Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 8

Вслед за не самыми желанными гостями засобирался и Сабуров.

Официально он заявил, что чувствует себя достаточно хорошо для седла, и что ватага без командира – не ватага, и что дела зовут, и вспомнил ещё три десятка причин, не позволяющих задержаться в гостях, каждая убедительнее предыдущей…

Но я подозревал, что истинная причина отъезда была куда прозаичнее: просто в деревне не осталось ни капли спиртного.

Крымское мы с ним прикончили в первый вечер, сабуровскую водку допили с исправником, а ерофеичев самогон, судя по кислой физиономии Сабурова, был не того качества, к которому привыкла его тонкая офицерская натура. Но даже его он героически поглощал, будто поклялся изничтожить зелёного змия дочиста, до тех самых пор, пока расстроенный Ерофеич не доложил, что продукт закончился. В итоге, Сабуров, покрутившись по деревне, заявил, что готов, и отправился собираться.

– Настасье перед дорогой показаться не хочешь? – спросил я, когда Сабуров заявился в кабинет, затянутый в мундир и при сабле.

– Зачем? – набычился он.

– Затем, что она тебя два дня с того света вытаскивала, и ей, наверное, небезразлично, не сдохнешь ли ты по дороге в Порхов. Ты же туда собрался?

Сабуров что-то пробурчал, покраснел, и, посопев, согласился. Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал.

Дмитрий Александрович Сабуров, гроза мертвяков, рубака и герой Кавказа, при упоминании Настасьи краснел и мялся, как кадет на первом балу. Занимательная штука – человеческая природа.

К Настасье мы пошли вместе. Травница была у себя – хлопотала над каким-то отваром, и при виде Сабурова нахмурилась.

– Постельный режим, стало быть, не соблюдали? – строго спросила она.

Сабуров замялся и промолчал, пряча глаза.

– Рукав закатайте, – коротко велела она.

Сабуров вздохнул и выполнил требование. Настасья осмотрела рану – уже затянувшуюся, розовую, без потемнений, – пощупала кожу вокруг, принюхалась и кивнула.

– В целом порядок. Порчи в крови нет, рана чистая. Продолжайте за ней ухаживать – мазь, которую я дала, наносить дважды в день, и отвар пить. Ещё неделю.

– Слушаюсь, душа моя! – Сабуров просиял. – Век не забуду твоей доброты! А может…

– Нет, – отрезала Настасья, даже не дослушав. – Идите уже.

Сабуров вздохнул, поклонился – низко, с благодарностью и даже без обычного паясничанья, – и вышел. Я задержался на крыльце.

Настасья стояла в дверях, сложив руки на груди, и смотрела вслед удаляющемуся Сабурову. Потом повернулась ко мне, и лицо у неё стало серьёзным.

– Барин, – сказала она тихо. – Дело, конечно, не моё… Но вы бы поосторожнее с тем церковником…

Я покосился на девушку.

– С Евстахием?

– Который шнырял тут, уж не знаю, как его звать. Какой-то он… – Настасья поискала слово, не нашла и покачала головой. – Не знаю, как и сказать. Скользкий. Не такой, как кажется.

– Ну, это и я заметил, – мрачно отозвался я. – Он попа нового в деревню прислать обещает.

Настасья тяжело вздохнула.

– Людям нужна церковь, – сказала она. – Без этого никак, вы ж сами вчера видели, как бабы на службе плакали. Восемь лет без попа люди были. Но поп, которого пришлёт этот – он не только ведь службы служить будет, вы понимаете? Он ещё станет глазами и ушами, которые будут смотреть, слушать и докладывать. Так что нам с вами… – она помолчала. – Нам придётся быть аккуратнее. Намного аккуратнее. Понимаете?

Я понимал. Глаза и уши – это она хорошо сказала. Постоянные, неусыпные, в двадцати шагах от барского дома. Каждый шаг на виду. Если попа пришлёт Евстахий, который и так смотрит на меня с тем особенным интересом, от которого чешется между лопатками…

– Разберёмся, – сказал я, потому что ничего умнее не придумал. А что тут сейчас придумать? Людям действительно нужна церковь. А начни я кочевряжиться – это моментально вызовет подозрения. Так что вариантов особенных у меня и нет.

