Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Как ни торопился я со сборами, но за ворота нам удалось выехать только около полудня.

Дозорный на вышечке проводил нас взглядом и что-то крикнул Деду Игнату, который торчал у ворот и, кажется, считал своим долгом лично проверять каждого входящего и выходящего. Дед Игнат посмотрел на нас, буркнул нечто одобрительное – мол, вот же придумали, шастать, нет бы в деревне сидеть, – и махнул рукой: мол, проезжайте.

Я ехал первым. Новый плащ сидел ладно – кожа уже немного обмялась и перестала поскрипывать при каждом движении. Лепажи привычно лежали в кобурах на бёдрах, терцероль приятно оттягивал нагрудный карман, а за спиной висела новая, но уже опробованная в деле двустволка. Шляпа-боливар бросала приятную тень на лицо, прикрывая от солнца, и было мне так хорошо и привычно, словно я так и ходил всю жизнь. Надо будет Сабурову хоть спасибо сказать, что ли…

Петри ехал за мной на своей смирной кобылке, которая, впрочем, за последние дни слегка ожила – то ли отъелась, то ли просто привыкла. Одет он был по-охотничьему, в свой обычный потёртый кафтан, перетянутый кушаком, за спиной висела фузея. А вот к седлу в длинном кожаном чехле были приторочены лук и колчан со стрелами.

Я покосился на лук и поморщился, но промолчал.

Глупо лишать охотника привычного оружия только потому, что считаешь его устаревшим. Я слишком хорошо помнил, как Петри обращался с луком, и запрещать брать его с собой было бы непростительным идиотизмом. Фузея – дело хорошее, но когда против тебя такой лучник, как Петри, я бы задумался, на кого поставить. В общем, пусть таскает, что хочет, лишь бы толк был.

Некоторое время мы ехали молча. По сторонам от дороги ласково шумел майский лес. Деревья ещё не до конца оделись листвой, солнце пробивалось сквозь ветки и ложилось на дорогу пятнами. Буян шёл ровно и ходко – нести на себе всадника моему боевому коньку было приятнее и привычнее, чем уныло стоять на конюшне в компании беспородных деревенских кобыл.

– Барин, – подал голос Петри, когда мы миновали развилку и свернули на южную дорогу. – Позвольте полюбопытствовать, куда путь держим? Ерофеич сказал только, что нужно ехать и к вечеру обернёмся, а куда – не сказал.

– Он и не знает, – хмыкнул я. – Едем мы, можно сказать, в гости. Есть у нас сосед один, Козодоевым кличут, Михаилом Васильичем. Слышал, может?

– Слышал, – спокойно отозвался Петри. – Мужики поминали. По-разному… – он сделал многозначительную паузу.

– Вот именно, что по-разному. Очень неоднозначный, стало быть, человечек. У меня перед ним должок образовался, надо бы вернуть. И чем скорее – тем лучше. А то не из тех он людей, перед которыми в долгу стоит ходить.

Я сказал это с таким выражением лица, что Петри посмотрел на меня внимательнее обычного. Помолчал немного, потом коротко спросил:

– Мы ждём неприятностей?

Я пожал плечами.

– Вообще – нет. Козодоев – человек расчётливый, в открытую пакостить не станет. Но ты, как с лошадьми останешься, от них не отходи. Мало ли что…

Не то чтобы я думал, что Козодоев устроит какие-то козни. Но доверять людям я в последнее время разучился. Так жить спокойнее. Когда от каждого ждёшь подвоха, не пропустишь его от того, кто и правда злое задумал.

Да и история с лицензией на порох не добавляла доверия. В общем, я нынче был склонен готовиться к самому плохому исходу в любой ситуации, и, думается мне – не зря.

Петри серьёзно кивнул.

Ещё пару вёрст мы молчали, а потом я решился.

– Есть ещё кое-что. Завтра или послезавтра я собираюсь поехать в дальний дозор с Сабуровым. Охотник на нежить, отставной офицер, ты видел его. У него вольная ватага в найме, и я теперь в ней тоже вроде как состою. Поедешь со мной? Денщиком.

Петри повернулся ко мне.

– А почему вы спрашиваете, барин? – удивился он. – Я человек подневольный. Скажете – поеду. Не скажете – продолжу лес валить да брёвна таскать.

