Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Некромант из Псковской губернии-3. Ватажник

Глава 1

Солнце медленно поднималось над дальним краем поля. Красное, тяжёлое, будто тоже не выспалось, оно заливало всё вокруг густым медным светом, превращая окрестности Малого Днища в абсолютно фантасмагорическую картину.

Везде, покуда хватало глаз, валялись тела. От рва до опушки, от дороги до бурелома. Всё поле было выстлано мертвяками, и ни один из них не шевелился. Ни один не пытался встать, не полз, не скрёб когтями землю, не тянул руки в сторону деревни. Над полем висела тишина. Полная, звенящая, и в тишине этой было слышно, как где-то в лесу просыпается дрозд.

Я остановился, опёрся на саблю, как на трость, и несколько секунд стоял, разглядывая эту картину, достойную кисти безумного баталиста. Увиденное не укладывалось в голове.

Я-то ожидал увидеть здесь совсем другое… Я ждал дезориентированную орду, бесцельно бродящих мертвяков, которые, лишившись водителя, разбредутся по округе и будут ковылять по полям, пока солнце не загонит их в тень. А вместо этого – трупы. Окончательно упокоенные, неподвижные, мёртвые во второй и последний раз.

Не то, чтобы увиденное меня расстраивало, скорее – наоборот. Но я решительно не понимал, как подобное могло получиться.

Я качнул головой, перехватил саблю поудобнее и пошёл к деревне, переступая через тела. Колени подрагивали, и после безумной ночи, которая сожрала все мои силы, каждый шаг давался, как проход через трясину.

Лодыжка, в которую впивались когти стража, ныла и подворачивалась. Щека, разодранная о кору, саднила. Мышцы на руках противно тянуло. Заёмная сила, дарованная камнем, кажется, вся вышла, и теперь мне стало ещё хуже, чем было до этого. Но я упрямо шёл вперёд, влекомый одним лишь желанием: добраться до барского дома и убедиться, что все мои люди живы. По крайней мере, я на это очень надеялся.

– Барин! – послышался окрик, и я вздрогнул – настолько неожиданным и неуместным он показался в этой мёртвой пустоши. Покрутив головой, я отыскал его источник.

Посреди настоящего барельефа из пытавшихся прорваться внутрь мертвецов, всё так же стояла кибитка Гордея. Люк на крыше был откинут, рядом стоял сам торговец и с недоверием смотрел по сторонам. Из люка торчали ещё две головы – сыновья Гордея. Живые, стало быть…

Поменяв курс, я направился в их сторону.

Гордей спрыгнул на землю, огляделся, посмотрел на мёртвых лошадей – на секунду лицо у него дрогнуло, – и повернулся ко мне.

– Что произошло, барин? Мы ж тут чуть с ума не посходили. Мертвяки по стенам скребутся, всё трещит, всё шатается… Из деревни стрельба стихла, мы уж думали – всё, конец. А потом вдруг – раз, и тихо. Замерли мертвяки, а потом попадали. Все. Разом. Как подкошенные…

– Так и было задумано, – ответил я. Хотя задумано было совсем не так, я до сих пор сам не понимал, что произошло, но жаловаться было определённо грешно.

– Передохли, твари, – сплюнул на землю Бажен, выбравшийся из фургона. – С концами. Туда им и дорога. Убили вы, стало быть, водителя, барин?

– Убил, – угрюмо кивнул я, стараясь не вспоминать подробностей ужасной схватки. Потом огляделся и нахмурился. – А где Михаил?

Бажен помрачнел и поправил на плече ружьё.

– Нет больше Михаила, – наконец мрачно проговорил он. – Не удержали мы его, барин. Он, когда вы в лес ушли, будто обезумел. Сидел, молчал, а потом вдруг вскочил и в люк полез. Я его за рукав – он вырвался. Говорит, бросил нас барин, сожрут всех, а мне уж всё одно помирать, так хоть за своих отомщу. Схватил топор и был таков. Я кричал ему, мол, куда лезешь, дурень, а он даже не оглянулся…

Бажен тяжело вздохнул.