Настасья кивнула, глянула на меня напоследок и скрылась у себя в избе.

А я пошёл догонять Сабурова.

* * *

Сабурова я проводил до ворот. Бравый рубака взгромоздился на своего вороного и выглядел сейчас ещё бледнее, чем обычно. Даже его денщик, кажется, забеспокоился. Но держался Сабуров прямо. Усы топорщились, сабля блестела, и, если не знать, что три дня назад этот человек просил у меня пулю, – ни за что не догадаешься.

– Ну, не засыхай тут. До встречи в Порхове, Дубравин, – сказал он, подбирая поводья. – И не затягивай с визитом-то. Деньги, знаешь ли, имеют свойство исчезать, если за ними вовремя не приходить.

– Не задержусь, – пообещал я. – Уж будь уверен.

Сабуров кивнул, развернул коня и тронулся к дороге, по которой совсем недавно прошла остальная ватага. Я стоял у ворот и смотрел, как двое всадников выезжают на дорогу и скрываются за поворотом. Пыль от копыт повисла в вечернем воздухе и долго не оседала.

Вот и всё. Гости разъехались. Деревня снова моя.

Вечерело. Сегодня я, кажется, впервые за последнюю неделю, провёл день в праздности, и от этого было странное, непривычное ощущение – будто бы я забыл что-то важное. Но нет, ничего я не забыл, а просто привык, что каждая минута расписана – починить, зачистить, построить, похоронить. А тут – целый день, за который я не сделал ничего, кроме как проводил гостей. Роскошь, которую я не мог себе позволить ещё вчера. Впрочем, и сегодня не мог, но ни о чём не жалел.

Завтра всё начнётся заново. Нужно убрать гниющих мертвяков – та ещё работка, наведаться к Кузьме, который уже ковырялся в мельничном механизме, и разобраться с запрудой – прочистить ручей, чтобы мельница заработала в полную силу.

Нужно провести ревизию оставшихся заброшенных изб – какие чинить, какие разбирать на материал, какие ставить заново… Людей прибудет, и их нужно где-то поселить. Да и к поездке нужно готовиться – за деньгами, за беженцами, за обещанной попом премией.

И к разговору с отцом Евстахием, будь он неладен…

Ладно, это потом. Сейчас – дом, ужин, сон.

Я проходил мимо часовни, когда услышал бухтение. Тихое, ворчливое, сердитое, доносившееся из-за приоткрытой двери. Кто-то там шуршал и ворчал так, что было слышно аж на улице.

Я подошёл ближе и прислушался.

– … припёрся! Тоже мне, распорядитель! Этот подсвечник разве здесь стоял? Нет! Какого беса его сюда тащить! Двадцать лет он стоял у левого придела! А этот пузатый взял и переставил, видите ли! Реформатор нашёлся!

Я толкнул дверь и заглянул в щель.

По часовне бродил отец Никодим. Полупрозрачный, в своей вечной мятой рясе и съехавшей скуфейке, он пытался переставить подсвечник, который Евстахий, видимо, передвинул во время службы. Руки у Никодима, разумеется, проходили сквозь бронзу, и подсвечник оставался на месте, отчего покойный батюшка ярился ещё больше.

– И лампаду он подвинул! – продолжал Никодим, безуспешно толкая подсвечник полупрозрачной ладонью. – Лампаду! Она здесь стояла, с того самого момента, как эту часовню поставили, а он – подвинул! Куда катится мир, а?

Я вошёл и откашлялся.

Никодим подпрыгнул, ойкнул и развернулся. На секунду лицо у него стало виноватым, как у мальчишки, застуканного за воровством яблок.

– Скучаешь по службе-то? – спросил я, вместо приветствия.

Никодим помолчал. Потёр полупрозрачной рукой полупрозрачный затылок и вздохнул – призрачно, но убедительно.

– Да вот оказывается, что да, – признался он. – Так-то вроде хорошо – делать ничего не надо, баб не нужно выслушивать, которые прибегают рассказать, что у них в курятнике бесы наседок прут, и прочие бредни. А вот со стороны вчера посмотрел – аж сердце сжалось. Так что да, видать – скучаю.