– Спрашиваю, потому что неволить тебя в этом деле я не хочу, – мягко ответил я. – Мне нужен не столько денщик – хотя он тоже нужен, скрывать не буду, – сколько человек, на которого я могу рассчитывать. Который в случае чего прикроет и язык за зубами удержит. А если человека тащить против воли, толку от него не будет. Будет он только кручиниться, на судьбу жаловаться и работу из-под палки делать. А мне таких не надо, особенно в дозоре.

Петри помолчал, потом негромко хмыкнул.

– Нравится мне ваш подход, барин. И вы тоже нравитесь, скрывать не буду. Поеду с вами. Всё лучше, чем брёвна таскать. Я ж охотник, моё дело – в лесу пропадать да дичь выслеживать, а не плотником работать. Ну а здесь, – он чуть усмехнулся, – тоже дичь. Только мёртвая.

– Верно, – улыбнулся я.

– Ну, тем интереснее.

Я невольно хмыкнул. «Интереснее», ну-ну. Можно и так сказать, правда, это «интереснее» подразумевает вероятность быть сожранным, укушенным, разорванным или затоптанным… Но, кажется, Петри очень не хватает острых ощущений в деревне. Что ж. Дальний рейд должен обеспечить их. С лихвою.

– Ну, тогда как вернёмся – собирайся, – кивнул я. – Срок похода – недели две, может, и все три. Если чего не хватает, говори, не стесняйся.

– Да мне собраться – только подпоясаться, – Петри ухмыльнулся. – Меня так-то ничего и не держит. Ни жены, ни семьи… Надо будет – и на месяц можно.

Он задумался.

– А что до того, чего нужно… Для фузеи нужен порох, пули, капсюли. Сам-то я больше с луком, по старинке, мне с ним привычнее. А всё остальное в лесу добуду.

– Сделаем, – отозвался я. – А теперь давай-ка ускоримся, Петри. Очень хочется засветло обернуться.

Петри тронул кобылу, и та – впервые на моей памяти – прибавила шагу без длительных уговоров. Видимо, почуяла, что впереди не привычная тоска, а что-то поинтереснее.

* * *

С момента моего прошлого визита Язвищи не изменились. Тот же частокол из свежего леса, сторожевые вышечки, а за ними вились дымком и крыши большой деревни. Правда, сейчас вид Козодоевского имения уже не навевал на меня такую тоску. Ничего. Дайте срок – и Малое Днище не хуже будет. А то и лучше. Я уж постараюсь.

С вышечки нас окликнули, едва мы подъехали к воротам.

– Стой! Кто такие?

Бородатый мужик с мушкетом настороженно смотрел на нас сверху. Оно и понятно: двое верховых весьма странного вида. Один – в кожаном плаще и в шляпе, да до зубов вооружённый. Другой – и вовсе полуверец-сету с луком у седла. Не самая привычная картина для здешних мест.

– Помещик Дубравин к хозяину, – сказал я, задрав голову. – Из Малого Днища. Открывай.

Мужик всмотрелся, пожевал губами и крикнул вниз – то ли узнал, то ли решил, что лучше не связываться. Створки заскрипели и медленно поехали в стороны.

– Погодите здесь, барин, – мужик перегнулся через край. – Сейчас мальца к хозяину пошлю, доложить…

– Некогда мне ждать, – я тронул Буяна. – Дорогу знаю. Хочешь предупредить хозяина – пусть малец бежит быстрее.

Мужик окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на кобурах и двустволке, – и спорить не решился. Какой-то босоногий мальчишка сорвался с места и помчался к барскому дому так, что только пятки засверкали.

Мы с Петри поехали, не торопясь. Если в прошлый раз деревня Козодоева казалась мне каким-то недостижимым идеалом, то сейчас я смотрел на неё иначе. Да, чище и крепче моего Днища, но в целом – тот же уклад: бабы у колодца, мужики на дворах, куры, свиньи, запах навоза и свежей стружки. Ничего нового. На нас оглядывались, но без страха – козодоевские крестьяне были сыты и привычны к гостям.

У каменного забора барского дома мы спешились. Тут же подскочил конюх – ловкий, расторопный, в чистой рубахе, – и принял поводья. Я повернулся к Петри.

– Жди здесь. От лошадей не отходи.