Я качнул головой. Жалко, мужик был хороший. Но, видно, слишком тяжёлый отпечаток на нём смерть семьи оставила. Не жилец уже был, и держало его на этом свете одно только желание отомстить. Ну что ж. Умер, как хотел. Тут ничего не поделаешь.

– Жаль мужика, – сказал я. – Ну, упокой, господь, его душу грешную…

Мужики перекрестились, я махнул рукой, и мы медленно пошли к деревне.

* * *

Частокол у ворот был разрушен почти начисто – три секции лежали на земле, четвёртая перекосилась и держалась на одном столбе. Через проломы виднелась улица, заваленная телами мертвяков вперемешку с обломками баррикад, перевёрнутыми телегами и каким-то тряпьём. Аниськина изба догорела и превратилась в чёрные головешки, от которых ещё тянулся дымок.

Я перебрался через завал мёртвых тел у пролома – пришлось буквально лезть через них, как через бруствер, – и вошёл в деревню.

Меня встретила тишина. Ни голосов, ни стука, ни мычания скотины. Только где-то далеко, робко и неуверенно, чирикнула какая-то пичуга – будто проверяла, можно ли уже.

Вышечка, с которой я командовал отражением атаки орды, лежала на боку, переломившись у основания, как срубленное дерево. Фальконет, верой и правдой отслуживший свою единственную ночь, зарылся дулом в землю и торчал из-под обломков, задрав станину к небу. Впрочем, фальконету-то ничего не сделается. Поставить на место – и снова будет служить. Главное, чтобы было кому…

Вторая вышечка устояла, но покосилась так, что забираться на неё я бы поостерёгся. На перилах, зацепившись подпоркой, висела Дура. Изобретение кузнеца показало себя преотличнейшим образом. Пожалуй, надо бы ему ещё таких заказать. Может, получше даже, чем фальконет будет… Вот только уцелел ли кузнец?

У стены ерофеичевой избы, раскинув руки, в луже успевшей загустеть крови, лежал мужик. Рубаха на спине была разодрана, от лопатки до поясницы – следы когтей, четыре кровавые глубокие борозды. Рядом – фузея со сломанным прикладом.

Я присел над телом, перевернул и вгляделся в лицо. Нет, не знаю. В лицо видел, когда бурелом валили, а имени так и не успел выяснить. Из валуйковских, молодой, лет двадцать… Сейчас глаза парня были открыты, рот – тоже, и выражение на лице застыло такое, будто он до последней секунды не верил, что всё это происходит с ним.

Я закрыл ему глаза, поднялся, тяжело вздохнул и пошёл дальше.

Через десяток шагов наткнулся на ещё одно тело… Тимоха, Аниськин сын. Он лежал на спине, у опрокинутой баррикады, обеими руками вцепившись в черенок вил, пропоровших мертвяку брюхо. Мертвяк лежал рядом, с размозжённой головой – кто-то добил, уже после. Вот только Тимохе это не помогло, потому что горло у него было вскрыто, и кровь, натёкшая на утоптанную землю, уже успела почернеть и впитаться.

Я стиснул зубы, выпрямился и пошёл дальше. Считать потери будем потом. Сейчас – поспешить к барскому дому. Убедиться, что остальные живы.

А потом я услышал гусли.

Что за чёрт? Кто играет на гуслях в разорённой мертвяками деревне?

Кто-то перебирал струны – по одной, медленно, словно вспоминая мелодию, которую давно не играл. Незатейливый мотив, простенький, в три ноты, – и голос, негромкий, хрипловатый, выводящий немудрёные слова:

– Утро деревне подмогло… Солнце мёртвых за пять минут пожгло…

В недоумении я заглянул за угол избы, из-за которой и доносились звуки. На перевёрнутой бочке сидел парень. Лохматый, худой, в рваной рубахе и с гуслями на коленях.

Откуда он тут взялся – бог знает. Из беженцев, может, или из тех деревенских, которых я толком не знал… Увидев меня, парень перестал играть, открыл щербатый рот и уставился на меня так, будто привидение увидел. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, потом он подхватил гусли и убежал, смешно загребая босыми ногами.

Я хмыкнул. Ладно. Стало быть, живые в деревне есть. Уже хорошо.