Он сел на ступеньку перед аналоем, свесив полупрозрачные ноги, и посмотрел на меня снизу вверх.

– Ты говорил, приходить к тебе, когда вопросы будут, – сказал я.

– Ну, допустим, говорил я иначе, – Никодим поморщился. – «Правильные вопросы задавайте», говорил я. Но в целом – смысл верный. Что ж, спрашивай, коли накопились.

Я сел рядом. Каменная ступенька была холодная, в часовне пахло ладаном и воском, и вечерний свет, проникавший через узкое окошко, падал на иконы, высвечивая тёмные лики и потрескавшуюся позолоту. Тихо. Мирно. Странное место для разговора о тайнах – и самое, пожалуй, подходящее.

– Расскажи про моих родителей, – сказал я. – Верно я понял, что венчал ты их?

Никодим крякнул и почесал бороду.

– Верно, барин, верно, – кивнул он. – Ох, и прилетело мне от Григория Саввича за это! Ух! – он поморщился. – Дед ваш человек был крутой, не чета нынешним…

– Дед был против венчания, да? – спросил я.

– Против – не то слово! – уточнил Никодим. – Он вашего батюшку грозил наследства лишить и из дома выгнать! Зол был, как тысяча чертей!

– Но ты всё равно согласился. Почему?

– Да ну как же тут сердцам любящим откажешь? – Никодим глянул на меня искоса. – Я же видел, как ваш батюшка по матушке-то убивается. Любил он её больше жизни!

– А она его? – спросил я, внимательно глядя на Никодима.

– Да и она его тоже любила. Только страдала она сильно. Говорила, не ровня я тебе, и ровней никогда не стану. Не хотела и в усадьбу-то переезжать, да ваш отец тогда настоял.

– А дед что?

– А что дед? Смирился дед… Сначала чуть саблей не зарубил, вот в этой самой часовенке, когда за венчанием застал. Меня и вашего батюшку заодно. Да только против божьих уз-то не попрёшь. Пришлось ему смириться. Да, как мне кажется, со временем, невестку тоже полюбил. Она ведь добрая была, матушка ваша. Приветливая, тихая, улыбчивая. Такую не полюбить – надо камень вместо сердца иметь. А Григорий Саввич, при всей своей суровости, каменным не был. Да только вишь, как оно всё в итоге вышло…

Никодим замолчал, глядя на иконы.

– Как? – тут же задал я вопрос.

– А того я вам сказать не могу, клятву я давал. Спросите чего полегче, – покачал головой Никодим.

Я тяжело вздохнул.

– Как же вы утомили меня со своими клятвами, – пробормотал я. – Что ты, что Ерофеич… У всех клятва, у всех тайна, а я, значит, ходи дурак дураком и гадай.

– Ну, ты не дурак, барин, – Никодим посмотрел на меня с чем-то, похожим на сочувствие. – Далеко не дурак. Вот и кумекай. Правильный вопрос задашь – на правильный вопрос, может, и ответ найдётся. А на неправильный – уж прости, не могу.

Я помолчал и выдохнул. Ладно, зайдём с другой стороны.

– Правду говорят, что мать моя ведьмой была?

Никодим хитро прищурился.

– А то сам не знаешь, да?

Я вздохнул. Ну да, глупый вопрос.

Никодим, будто прочитав мои мысли, сел поудобнее и заговорил другим тоном. Тихим, серьёзным, без обычного ехидства.

– Кто ведьма, а кто даром особенным отмечен – то одному господу известно. И не нам о том судить. Да только зла в матушке вашей не было. Добрая она была душа, и тому, что её на тёмную сторону утащить пыталось, изо всех сил сопротивлялась. И даром своим она не пользовалась… Почти. Хотя его и изучала. Книги читала, записки вела, отвары варила, снадобья. Но тёмного дара касаться боялась. И за это я её уважал. Потому что представляю, каково это – иметь силу и не пускать её в ход. Это потруднее будет, чем с мертвяками рубиться.

– Ты, я смотрю, много знал… – я посмотрел на него.

– Ну а как не знать, ежели я её духовником был? – Никодим развёл полупрозрачными руками. – Она ко мне на исповедь ходила, душу облегчить. Рассказывала. Плакала иногда. Тяжело ей было, барин. Дар – он ведь не спрашивает, хочешь ты его или нет. Просто есть – и всё. И жить с ним – как жить с волком в избе. Вроде и ручной, а отвернёшься – цапнет.