Петри кивнул, поправил фузею за спиной и двинулся за конюхом. Я же сбил пыль с плаща, подоткнул шляпу и знакомой дорогой, среди скульптур и газонов, направился к крыльцу хозяйского дома.

Козодоев встречал меня на верхней ступеньке, и вид у него был – само радушие. Широкая улыбка, руки раскинуты в стороны, глаза приветливо щурятся… Глаза его, впрочем, как всегда, не улыбались – но к этому я привык. А теперь ещё и понимал, что именно плещется на их дне. Алчность. Жадность. Коварство…

– Александр Алексеевич! – голос помещика аж загудел, как из бочки. – Вот уж кого не ожидал увидеть! А мы тут как раз чай сели пить. Присоединитесь?

Он спустился на ступеньку, оглядел меня и крякнул.

– Ух, вот это у вас видок! Прямо не узнать! Неужто Сабуров вас затащил в ряды своих головорезов? Или решили на большую дорогу податься?

Последнее было подано с улыбкой, как шутка. Я улыбнулся, но шутка мне не понравилась. Козодоев, кажется, это прочувствовал и моментально сменил тему.

– Да что же мы стоим, Александр Алексеевич? Пойдёмте, пойдёмте! Ох, как Варенька обрадуется! Всё время о вас вспоминает, не поверите!

– Вы уж извините, Михаил Васильевич, – я снял шляпу и шагнул через порог, – да только некогда мне чаи гонять. Я к вам на минутку буквально, по делу. Уделите?

Козодоев смерил меня цепким взглядом. Улыбка не исчезла, но будто подёрнулась инеем – чуть застыла и потускнела.

– Ну, ежели по делу, – он пожал плечами и повернулся к двери, – тогда извольте в кабинет. Дела, как вы помните, я веду там.

Мы вошли в дом, прошли через знакомый коридор и вошли в столовую.

За столом, заставленным чашками, вазочками с вареньем и блюдцами с печеньем, сидела Варенька. Светлые волосы барышни были распущены по плечам, одета она была в простое домашнее платье, а на губах блуждала рассеянная улыбка. Рядом суетилась служанка в накрахмаленном переднике, подливая чай.

А напротив Вареньки, в кресле с чашкой в руке и видом, будто он здесь самый желанный гость, сидел молодой Краснов.

Вот это встреча!

Краснов заметил меня и едва не поперхнулся чаем. Чашка, сжимаемая тонкими пальцами, дрогнула, и я увидел, как на лице его последовательно меняют друг друга узнавание, ужас и мучительное желание оказаться где-нибудь в другом месте. Щёки молодого человека, оправдывая фамилию, залились густой краской. Он дёрнулся – не то чтобы вскочить, не то чтобы нырнуть под стол – и замер в каком-то промежуточном положении, вцепившись свободной рукой в подлокотник.

Варенька подняла голову – и расцвела.

– Ооо, Александр Алексеевич! – девица привстала, и глаза её заблестели. – Я вас так сразу и не узнала! Вот это вид у вас! А вам очень идёт… Вы такой… – она запнулась, подбирая слово, и закончила едва ли не с придыханием: – Опасный!

– Только для тех, кто не входит в круг моих близких знакомых, Варвара Михайловна, – я улыбнулся ей, но взгляд мой был направлен на Краснова. – Ну, скажем, для тех, кто, не уследив за языком своим поганым и получив по заслугам, с папенькой за ручку к исправнику бежит жаловаться. Для таких – да, пожалуй, опасный. Для всех остальных – совершенно безобиден, – я улыбнулся, но в улыбке моей сквозил холод.

Варенька прыснула, прикрыв рот ладонью, а Краснов побагровел так, что я испугался, не хватит ли его удар. Рот его открылся и снова закрылся, как в пантомиме, но что-либо ответить он не осмелился. Трезвый Краснов был куда тише пьяного. Должен сказать, что таким он мне нравился куда больше – если слово «нравился» вообще было применимо к этому человеку.

Козодоев, стоявший в дверях, перевёл взгляд с меня на Краснова – и чуть приподнял бровь. Видимо, об инциденте с исправником он был не в курсе и сейчас занёс его в свой мысленный гроссбух.