Я пошёл дальше по улице, перешагивая через мертвяков, обломки забора и прочий хлам, оставшийся от размётанных баррикад. У колодца, забравшись в корыто для помоев, стояла коза и невозмутимо жевала пучок сена. Кажется, ей было решительно наплевать на трупы, на орду, на произошедшую битву… Да ей, наверное, и на конец света было бы решительно наплевать. У козы были свои приоритеты.

Я улыбнулся. Ну, хоть что-то не меняется в этом месте.

От барского дома доносились голоса – много голосов. Вполне человеческих и совершенно точно живых. Я прибавил шагу, насколько позволяла лодыжка, завернул за угол и увидел людей.

Мужики, бабы, дети – все высыпали из дома, стояли на крыльце, на дворе, сидели прямо на земле. Грязные, закопчённые, с красными от бессонной ночи глазами, но живые. Ерофеич метался между ними, размахивая руками и что-то тараторя, Марфа раздавала ковшики с водой, дети ревели, бабы обнимались, и всё это гудело, как пчелиный улей, в который ткнули палкой.

Особняком держалась группа мужчин в дорожной полувоенной одежде и с оружием. От неё отделился здоровяк с пшеничными усами и направился в мою сторону.

Сабуров. Жив, курилка!

– Ну и горазд ты, Дубравин, мертвечину бить, – хмыкнул он, подойдя, и привалился плечом к перевёрнутой телеге. – Ещё и везунчик. Твои как сказали, что ты в лес ушёл, я уж думал – всё, не увижу больше. Помянем, думаю, хорошего человека добрым словом…

– Ты чего тут делаешь? – я был искренне рад видеть Сабурова живым, на ногах, и, судя по голосу, в его обычном расположении духа.

– Да ехал мимо, – Сабуров ухмыльнулся, и усы его встопорщились. – Дай, думаю, к соседу дорогому заеду. Подъезжаю – а тут веселье, салют, иллюминация. Празднует, видать, что-то. А какой же без Сабурова праздник, верно? – он вдруг стал серьёзнее и обвёл руками валяющихся на земле мертвяков. – Это как понимать, Дубравин? Я уж думал, сожрут и меня, и ватагу мою с потрохами в этом твоём Малом Днище, а мертвяки вдруг замерли, заметались, а потом все как один – на землю. Жив я, Дубравин, только чудом. И что-то мне подсказывает, что совершил это чудо ты.

– Сам не знаю, если честно, как так вышло, – пожал плечами я. – В лесу я добрался до той твари, что управляла ордой. До водителя. Порешил его, спалил к чертям свинячьим вместе с телегой, в которой его мертвяки притащили. Думал, остальные просто дурнее станут, без координации-то. А оно вон как получилось…

В целом, я, кажется, понимал, в чём было дело. Предсмертная агония твари была настолько сильна, что она её слила по своим нитям этим прямо в управляемых мертвяков. Их дохлые мозги такого не выдержали, вот мертвяки окончательно и передохли. По крайней мере, другого объяснения я не находил. Но показывать Сабурову, что я смыслю в мертвяцких делах дальше отсечения их бошек, я не собирался. Себе дороже выйдет.

– Чудеса в решете, – Сабуров покачал головой. – Хотел бы я на это посмотреть, да, кажется, уже не доведётся.

Я посмотрел на него внимательнее. Только сейчас заметил то, что не увидел сразу, – Сабуров был бледен. Не просто бледен – сер, с каким-то землистым оттенком, какой бывает у людей, потерявших много крови. И пошатывался, хотя старался этого не показать. И на телегу он не просто так, видать, облокотился.

– Ты это, Дубравин, – сказал Сабуров, и голос его стал тише, а привычная бравада куда-то исчезла. – Кобуры-то, поди, не изготовил ещё на мою ватагу?

Я хмыкнул, не ожидая такого вопроса. По крайней мере – не сейчас и не посреди разрушенной деревни.

– Да как-то, знаешь, пока не до этого было, – развёл руками я.

– Ну, хорошо. Ты, как будешь скорняку заказ давать, на один комплект меньше заказывай. Мне оно уже ни к чему, кажется.