– И ты никому не доложил? – я смотрел на него. – Никому ни словечка не сказал, хоть и должен был?

Никодим хмыкнул. Посмотрел на иконы и пробурчал будто бы в пустоту:

– А кому докладывать? Тому, кто сам тёмным даром по самую макушку перепачкан?

Я замер.

– Что ты хочешь сказать?

– Я? – Никодим посмотрел на меня невинными полупрозрачными глазами. – Ничего. Что я сказать-то могу? Мёртвый я, барин. Мёртвые вообще говорить не умеют, не знали, что ли? Но вот если вы мозгами раскинете – то, может, сами и поймёте. Я вам и так больше наболтал, чем следовало.

Он поднялся со ступеньки, отряхнул рясу – жест совершенно бессмысленный для призрака, но, видимо, привычный ещё с живых времён.

– Пойду я, барин. Пора мне. Спокойной ночи вам. И подумайте над тем, что я сказал. Подумайте хорошенько.

Никодим мигнул, поблёк и растворился, оставив после себя лёгкий запах ладана.

Я сидел на каменной ступеньке в пустой часовне и пытался осмыслить всё, что только что услышал.

Интересные дела. «Тому, кто сам тёмным даром испачкан»… Значит ли это, что…

Уф! Даже думать об этом не хотелось. Ерунда какая-то. Похоже, обиделся призрак на своих однокашников, напраслину возводит. Иначе… Иначе как это вообще?

Однако в глубине души я понимал, что не будет Никодим болтать попусту. Как понимал и то, что это теперь засядет у меня в голове, как заноза, и будет преследовать, пока я не найду ответ. Или пока ответ не найдёт меня…

М-да… Чудны дела твои, господи…

Я встал, вышел из часовни и побрёл к дому. На западе догорал закат – красный, тяжёлый и невообразимо красивый. Деревня затихала. Где-то мычала корова, где-то стучал топор, приятно тянуло дымком…

Постояв минуту и полюбовавшись природным явлением, я вздохнул и отправился спать. Завтра. Всё завтра. Утро вечера, как обычно, мудренее.

А сейчас – спать.

Глава 9

Встал я ни свет ни заря, когда солнце ещё только выбиралось из-за леса и косые лучи тянулись по деревне, нащупывая крыши и заборы. По привычке сбежал к колодцу, облился, и, ухая от холода, вернулся в дом.

Умничка Глафира, увидев, что барин уже встал, крикнула мне в спину, что завтрак будет готов «сей момент». Я поблагодарил, переоделся и отправился в кабинет.

Усевшись за стол, я попытался прикинуть, за что хвататься в первую очередь. Дел в деревне хватало, а рук – не очень, и похоже было на то, что снова придётся впрягаться самому. Вот только у меня ещё от предыдущих трудовых подвигов мышцы гудели, а последовавшая бойня с ордой совсем не способствовала отдыху. В общем, от работы я не отлынивал, но, хотя бы сегодня предпочитал выбрать её для себя сам. Чтобы она была, по крайней мере, интересной.

От размышлений меня отвлекла Глафира, внёсшая завтрак. И конечно же, большую кружку ароматного цикория. Втянув воздух носом, я улыбнулся и мысленно выругался. Дожил. Суррогату радуюсь. Ну, ничего. Вот заберу премию церковную – обязательно кофию куплю. Правда, придётся учить Глафиру его варить, но она у нас девица хваткая, справится.

Подкрепившийся и повеселевший, я прицепил к поясу саблю и отправился в деревню. Пора было ставить мужикам задачи на день.

* * *

Кузня жила своей жизнью, и жизнь эта начиналась рано.

Ещё с улицы я услышал стук молотка, звяканье металла о металл и негромкое бормотание, в котором я уже научился различать признаки вдохновения Кузьмы. Если молчит – значит, делает работу нужную, но ему не шибко интересную. А когда вот так бормочет – значит, «собретает». В такие минуты лучше ему не мешать, но мне позарез нужно было с ним пообщаться.