– А вы к нам надолго, Александр Алексеевич? – Варенька смотрела на меня, и в голосе её прорезалась та хрипотца, от которой у меня в прошлый раз что-то дёрнулось в груди. Да и в этот, чего врать, тоже. – Составите компанию? Чайку? Или, быть может, чего покрепче?

– Варвара Михайловна, не рвите мне сердце, – я приложил руку к груди. – С вами бы я и чайку, и чего покрепче…

Краснов на этих словах побагровел, но не издал ни звука – как монах, давший обет молчания.

– … но, к сожалению, меня к вам привели дела. И времени у меня нет абсолютно, нижайше прошу извинить.

– Жаль, – сказала Варенька, и я готов был поклясться, что она это сказала искренне.

– Пойдёмте же, Александр Алексеевич, – Козодоев чуть повысил голос, стараясь скрыть нетерпение. – Мне не терпится услышать, что у вас за дело такое, ради которого вы готовы манкировать компанией Варвары Михайловны.

Я кивнул, отвесил Вареньке лёгкий полупоклон, на который она ответила улыбкой, от которой Краснов чуть окончательно не закипел, и пошёл следом за Козодоевым.

Кабинет с моего прошлого визита не изменился. Книги, карта губернии на стене с карандашными пометками, стол тёмного дерева, два кресла – всё строго и по-деловому, без вычурных позолот и пастушек. Единственное честное место в этом доме.

Возможно – честнее своего хозяина.

Козодоев привычно развалился в кресле за столом и полез в ящик.

– Сигару, Александр Алексеевич?

– Нет, благодарю.

Я остался стоять у двери, держа шляпу в руке, и по лицу моему, видимо, было понятно, что чай и сигары мне без надобности. Козодоев пожал плечами, невозмутимо выбрал сигару и принялся неторопливо обрезать её маленькими серебряными ножницами.

– Ну, тогда поведайте, какое же дело вас ко мне привело? – он поднёс сигару к свече и затянулся. Слишком глубоко, как и в прошлый раз. – Ещё сера нужна? В долг, полагаю?

Он выпустил дым, покашлял и продолжил, не дожидаясь ответа:

– Или просто денег ссудить? Понимаю, конечно… О вас вся округа гудит: от орды отбились, деревню отстояли – небось, на восстановление средства нужны серьёзные. Я же с радостью, Александр Алексеевич, по-соседски! Вот только дружба дружбой, а денежки, как говорится, врозь. Вернуть придётся с процентиком, сами понимаете. Ну, так сколько нужно? Назовите сумму!

Я слушал этот монолог, и с каждым словом помещика злость, которую я давил в себе всю дорогу, подступала на ещё один вершок. Я медленно закипал, а Козодоев продолжал что-то щебетать.

Лживо-радушный монолог прервал звон кошеля, упавшего на дубовую столешницу.

Козодоев осёкся. Посмотрел на кошель, потом перевёл взгляд на меня.

– Возвращаю долг, – сказал я. – За серу.

Козодоев молчал.

– Я навёл справки в Порхове. Пуд серы стоит одиннадцать рублей. В мешке, что вы мне передали, было три пуда. То есть на тридцать три рубля. Здесь – тридцать пять. Я, правда, не уточнил, серебром вы считали или ассигнациями, а возвращаться и переспрашивать было некогда, потому – серебро.

Козодоев продолжал молчать и пристально смотреть на меня.

– Скажите, что мы в расчёте, и я поеду, – закончил я. – Если, конечно, я ничего не должен за бочонок пороха, который вы мне пожаловали в прошлый приезд. Если должен – назовите цену. Прямо сейчас.

Козодоев откинулся в кресле. Сигара тлела в его пальцах, и дымок поднимался к потолку ровной серой нитью. Лицо его не изменилось – всё та же улыбка, те же прищуренные глаза, – но что-то в его голове снова пришло в движение, как шестерёнки в часовом механизме.

– Александр Алексеевич, – сказал он, и голос его стал мягче и вкрадчивее. – Я не понимаю вашего неприязненного тона. Я-то думал, что мы компаньоны, что у нас впереди большое будущее…

– Боюсь, Михаил Васильевич, – бесцеремонно перебил его я, – что ваше большое будущее имеет мало общего с моим настоящим. Мне, знаете ли, на каторгу за торговлю порохом без лицензии не очень хочется.

Козодоев замер и едва не выронил сигару. Глаза его метнулись к двери, и всё радушие слетело с него, как шелуха.