– Да о чём ты говоришь? – я начал злиться. Где-то в глубине души я, кажется, начинал догадываться, о чём он толкует, но мне очень не хотелось, чтоб эти догадки подтвердились.

Сабуров молча поднял правую руку и закатил рукав мундира. Предплечье было перетянуто потемневшим от крови бинтом. Сабуров сдвинул его, и стало видно рваную рану, по краям которой уже расползалось характерное потемнение. Мертвяцкий укус. Свежий и глубокий.

Проклятье. Этого только ещё не хватало!

– В общем, окажи милость, Дубравин, – сказал Сабуров, и улыбка его стала такой, что у меня перехватило горло. – Ты человек достойный, и от твоей руки пасть не стыдно будет. Не хочу перекинуться и тварью голодной по полям бродить. Не по-людски это, не по-христиански. Доставай свой терцероль, да пойдём за угол, чтоб бабы с детьми не видели. Единственное, – он помедлил, – не осталось ли у тебя козодоевского крымского? Хоть немного… Пить хочется – спасу нет. Хотелось бы напоследок глоточек славного вина сделать…

Я стоял и смотрел на отставного офицера, командира ватаги, который примчался мне на помощь, потому что просто не мог поступить по-другому. Который врубился в мертвяцкую массу с полутора десятками бойцов и дал мне те судьбоносные десять минут, без которых я бы не добрался до водителя. И который стоял сейчас передо мной, пошатываясь, и просил пулю, как иной путник просит чарку, – буднично, спокойно, без страха.

– Крымское… – буркнул я. – Будет тебе крымское, Дмитрий Александрович. Да только рановато ты себя хоронишь. Выпьем мы его с тобой ещё, да не одну бутылку. Обязательно выпьем. Но потом. А сейчас – живо за мной, пока поздно не стало, – я шагнул вперёд, схватил его за здоровую руку и потянул за собой. – Живо!

– Ты чего задумал, Дубравин? – Сабуров покосился на меня с выражением, в котором недоумение мешалось с надеждой, и надежду эту он давил, потому что боялся надеяться зря. – Не понял меня, что ли?

– Понял, как не понять. И, кажется, знаю, как твоей беде помочь. Только, Сабуров, – я огляделся по сторонам и понизил голос, – чтоб ни одной живой душе! Понял?

– Понял, как не понять, – хмыкнул Сабуров. – Я – могила. В любом случае, – и засмеялся, коротко и хрипло.

– А это мы ещё посмотрим, – процедил я и потащил его за собой в сторону домика травницы.

Глава 2

Настасья была у себя, и, судя по всему, ночь провела не лучше нашего.

Дверь в избу была распахнута настежь, на крыльце стояло ведро с бурой водой, а из-за двери тянуло запахом трав, крови и чего-то едкого, жжёного, отчего першило в горле и свербило в носу.

Внутри было тесно. На лавке у стены лежал мужик – обожжённый, с замотанной мокрыми тряпками рукой и половиной лица, покрытой жёлтой маслянистой мазью. Греческим огнём, видимо, плеснуло.

Рядом, на полу, на расстеленном тулупе, – второй. Этот был бледен, рука перевязана, и по характерному потемнению вокруг повязки я сразу понял – укус. Настасья склонилась над ним, что-то бормоча и прикладывая к ране тряпицу, от которой шёл резкий травяной запах.

Завидев меня с Сабуровым в дверях, она выпрямилась и нахмурилась. Недовольно, по-хозяйски – так хмурится лекарь, к которому без спроса лезут посторонние, когда у него и без того полна изба работы. Впрочем, именно так у Настасьи и было.

Потом девушка вгляделась в серое лицо Сабурова, заметила, как он привалился к косяку, глянула на руку, которую тот прижимал к себе, – и выражение её лица изменилось. Теперь оно было сосредоточенным, а взгляд – цепким и острым.

– Показывайте рану, – сказала она коротко. – Давно укусили?

Сабуров, который до этой секунды выглядел человеком, смирившимся со своей участью, при виде Настасьи приободрился. Расправил плечи, насколько мог, и улыбнулся той самой улыбкой, которой, по его собственным словам, покорил не одно дамское сердце от Тифлиса до Петербурга.