Я толкнул дверь и вошёл. В кузне, как всегда, царил творческий хаос, от которого у любого унтер-офицера непременно случился бы удар.

Обрезки металла, проволока, какие-то пружины и шестерёнки, напильники разных калибров, молоточки от крохотного, едва ли не ювелирного, до здоровенной кувалды, которой быка свалить можно, – и всё это вперемешку, на верстаке, на полу и даже на подоконнике. Видимо, порядок нашему гению был чужд даже среди инструмента.

Сам Кузьма сидел за верстаком и сосредоточенно ковырялся в какой-то железяке. При моём появлении он вздрогнул, поправил очки на бечёвке и быстро накинул тряпку на плод своих трудов.

– Доброе утро, – сказал я, оглядывая бардак в кузне. – Что мастеришь?

– Пока не покажу, барин, – Кузьма мотнул головой. – И не просите! Ещё проверять надо. Может, и не выйдет ничего…

– А может, и выйдет?

– Может, и выйдет, – он ухмыльнулся, и конопатое лицо его озарилось тем особенным выражением, какое бывает у людей, одержимых идеей. – Но пока не покажу, простите. Рано ещё.

– Ну ладно, пусть так, – я не стал давить, потому что знал: Кузьму торопить – только дело портить.

Покажет, когда доведёт до ума. И наверняка это будет что-нибудь такое, от чего у меня волосы дыбом встанут. Как с Дурой вышло или с катапультой для горшков. Мальчишке семнадцать лет, а он уже изобрёл больше полезного, чем иной петербургский академик за всю жизнь… Нет, торопить «собретателя» я не стану. Ни в коем случае.

– Ладно, давай о деле, – сказал я. – Что у нас по мельнице? Ты же вроде посмотрел?

Тут Кузьма оживился, отложил свой секрет и заговорил быстро, сбивчиво, как всегда, когда речь заходила о механизмах.

– Да я давно уже всё осмотрел, барин. Ещё до орды, помните? Механизм цел, жернова на месте, привод в порядке. Что надо было поправить – поправил. Ремень приводной новый поставил – старый мыши сожрали. Хоть завтра запускай, барин, зуб даю.

– Угу. Вот только воды нет.

– А вот с водой беда, это да, – Кузьма поморщился и снял очки, протирая их фартуком, отчего стёкла стали только грязнее. – Ручей-то вроде как сочится, но тонкой струйкой, такого по весне раньше никогда не бывало. Колесо не провернёт. Где-то выше по течению точно что-то случилось – то русло изменилось, то ли завалило его, то ли бобры, прости господи, плотину поставили. Я бы и сам сходил посмотреть, да одному вы ходить не велели, а мужиков от работы отрывать не хотел.

– Ну и правильно, что не ходил, – улыбнулся я, довольный тем, что хоть кто-то прислушивался к моим вразумлениям. – Молодец. А что с нашей поджигой многоствольной? Смотрел ты её?

– Смотрел, барин, – Кузьма помрачнел. – Один ствол оторвало, когда вышечка завалилась, остальные – ничего, но подпорку переделать надо. И я тут подумал, что ежели второй экземпляр сделать, да чуть побольше калибром, да не шесть стволов, а, скажем, десять…

– Десять? – опешил я.

– Ну, может, восемь, – он поправился, заметив моё лицо. – Но идея-то хорошая! Восемь стволов, единый фитиль, и всё на колёсном лафете, чтоб двигать можно было. Пороху, конечно, жрать будет – ну так на то и запас…

– Давай сперва одну починим, а потом про вторую поговорим, – сказал я, представив того артиллерийского монстра, что задумал Кузьма, и даже поёжился. – Порох, кстати, дорогой и не бесконечный. Но на такое дело… В общем, посмотрим. Фальконет как?

– Да что ему станется? – отмахнулся Кузьма. – Подняли всем миром, почистили, стоит на вышечке, пороху ждёт.

Пороху. Опять всё в порох упирается. Ладно, сейчас дела текущие разгребём – и будем что-то думать. Один чёрт сейчас ничего не изменишь.

– Ну, хорошо. Мастери тогда. Если чего надо будет – я позову.