– Ты чего орёшь? – зашипел он, подавшись вперёд. – Нашёл о чём кричать! Тише не можешь? Даже у стен уши бывают!

Я усмехнулся.

– Что-то в прошлый раз, когда вы мне расписывали выгоды совместного предприятия, о тех ушах не беспокоились, Михаил Васильевич.

– Я расписывал? – Козодоев ткнул в меня сигарой. – Вообще-то, это ты пришёл ко мне просить об одолжении! Ты! И я тебе его оказал! И готов оказывать дальше! Если, конечно, перестанешь быть благородным дураком и посмотришь на ситуацию здраво, – продолжал Козодоев. – Лицензия – это для крупных производств. Для заводов. А десяток-другой пудов пороха погоды не сделают. Щукин – напыщенный индюк, носу не кажущий дальше Порхова. А если я ему скажу – он о существовании твоего Нижнего Донца…

– Малого Днища, – не задумываясь, поправил я.

– Да хоть Гажьих Сопок! – рыкнул Козодоев и ударил кулаком по столешнице.

– Ежели я скажу – он о твоей деревне вообще позабудет. А мы с тобой будем торговать и богатеть. Об этом подумай, прежде чем нос задирать!

Сигарный дым повис между нами, как занавес. Козодоев сидел в кресле, грузный, красный, с бычьей шеей, и смотрел на меня снизу вверх – а казалось, что сверху вниз. Так он, видимо, смотрел на всех, кто оказывался перед ним в этом кабинете. И большинство, надо полагать, опускали глаза.

– Я уже подумал, – сказал я. – И решил, что предпочту зарабатывать деньги честно и ни от кого не скрываясь.

– Рыская за мертвяками по оврагам? – Козодоев снова едва не зашипел. – Да ты хоть понимаешь, чего тебе предлагают, мальчишка? А главное – кто?

– Прекрасно понимаю. – Злость, которую я давил всю дорогу, наконец нашла выход, и я перестал её сдерживать, выплеснув наружу. – Я понимаю, что меня хочет использовать и подставить местный помещик, возомнивший себя пупом земли оттого, что ссуживает местным чиновничкам деньги под процент. Вот только он не понимает, что это по здешним меркам он большая шишка. А по столичным он – не более чем скряга-лавочник, торгующий из-под прилавка.

Козодоев побагровел. Его глаза налились кровью, а жилы на бычьей шее вздулись.

– Ты что… – голос его стал сиплым, утробным. – Ты… Да ты… Ведьмин выкормыш! – выдал он наконец, – и будто сам испугался того, что сказал.

На миг мне показалось, что я весь превратился в камень. Я сделал шаг вперёд, а рука, будто сама по себе, легла на рукоять сабли.

– А ну-ка повтори, жаба, – процедил я, и собственный голос показался мне чужим – так много в нём было злобы и ярости. – Повтори – и я отстригу твою тупую голову прямо здесь!

Козодоев посмотрел на меня, окончательно осознал, что ляпнул и втянул голову в шею. Краска схлынула с лица, оставив серую нездоровую белизну, а щёки затряслись.

Повторить оскорбление он, конечно же, не решился.

Я убрал руку с сабли.

– Впредь советую думать, что говорите, Михаил Васильевич, – голос мой выровнялся, и я снова перешёл на «вы», а Козодоев дёрнулся, как от пощёчины. – А то, не ровён час, сболтнёте что-нибудь подобное при свидетелях. И оскорбление придётся смывать кровью. А кровь пускать я, как вы уже могли удостовериться, умею. И далеко не всегда за дурной язык удаётся заплатить лишь кончиком уха.

Я развернулся и пошёл к двери.

– Ты об этом ещё пожалеешь, щенок, – прошипел Козодоев мне в спину.

Я предпочёл сделать вид, что не услышал – потому как опасался не удержать себя в руках на этот раз. А убивать помещика без свидетелей за закрытыми дверьми кабинета – дурная примета. К каторге, говорят.

Но своего момента я обязательно дождусь.

Как мне ни хотелось изо всех сил хлопнуть дверью, доставлять такого удовольствия Козодоеву я не стал. Аккуратно взявшись за ручку, я прикрыл её за собой, выпрямился и зашагал по коридору к выходу.