– На часы не смотрел, красавица, – сказал он бодрым голосом. – Некогда было, мертвяков рубить надо было. А ты, позволь поинтересоваться, замужем?

Настасья посмотрела на него так, что улыбка бравого вояки вмиг увяла.

– Ну, если время не знаешь – тогда только одно средство. Руку на колоду, – она кивнула на чурбак у печи. – Оттяпаю по плечо, и дальше пойдёшь зубоскалить. Если порча дальше по крови подняться не успела.

Сабуров побледнел ещё сильнее, чем был до этого, хотя это казалось невозможным, и судорожно сглотнул.

– Да ладно, ладно, – он попятился. – Ты чего, красавица? Чего сразу-то «оттяпаю»? Часа полтора, как цапнули! Не больше.

Настасья кивнула, развернулась и метнулась к полке с горшочками. Пальцы быстро пробежали по рядам, выхватили пузырёк с тёмной жидкостью, откупорили. По избе пополз настолько горький и терпкий запах, что от него защипало глаза.

– Выпей, – она сунула пузырёк Сабурову. – Всё. До дна. Потом иди в ту комнату, ложись на кровать и жди. Скоро приду.

Сабуров принял пузырёк, понюхал, скривился, глянул на Настасью – видно было, что на языке у него вертелось пошлая шутейка насчёт «ложись и жди», но что-то в глазах Настасьи заставило его воздержаться от юмора.

Я лишь усмехнулся. Гляди-ка, пять минут назад пристрелить его упрашивал, а тут инстинкт самосохранения проснулся. Я успокаивающе похлопал Сабурова по плечу. Тот глянул на меня, молча осушил пузырёк, передёрнулся всем телом и побрёл в заднюю комнату.

Настасья повернулась ко мне.

– А вы идите, барин. Если и правда только полтора часа прошло, всё будет хорошо. – Она помолчала. – А если нет… В любом случае нечего вам сейчас здесь больше делать. У меня трое на руках, и ваше присутствие только мешает. А сейчас того и гляди ещё кто-то придёт. Или принесут…

– Настасья, – начал я.

– Идите, барин, – повторила она твёрже и, положив ладонь мне на грудь, выставила за порог с такой решительностью, что я опомнился, уже стоя на крыльце.

Дверь за мной закрылась. Из-за неё донёсся голос Настасьи, приказывающий кому-то подать горячей воды, – и я остался на крыльце один. Постоял, почесал в затылке, крякнул и пошёл обратно к барскому дому.

Ну, главное я сделал. Сабуров в надёжных руках. Если кто и способен его спасти от страшной участи – так это Настасья. А если не выйдет… Что-то мне подсказывало, что и здесь девушка без посторонней помощи справится. В любом случае теперь всё в руках травницы.

А мне пора заниматься тем, что осталось от деревни. Вот только сначала бы одежду сменить да хоть немного дух перевести…

* * *

Ерофеич налетел на меня, едва я показался из-за угла.

Буквально – я завернул, а он уже был тут, семенил навстречу, размахивал руками, и на лице его было такое выражение, будто он одновременно хотел обнять меня, расплакаться и доложить обстановку, но никак не мог решить, с чего начать.

– Барин! Батюшка! Живой! – он схватил меня за руку, потряс, отпустил и снова схватил. – Ляксандр Ляксеич, родимый, мы уж и не чаяли! Как вы уехали, так и решили – всё, не вернётся наш барин. И-и-и, горе какое было, бабы ревмя ревели, а потом мертвяки-то попадали, и мы вышли, а тут Сабуров с ватагой, и все живые, ну, почти все, а вас-то нету и нету, а потом смотрим – идёт! Батюшки, идёт! И целёхонький! Ну, почти целёхонький, – он оглядел меня с ног до головы, – рожу-то, конечно, подрали вам, барин, да и вообще вид у вас, не в обиду будет сказано, страшноватый, вас бы отмыть да перевязать, а то ведь…

– Ерофеич, – оборвал его я. – Как у нас дела?

Староста осёкся. Помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил другим голосом – усталым и серьёзным, который я от него слышал редко, и каждый раз это означало, что дела у нас были так себе.