Вот только Кузьма меня уже не слышал. Поняв, что от него больше ничего не требуется, он моментально переключил внимание и снова принялся ковыряться в своём секретном «собретении». Я усмехнулся, покачал головой и вышел из кузни. Теперь нужно было найти Ерофеича.

* * *

Ерофеич обнаружился у забора, где командовал двумя мужиками, перетаскивавшими брёвна с одного места на другое. Занятие, судя по лицам мужиков, бессмысленное, но Ерофеич руководил им с таким видом, будто от этого зависело будущее всей Российской Империи.

– Ерофеич! – окликнул я.

Староста бросил подчинённых и засеменил навстречу.

– Доброго утречка, барин!

– И тебе не хворать. Скажи мне, как у нас дела обстоят с запасами зерна?

– С запасами у нас всё неплохо, барин, – Ерофеич развёл руками. – Полон амбар, почитай. Пересмотреть, конечно, надобно – мыши, сырость, жучок, но в целом – лежит, ажно с позапрошлого года. Как мельница замертвячилась, так, значицца, и всё. Архип-то, мельник наш, пропал, а потом сунулись было на мельницу – а там уж мертвяки хозяйничают. Ну и бросили. Что-то руками толкли, в ступе, значицца, чтоб хоть хлеба испечь, но сами понимаете, барин – ступой много не натолчёшь. Так что пришлось нам муку готовую выменивать у соседей да купцов…

– Понимаю, – я кивнул. – Значит, слушай. Первое. Пройдись по людям – по всем. По нашим, по валуйковским, по михайловским. Найди кого-нибудь, кто с мельницей управится. Не может быть, чтобы среди всех не нашлось ни одного человека, который хоть раз видел, как жернова крутятся. Кузьма механизм починил – нужен мельник. Или хоть кто-то, кого можно обучить.

– Да кто ж учить будет? – запричитал Ерофеич. – Архип-то наш, чтоб ему пусто было, всё сам делал, никого и близко не подпускал! Секреты, дескать, мельничные, тонкости…

– Какие, к чёрту, тонкости? Зерно засыпал, жернов крутится, мука сыплется. Архипа нет – значит, будет кто-то другой. Найди. Вон, Кузьму дёрнешь – тот враз объяснит, как чего делать надо.

– Найдём, барин, не извольте беспокоиться. У михайловских вроде мужик один был, Савка, тот толковал, будто у себя в деревне на мельнице пособлял…

– Вот с него и начни, – кивнул я. – Если он, конечно, не просто мешки там подавал. Второе – зерно просмотри. Что годное – отдельно, что испорченное – скотине или на выброс. Скоро людей в деревне прибавится, надо мельницу запускать.

Ерофеич почесал бороду.

– А где ж мы новых-то людей селить будем, барин? И так в тесноте живём – бабы по три семьи в избу набились, мужики в сараях кое-как ютятся, ребятишки спят вповалку…

– Вот и третья задача. Частокол мы поправили – теперь народ на ремонт изб направляй. Пройдись по заброшенным, посмотри со Степаном вместе. Что можно починить – чиним. Что совсем прогнило – разбираем на материал и ставим новые. Главное, чтоб понимание было, как у нас там вообще дела обстоят.

– Сделаем, барин, – Ерофеич с готовностью закивал. – А сколько людей-то ждать? Ну, новых?

– Точно пока не знаю. Надеюсь, семей десять привезу из Порхова, может, и больше. Исправник обещал беженцев отдать – у него их кормить нечем, а у нас земля пустует и руки нужны.

– Это вы что ж, опять уезжаете⁈ – Ерофеич посмотрел на меня с выражением матери, единственное дитя которой заявило, что в полнолуние идёт в дальний лес через болото смотреть на ведьминский шабаш.

– Не сегодня, Ерофеич, успокойся. Сегодня другие дела. Хочу вдоль ручья пройтись, посмотреть, что с водой случилось и почему до мельницы не доходит. Кузьма говорит, где-то выше по течению завалило.

– А, то дело доброе, барин! Только взяли бы вы кого с собой, не дело в одиночку-то по лесу…

– Ерофеич, – сказал я, и он замолчал.

– Понял, барин. Не смею.