Глава 18

Дальний дозор начался просто и буднично.

Через день после моей поездки к Козодоеву у ворот появился Сабуров с ватагой и поинтересовался, готов ли я. Учитывая, что сумки были собраны ещё с вечера, а в случае с Петри «собраться – только подпоясаться» оказалось не фигурой речи, а чистой правдой, – много времени сборы не заняли.

Выйдя к воротам, я оглядел ватагу и присвистнул.

Перед воротами собралось два десятка человек. Все верхом, при оружии, с двумя гружёными телегами.

Впереди всех был Сабуров на крупном вороном мерине, который смотрелся рядом с моим Буяном как старший брат – широкий, спокойный, привыкший к долгим переходам. За ним – ватажники, и с первого взгляда было видно, что это не крестьянское ополчение и не гарнизонные служаки.

Люди были разные – молодые, средних лет, один совсем седой, – но выглядели они почти одинаково: спокойные, без суеты и нервов, в сёдлах сидели так, будто там и родились, и оружие на них смотрелось, как часть тела – просто и привычно, возможно, даже буднично.

У каждого виднелось ружьё за спиной, сабля на боку, пистоли в перемётных сумах. Частенько встречалось и запасное ружьё – обычное, длинное, или обрезанное, вроде поджиги. Многие были в кожаных плащах, таких же, как на мне самом. У одного из-за спины торчал здоровенный топор на длинной рукояти, другой вёз притороченную к седлу рогатину.

Сабли тоже были у многих, причём выглядели они совершенно по-разному, но объединяло их одно – в каждом случае это был явно привычный и любимый инструмент, подобранный индивидуально под свои особенности и потребности.

В общем, народ передо мной предстал серьёзный, суровый и бывалый. А, судя по оружию, коням и облачению – ещё и не бедный.

– Ну, долго тебя ещё ждать? – крикнул Сабуров, завидев меня.

– Минуту, – я поднял руку и обернулся.

Ерофеич стоял за моей спиной, мял шапку и изо всех сил старался не причитать, как это было всегда, когда я куда-то собирался. Получалось у него плохо. Губы старосты шевелились, и я подозревал, что он беззвучно читал молитву – то ли за моё здоровье, то ли за собственное спокойствие на время моего отсутствия.

– Ерофеич, – сказал я быстро, потому как времени на прощальные речи не было. – Повторяться не буду. Вы с Григорием – за старших. Что делать, я думаю, ты и сам знаешь. Единственное – не вздумай забыть про посадку картошки. Я помню, как ты относишься к этим моим «чёртовым яблокам», но попомни моё слово – зимой добавки просить будешь. И ещё. Про Спиридона ты всё понял? Помнишь, что я тебе говорил?

– Помню, барин. Буду нем, как рыба.

– Молодец. Надеюсь на твоё благоразумие. Ну, всё. Бог даст – через две недели вернусь.

– Бог-то даст, – пробормотал Ерофеич, – да вот примут ли…

Я вскинул брови, но уточнять, что имел в виду староста, не стал. Только хлопнул его по плечу, сбежал с крыльца и, подняв с земли здоровый баул, бухнул его в телегу ватажного обоза.

– Кобуры, – коротко ответил я на немой вопрос Сабурова. – Как обещал.

Не знаю уж, как наш скорняк справился, но он действительно успел к отъезду, как я его и просил. А теперь был загружен изготовлением новых, которые я планировал либо сбыть потом в Порхове, либо придержать на заказ, и созданием эскиза своей версии моего дорожного наряда.

Упускать выгоду я не собирался, и если у нас тут действительно будет постоялый двор с почтовой станцией, такая одёжка, полагаю, придётся весьма по вкусу многим людям. Особенно тем, кому приходится много путешествовать.

Закончив с кобурами, я пошёл к Буяну, которого Петри уже вывел и держал под уздцы.

– Ну, наконец-то! – Сабуров развернул мерина. – Значит так, господа! Это, стало быть, Александр Алексеевич Дубравин. Человек бывалый, бесстрашный и порядочный. Многие из вас его уже знают, некоторые – видят впервые, но могу заверить всех: это лучшая кандидатура на пост моего заместителя, какую я только мог найти. И с этой минуты он им и является. Слушать его – как меня, шутить… Да, пожалуй, сами поймёте, что не стоит, когда он в ответ пошутит. Спину доверить – как себе самому, можете не бояться. А теперь двинулись, господа! Дозор ждать не будет!