– Ну что, барин… С божьей помощью отбились, и на том спасибо. Но дорого обошлось, врать не стану.

– Докладывай.

– Мужиков потеряли шестерых, – Ерофеич загнул палец. – Тимоху Аниськиного. Ещё паренька, из валуйковских… И ещё двоих, там, у дальнего пролома, где забор рухнул. Захара, из пришлых тоже был… Да Михаила ещё, ну, вы за него знаете уже.

Я сжал зубы и кивнул.

Шестеро… С одной стороны – не такая большая плата, против орды-то… С другой – шесть человек. Тех, кто мне поверил, тех, кто остался, тех, кто не пожалел живота своего против нечисти и помог нам вырвать победу из лап нежити… В былые времена потеря шести человек была бы катастрофой. Сейчас же… Нет, по-прежнему у нас каждая пара рук на счету, однако после того, как к нам пришли валйуйковские да михайловские, полегче стало. Но всё равно жаль, очень жаль.

– И ещё, барин, – тон Ерофеича стал уже не серьёзным – горестным. – Шестеро – это мужики. А есть ещё…

Я вскинулся. Неужели мертвяки прорвались в барский дом?

– Не тяни, Ерофеич.

– Две семьи, барин, из валуйковских, опять же. В барский дом то ли испугались бежать, то ли не успели – в избе заперлись, решили, что и там стены крепкие, пересидят… Да не пересидели, – староста замолчал и уткнулся взглядом в землю, чертя лаптем в пыли какие-то одному ему понятные узоры.

– И?

– Мертвяки, в общем, двери сломали, и всех и… Пожрали, – совсем тихо закончил он. – И баб, и ребятишек.

Несколько секунд я молчал, пытаясь переварить информацию. Получалось не очень. Страшно представить, что было там, в избе… Да только ещё страшнее, что может быть потом, если меры не принять.

– Ерофеич, что с телами?

– Да что с телами, – буркнул тот. – Порядком всё с телами, барин. Об том беспокоиться не извольте. Всё честь по чести сделано. Вот этими самыми вилами, – Ерофеич махнул черенком. – Не поднимутся уже. Сам всё сделал, не смог мужикам приказ такой отдать. Так что всё по уму там, не переживайте, – староста замолчал, а я посмотрел на него новым взглядом.

Нет, я и раньше знал, что на старосту можно положиться – не зря он своё место занимал. Суетливый, скаредный, мелочный, нагловатый и даже немного трусливый Ерофеич, как только до дела доходило, преображался так, что не узнать. Но чтоб вот так…

– Молодец, Ерофеич. Хвалю, – кивнул я. Но на душе стало так тяжко, будто я сам в той избе с вилами побывал. Сейчас даже захотелось насущной рутины, чтоб отвлечься. Потому я поспешил перевести разговор на другую тему.

– А что с ранеными, Ерофеич?

– Раненых много, но все легко, – кажется, Ерофеич тоже рад был сменить предмет разговора. – Сами понимаете, с таким-то супостатом – либо пан, либо пропал… Кто-то на свои же вилы ногой напоролся, кто-то из поджиги пальнул в своего, за мертвяка приняв – зацепило. Иных огнём обожгло… Кого сильно – тех мы к Настасье спровадили, а так, в основном, целые все, синяки да царапины.

– Ну дай-то бог, – кивнул я, помолчав. – Ладно, Ерофеич. Теперь вот что нужно. Людей надо покормить, всех. Если кусок в горло не полезет – чаем напоить хотя бы.

Людям сейчас нужно ощутить, что живы, а горячая еда в этом помогает лучше любых слов. А ещё… Передай Григорию и Егору – пусть за людьми наблюдают. Ежели кто смалодушничал, да укус скрыл… Не мне тебе объяснять, чем это обернуться может. Понял?

– Так точно, барин, – Ерофеич оживился, ухватившись за привычное, хозяйственное. – Это мы устроим. Марфа моя уже баб собрала, уж не обессудьте, на кухне вашей в барском доме суетятся, готовят, из чего есть.