– Вот и славно. Теперь дальше. Я в этих делах не великий знаток, но, кажется, самое время поле распахивать и посевы начинать. Считай, конец апреля, земля отошла, а ежели мы опять без урожая останемся – зимой зубы на полку положим.

– Посевы, барин, дело правильное, – Ерофеич вздохнул. – Только бы зерна свежего раздобыть. То, что у нас есть, оно уже который год одно и то же, и родит всё хуже и хуже. Мужики толковали – хорошо бы сорт сменить, а то мы тут из года в год одну и ту же репу тянем, и она всё тощей.

– Будет тебе новое зерно, Ерофеич. Из Порхова привезу. Главное – с полем начинайте, не ждите. Распашите, подготовьте. А зерно будет.

– Сделаем, барин! – Ерофеич приободрился, потому что конкретные задачи были для него как живая вода – он аж расцветал от них.

Староста уже открыл было рот, чтобы бежать распоряжаться, но вспомнил:

– Кстати, барин. А что с мертвяками-то делать? Которые за околицей. Они же с каждым днём пуще воняют, и вчера вон медведь приходил, вокруг куч бродил… Ежели жечь – так лесу понадобится столько, что мы остатки бурелома сожжём, и то не хватит.

Я задумчиво почесал в затылке. Про самое главное я-то и забыл…

Мертвяки… С ними ведь и правда делать что-то надо. Жечь – дело, конечно, правильное, привычное и, так сказать, традиционное. Почитай полторы тыщи тел под открытым небом – это не только вонь, это зараза, мухи, падальщики, да и просто зрелище, от которого мужики, проходя мимо, крестятся и сплёвывают.

Но жечь… Это не мертвяк-другой, дров на такую ораву уйдёт столько, что весь лес в округе вырубим. Да и вонища от такого костра будет не лучше, чем от самих мертвяков.

А что, если подойти с другого конца? Хм…

– Знаешь что, Ерофеич. Жечь мы их не будем. Отставить пока избы. Собирай всех свободных людей, берите телеги, грузите мертвяков и везите к оврагу у Комариной плеши. Известь раздобыть сможешь?

– Найдём, думаю, – Ерофеич наморщил лоб. – А пошто известь, барин?

– Ищи. Значит, так, смотри, как делать надо. Привезли первую партию мертвяков, вывалили в овраг, засыпали известью, закопали. Следующая партия – то же самое. И так, пока мертвяки не кончатся. Овраг глубокий, от нас далеко, даже если чего не так – нам оно всё равно не навредит. А жечь – это мы весь лес на дрова изведём, а он нам ещё пригодится.

Ерофеич покачал головой и зашевелил губами – считал. Телеги, люди, время. Полторы тысячи тел, даже если по двадцать на телегу – это семьдесят пять ходок. При двух телегах – на несколько дней работы.

– Долго провозимся, барин, – сказал он.

– Знаю. Но другого выхода я не вижу. Давай, Ерофеич, действуй. И начинать надо прямо сейчас – а то совсем мертвяки разложатся, даже вилами не справимся.

Ерофеич вздохнул с таким видом, будто самолично мертвяков на телеги грузить будет, и кивнул.

– Сделаем, барин, – он развернулся и засеменил к мужикам, на ходу выкрикивая распоряжения.

Мужики, только что бессмысленно перетаскивавшие мешки, встрепенулись и побежали в разные стороны. Что-то, а руководить Ерофеич любит и умеет. Ну вот пусть и работает. Глядишь, дня за три с божьей помощью мертвяков и повывозят.

Я посмотрел вслед Ерофеичу, хмыкнул и пошёл к дому. К прогулке вдоль ручья следовало подготовиться. Идти незнамо куда с одной саблей – дураков нет. Орду-то мы выбили, да кто знает, сколько мертвяков по округе разбежалось? Напороться на них в лесу – удовольствие сомнительное. Да и волка мертвяцкого я слишком хорошо помнил.

В общем, решено – сначала вооружиться, а потом уже и двигаться.

К собственному удивлению, я ощутил, как на глазах у меня начало подниматься настроение. Надо же – всего пару дней, как ничем не занят – а уже засиделся. Ну, вот мне и маленькое приключение. Разомнусь хотя бы.

Надеюсь, что оно действительно таковым и выйдет…