Я вспрыгнул в седло, ватага зашумела, и, перешучиваясь и подтрунивая друг над другом, пришла в движение.

Мой дозор начался. Чем он закончится? А кто ж его знает… Но я приложу все усилия для того, чтобы именно так, как я рассчитывал.

* * *

Насчёт того, что мы спешили, Сабуров не шутил, и с места мы взяли настолько быстрый темп, какой только могли выдерживать наши гружёные телеги.

К полудню у меня уже ломило спину, а Буян начал недовольно мотать головой. Привалы были короткими, по четверть часа, только чтоб лошадям дать отдышаться и напоить их. Сами же мы фактически не ели – жевали в сёдлах сухари и вяленое мясо. Разговоров особо тоже не было: не до них, когда конь идёт рысью и тебя трясёт так, что зубы лязгают.

Ватага, впрочем, не жаловалась – привыкли. Для них это был обычный переход, каких, надо полагать, были десятки. Ехали молча, деловито, только изредка перебрасывались короткими фразами – «объезд слева», «яма на дороге», «лошадь хромает, подожди».

Никакой болтовни, никаких баек – видимо, это Сабуров оставлял для кабаков. В поле он был другим человеком: собранным, внимательным, с жёстким взглядом, каким он оглядывал лес по обе стороны дороги.

Я ехал рядом с ним, Петри остался чуть позади. Кобылка его, к моему удивлению, неплохо держала темп – видимо, присутствие полутора десятков других лошадей её подстёгивало. Не хотелось упасть в чужих глазах лошадёнке – в прямом и переносном смысле.

Дорога шла на юг через лес. Мы миновали овраг у Комариной Плеши, в которой совсем недавно мужики закончили закапывать остатки мертвяков, объехали само болото и углубились в лес.

Берёзы и осины сменились ельником, дорога сузилась, и свет едва пробивался через кроны. Отряду пришлось растянуться, несколько всадников переместились за телеги, сформировав тыловой дозор, и в таком порядке мы шли до самого обеда, когда, наконец, Сабуров оглядел явно знакомую местность впереди, вскинул над головой кулак, останавливая ватагу, и скомандовал привал.

Привал устроили у ручья в небольшой ложбинке, прикрытой с двух сторон ельником. Телеги составили треугольником, лошадей привязали внутри, выставили двоих дозорных. Остальные ватажники расположились у костра, который развели быстро и умело, и через десять минут над ложбинкой уже плыл запах каши и варёного мяса.

Я слез с Буяна, размял спину – хрустнуло так, что Петри оглянулся – и направился к Сабурову. Тот сидел на поваленном бревне, разложив на коленях карту, и что-то прикидывал, водя пальцем по дорогам.

– Дмитрий Александрович, – позвал я. – Поговорить бы надо.

– Садись, – он подвинулся, не отрываясь от карты. – Что там у тебя?

Я сел рядом и некоторое время подбирал слова. Потом решил не подбирать – Сабуров ценил прямоту.

– По дороге из Порхова, когда я с крестьянами возвращался, на нас напала стая мертвяков. Мертвяцкие волки, борзые, несколько откормленных… Либо приблудные, либо остатки орды.

Сабуров рассеянно кивнул и пробурчал, продолжая изучать карту:

– Ну, судя по тому, что ты сейчас сидишь рядом со мной, вы от них отбились…

– Верно. Но толкую сейчас не об этом. После боя я разговорился с одним из новых мужиков. Очень уж ладно они отбивались. Ну я и спросил, откуда, дескать, такие навыки? А он отвечает: мы, мол, привычные, у нас в Ясном целая орда деревню сожрала, мы вот только и остались. Насмотрелись, мол, всякого.

В первые секунды Сабуров не придал никакого значения моим словам, но потом до него, видимо, дошло. Он оторвался от карты и поднял голову.

– В Ясном?

– Именно так. В Ясном.

– Так это ж вёрст пятнадцать от Порхова, а то и все двадцать… В лесах…

– Вот именно, – кивнул я.

– Так это же Запад. А орда, которая пришла к вам в Днище, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление.

Я лишь многозначительно кивнул.

Сабуров медленно сложил карту и посмотрел на меня.

