие, попадавшиеся мне навстречу, спешили по своим делам, не обращая на меня никакого внимания – обычный дворянин в партикулярном платье вызывал здесь не больше любопытства, чем ещё одна телега на мостовой.

Убедившись, что ни одна тень не повторяет мой маршрут слишком уж старательно, я, наконец, позволил себе свернуть к каменной церкви, которую заметил ещё по дороге от постоялого двора.

Вблизи она оказалась внушительнее, чем издали, – высокие своды, потемневшие от времени купола, массивная дубовая дверь, окованная железом. Я толкнул её, и она поддалась неожиданно легко, без скрипа, словно петли смазывали регулярно и тщательно.

Внутри пахло воском и ладаном, горело несколько свечей у образов и было совершенно пусто – ни прихожан, ни службы в этот час. У дальней стены сидел служка – молодой, тощий, в скромной чёрной рясе, – и при моём появлении поднял голову с привычной, дежурной полуулыбкой человека, готового указать дорогу или ответить на вопрос о расписании служб.

Я подошёл, не говоря ни слова, достал из сапога мизерикордию и показал ему.

Служка несколько мгновений просто смотрел на клинок, будто не вполне веря собственным глазам, потом перевёл взгляд на моё лицо. Дежурная улыбка слетела с него мгновенно.

Он переменился в лице так быстро, что я невольно подивился – глаза расширились, кадык дёрнулся, и благодушно-сонный вид слетел с него, словно кто-то дёрнул парня за шиворот.

– Подождите здесь, – произнёс он, и голос у него тоже изменился – стал тише и одновременно твёрже. – Я сейчас вернусь.

Он почти бегом скрылся за неприметной дверцей сбоку от алтаря, и я остался один в гулкой пустой церкви, разглядывая лики на потемневших образах и размышляя, правильно ли я поступаю, или не очень…

Где-то за алтарём приглушённо хлопнула дверь, потом другая, послышались торопливые шаги, чей-то тихий голос – слов было не разобрать, но интонация выдавала спешку. Я терпеливо ждал, разглядывая закопчённые лики святых, и думал о том, что, должно быть, не каждый день к местному служке является посетитель с подобным знаком за пазухой.

Служка вернулся быстро, минуты через три, и теперь в его глазах читалось нечто похожее на робость пополам с любопытством.

– Отец Никифор примет вас сейчас же, – сказал он. – Прошу за мной.

Мы прошли через боковую дверцу, по узкому коридору, мимо нескольких келий с закрытыми дверями, и я по пути отмечал фигуры монахов, попадавшихся навстречу.

Иконы, свечи в нишах, запах ладана и сырого камня – всё было привычным, ничем не отличающимся от любой другой обители, какие мне доводилось видеть. Да и монахи, пожалуй, тоже.

Один, проходя мимо, кивнул служке коротко, по-военному, и я машинально отметил разворот плеч, тяжёлую поступь и цепкий взгляд, скользнувший по мне. Второй стоял у одной из дверей, подобно часовому – спиной к стене, лицом к проходу, готовый сорваться с места в любое мгновение.

Третий, мелькнувший в глубине коридора, нёс что-то завёрнутое в холстину – по форме и весу это вполне могла быть сабля, а не богослужебная утварь. Ничего нового, в сущности. Я уже видел такую породу людей у Евстахия – там тоже под рясами скрывались плечи, привыкшие не к веригам, а к доспехам.

Служка остановился у одной из дверей, постучал, и изнутри тут же раздался короткий, ровный голос:

– Войдите.

Парень распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и тихо притворил её за моей спиной, оставшись снаружи.

Келья оказалась небольшой, но обставленной с неожиданной для такого помещения основательностью – крепкий стол, два кресла, полка с книгами в потёртых кожаных переплётах, на стене – образ, перед которым теплилась лампадка.

Ни единой лишней вещи, ни намёка на тот уют, что обычно заводят люди, проводящие в одном месте годы, – комната выглядела так, будто её хозяин в любой момент готов был собраться и уехать, не оставив после себя ничего, что выдало бы его присутствие.

За столом сидел человек, и первое, что я подумал, взглянув на него, – что он являл собой полную противоположность отцу Евстахию.

Отец Никифор оказался высоким, статным, крепким мужчиной – пожалуй, моложавым для священника, лет сорока на вид, не больше, – с окладистой русой бородой и широкими плечами. Лежавшие на столе руки – крупные, с заметно набитыми костяшками.

Что-то в его прищуре, в том, как он оглядел меня с головы до ног, прежде чем заговорить, мне сразу не понравилось – холодное, оценивающее, совершенно лишённое того смирения, какое полагается являть служителю церкви.

Впрочем, тут же одёрнул я себя – чему тут удивляться? На кого церковники вообще смотрят без подозрения? Тем более что, как я подозревал, Никифор, как и Евстахий, проходил в церковной иерархии немного не по тому ведомству, что принимает исповеди и служит обедни. Подозрительность – часть их ремесла, не меньше, чем для меня – умение держать саблю.

– Здравствуйте, – сказал я, остановившись у стола. – Дубравин, Александр Алексеевич. Помещик из Малого Днища Порховского уезда Псковской губернии.

– Можете звать меня отцом Никифором, – отозвался он, не вставая и не предлагая мне сесть. Голос у него был ровный и без особых интонаций, отчего становилось ещё более не по себе.