– Это как вообще так? Не врут твои мужики?

Я почесал в затылке, сдвинув дорожную шляпу.

– В том-то и дело, что не вижу резона. Зачем им врать? Сбеги они просто из деревни, прятались бы по лесам или подались к родне куда-нибудь подальше отсюда. А они припёрлись в Порхов к исправнику, сдались властям. Не ведут себя так люди, которые что-то скрывают. Это поведение людей, которым некуда деваться.

– И то верно, – Сабуров кивнул и задумчиво потеребил ус. – Кто ж добровольно к Щукину пойдёт, если не от беды… Ну или от скудоумия… И что тогда, Александр Алексеевич?

– Одно из двух, – я загнул палец. – Либо у страха глаза велики и их деревню разорила обычная стая. Большая, злая, но стая. Мужики перепугались, назвали ордой и побежали.

– Либо… – Сабуров посмотрел на меня, прищурившись.

– Либо есть ещё и вторая орда. С другого направления. На западе.

Несколько секунд над поляной висела тишина. Лицо Сабурова медленно мрачнело.

– Твою ж да через коромысло… – сказал он негромко.

– Именно, – согласился я.

– Это как же исправник-то их допрашивал? – Сабуров стукнул кулаком по бревну. – Как? У него люди из сожранной деревни сидят, рассказывают про орду, а он что? Записал и в ящик положил? Запросы разослал и забыл? Да мы же ему докладывали, что наша орда с юга шла! Через Валуйки! Он что, карту ни разу не развернул?

Я лишь пожал плечами.

– Орд много лет никто не видывал. Может, не верили до конца, пока одна такая в Днище не пожаловала?

– Индюк! – Сабуров выругался ещё раз, уже куда затейливее. Потом встал, прошёлся до костра и обратно. Сел и посмотрел на солнце, прикидывая время.

– Вернуться бы, – сказал он. – Всё рассказать, Щукина за шкирку взять и потрясти… Да не успеем. И дозор важен, – Сабуров мотнул головой. – Но если там и правда вторая орда, Дубравин… Если она кружит где-то к западу от Порхова, набирает силу, как та, первая… Это же не просто плохо, это полная…

Он не закончил, но по выражению лица было понятно, какое слово он имел в виду.

– Слушай, – он вдруг повернулся ко мне. – Вот что! Садись и пиши письмо. Обстоятельное, по-петербуржски, как вы там умеете – с датами, с именами, с направлениями. Всё, что знаешь. Что мужик рассказал, где это Ясное, откуда пришла орда, почём фунт лиха. Я отправлю с ним одного из своих обратно в Порхов, пусть доставит Щукину лично в руки. Если не проверят, так пусть хотя бы начеку будут. А если людей на проверку отправят, и того лучше.

– Сделаю, – кивнул я.

Сабуров хлопнул себя по коленям и встал.

– Где-то у меня в обозе бумага была, и чернила… Митюха! – рявкнул он, подзывая денщика. – Притащи-ка из моей сумки письменный прибор!

Я сел на козлы ближайшей телеги, разложил на колене лист бумаги и принялся писать.

Петербургская выучка, за которую мне в кадетском корпусе ставили «отлично» по чистописанию и «посредственно» по поведению, пригодилась, как ни странно, именно здесь – посреди леса, на козлах телеги, с чернильницей, привязанной бечёвкой к доске, чтобы не опрокинулась.

'Его высокоблагородию уездному исправнику Порховского уезда А. В. Щукину

Милостивый государь Антон Владимирович!

Довожу до Вашего сведения следующее. При переходе обоза из Порхова в Малое Днище на лесной дороге мой отряд подвергся нападению стаи мертвяков, включающей несколько мертвяцких волков, борзых и откормленных мертвяков. Стая была уничтожена без потерь среди людей.

В ходе разговора с одним из крестьян, ранее проживавшим в деревне Ясное, что за Волышово (приблизительно 15 вёрст к западу от Порхова), выяснилось, что означенная деревня была уничтожена ордой мертвяков. Обращаю Ваше внимание на то, что орда, разорившая Валуйки и впоследствии атаковавшая Малое Днище, двигалась с юга. Деревня Ясное расположена к западу от Порхова, то есть в направлении, не совпадающем с установленным маршрутом движения означенной орды.