– Ты показал интересный знак, сын мой. Откуда он у тебя? – внимательно глядя на меня, поинтересовался отец Никифор.

– Его дал мне отец Евстахий из Порхова, – ответил я. – И сказал, что если мне понадобится помощь, достаточно будет показать его любому из вашей братии.

– Допустим. – Никифор сцепил пальцы на столе перед собой, и взгляд его не отрывался от моего лица ни на мгновение. – Какого рода помощь тебе нужна?

– Мне нужно передать донесение для отца Евстахия.

Священник чуть прищурился, и в этом прищуре, как мне показалось, мелькнула насмешка.

– Ты что же, думаешь, у нас тут почтовая служба? Курьерский тракт от Старой Руссы до Порхова, по первому требованию заезжих помещиков?

– Нет, – сказал я, постаравшись, чтобы голос звучал твёрдо, хотя сама формулировка «заезжих помещиков» царапнула неприятно – будто меня уже успели мысленно занести в какой-то отдельный разряд просителей, не самый почётный. – Я думаю, что когда речь идёт о деле государственной важности, вы найдёте способ доставить весть гораздо быстрее, чем я сумею добраться до Порхова сам.

Несколько долгих секунд Никифор молча разглядывал меня, явно прикидывая, насколько я сам понимаю то, что говорю, и в этом молчании было что-то такое, отчего мне захотелось переступить с ноги на ногу.

– Что ж, – произнёс он наконец. – Рассказывай, сын мой.

Я полез за пазуху, извлёк сложенное письмо, запечатанное моей личной печатью, и протянул его через стол.

Никифор взял письмо, повертел его в руках, не торопясь ломать печать, поднёс ближе к свету лампадки, разглядывая оттиск с таким вниманием, будто проверял его на подлинность, а потом снова посмотрел на меня – теперь уже с откровенным неудовольствием.

– Ты полагаешь, у братьев есть тайны друг от друга? – спросил он, опуская письмо на стол перед собой, не вскрывая.

– Я полагаю, что только так я могу достоверно подтвердить, что письмо написано именно мной, – ответил я, стараясь, чтобы это не прозвучало дерзостью. Хотя, подозреваю, именно так это и прозвучало.

– Любой может подделать печать, – заметил Никифор сухо. – Отпечаток на сургуче ничуть не сложнее подделать, чем подпись.

– Возможно, – согласился я. – Но письмо при этом останется письмом, и его содержание никуда не денется, прочтёте вы его сами или передадите нераспечатанным. И я предпочёл бы, чтобы решение об этом принимали вы, а не я.

Никифор смотрел на меня ещё несколько мгновений, и, кажется, так и не пришёл ни к какому выводу.

– Тогда расскажи мне обо всём на словах, – сказал он, откидываясь на спинку кресла, и, наконец, показывая мне на стул. – Ты ведь понимаешь, что я не могу верить на слово каждому, кто является сюда и называет имя отца Евстахия. Мало ли кто и зачем мог раздобыть подобный знак.

Спорить смысла не было, да и не видел я в этом ничего предосудительного – собственно, ради этого разговора я сюда и явился. Я уселся, вздохнул, собрался с мыслями и начал рассказывать.

Про Валуйки, разорённые ордой, и про ночлег в барском доме, где мы нашли свежий пепел в камине и навоз чужих лошадей в гостиной. Про следы шестерых всадников, что ночевали там сразу после резни, будто заехали к себе домой – спокойно, неторопливо, не таясь от мертвечины, бродившей у них под окнами.

Про разорённую военную стоянку в лесу. Про мёртвую деревню, разорённую раньше Валуек, про выпотрошенное подчистую кладбище и про круг ритуальной поляны. Про три заколоченные снаружи избы, в которых неделями откармливали мертвечину живыми людьми, потому что простой добычи кому-то показалось мало…

Чем дальше я говорил, тем мрачнее становилось лицо Никифора. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в столешницу, и пальцы его, до того спокойно лежавшие на письме, сжались, сминая угол сложенного листа.

Один раз он перебил меня коротким, отрывистым вопросом – уверен ли я, что пломба именно со старорусским гербом, – и, дождавшись подтверждения, снова замолчал, давая мне закончить.

Когда я закончил, в келье повисла тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием лампадки. Никифор сидел, не шевелясь, глядя куда-то поверх моего плеча, и по его лицу я не мог понять, о чём именно он сейчас думал – то ли прикидывал, кого следует немедленно оповестить, то ли просто пытался уложить в голове услышанное.

– Хорошо, – сказал наконец Никифор, и в этом коротком слове было куда больше тяжести, чем в любой длинной фразе. – Это очень важные сведения, сын мой, и ты поступил правильно, что передал их именно так. – Он взял со стола моё письмо, на этот раз не разглядывая, а просто держа в руке, будто взвешивая. – Иди с Богом и ни о чём не беспокойся. Мы дадим знать всем, кому это важно, и письмо твоё дойдёт до отца Евстахия в самые скорые сроки, какие только возможны.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен, и я тоже встал, хотя ноги после долгого стояния успели слегка занеметь.

– Где ты остановился? – спросил Никифор уже у двери, будто вспомнив об этом в последний момент. – На случай если ты вдруг снова понадобишься.

Я назвал постоялый двор, и Никифор кивнул.

– Хорошо, сын мой. – Взгляд его снова на мгновение остановился на мне с тем же неприятным, оценивающим выражением, что и в самом начале разговора. – Если понадобишься, мы сами тебя найдём.