– Хорошо, – я кивнул, в очередной раз отметив, насколько же повезло Ерофеичу с бабой. – Дальше. Оружие никому из рук не выпускать ни при каких обстоятельствах. Мертвяки попадали, это верно, но бес его знает, не затаился ли где какой непокоец в подвале или в сарае. Нужно проверить каждую избу, каждый закуток. Пока не проверим – никому в одиночку не ходить. Ясно?

– Ясно, барин. Обеспечим.

– Ну и дальше – надо народ организовать. Разбить на смены. Работы нам предстоит куча, и в первую очередь нужно мертвяков всех за ворота вытащить в поле, подальше. Там подумаем, чего с ними делать. Жечь – всю округу завоняем, а не жечь – падальщики пожалуют… – я задумался. – Ладно, бес пока с ними. Главное – выволочь, деревню очистить, проверить и забор на место поставить, где рухнул. Охранение опять же выставить, да не отлынивать. И следить, чтоб не перепились все. Как в порядок всё приведём, обязательно отпразднуем, можешь людям так и сказать. А пока, ежели увижу кого пьяным – выпорю. Ясно это?

– Ясно, барин, куда ж яснее, – кажется, при моих последних словах Ерофеич слегка приуныл. Видимо, он уже представлял, как предъявляет Марфе железный довод за чарку-другую свекольной, но я его такой возможности только что собственноручно лишил. Ну, ничего. Потерпит, не облезет. Пусть лучше так, чем перепьются, да, не дай бог, палить друг по дружке начнут. Или, что хуже, мертвяка где прощёлкают.

– Кузьма-то жив? – поинтересовался я судьбой своего ценнейшего специалиста.

– Жив, барин, – Ерофеич позволил себе слабую улыбку. – Цел, невредим, в кузне сидит, что-то уже мастерит, нас не дожидаясь. И Прошка при нём.

Это была хорошая новость. Первая за утро, если не считать встреченной козы, жевавшей пучок сена.

– Григорий? Егор?

– Живы. Григорий даже не ранен, бог его хранит. Егору плечо пропороли, но ходит, ворчит, значит – жить будет. Петри – тоже живой, весь в саже, стрелы сидит, мастерит себе. Игнат тоже в порядке, – поспешил обрадовать меня Ерофеич, не дожидаясь новых вопросов. – Ходит, бранится, мертвяков вилами по головам лупит. Ну, тех, что на земле лежат. Для верности, говорит.

Я невольно усмехнулся. Да-а-а-а… Мне бы таких боевых дедов, как Игнат, с десяток – спал бы намного спокойнее.

– Хорошо. Ерофеич, займись людьми. Я сейчас ополоснусь, переоденусь, выдохну немножко и сам к народу выйду. Да, кстати, – вспомнил я. – А кто у нас в деревне такой: молодой, худющий, волосья тёмные во все стороны торчат, зуба переднего не хватает? С гуслями…

Ерофеич вскинулся с таким видом, будто я наступил ему на больную мозоль.

– Да понятия не имею, барин! – он всплеснул руками. – Сам голову ломаю! Приблудился откуда-то, его никто ни из валуйковских, ни из михайловских не знает. Дикий какой-то. Сидит, на гуслях своих бренчит, а как людей видит – убегает. Пытались поймать – куда там, шустрый, как мышь. Откуда взялся, ума не приложу. Может, из беженцев каких, может, сам по себе прибился…

– Угу. От сырости завёлся, – буркнул я. Вот только никому не известного дурачка мне в деревне и не хватало для полного счастья. Будто и так не было у нас в Малом Днище своих достопримечательностей…

– Ладно, – я махнул рукой. – Безобидный вроде. Потом разберёмся. Сейчас дела поважнее есть.

– Это уж точно, барин. Будьте покойны, всё устроим.

Ерофеич развернулся и засеменил прочь, на ходу выкрикивая распоряжения. Я посмотрел ему вслед, вздохнул и пошёл к дому.

По дороге я проходил мимо людей, и каждый, завидев меня, останавливался. Мужики снимали шапки и кланялись в пояс, бабы крестили вслед, а дети таращились огромными удивлёнными глазами… Я шёл, и мне было не по себе от такого внимания и от непонимания, откуда оно исходит. Пока за спиной я не расслышал шепоток:

– Барин идёт…

– Живой, слава тебе, Господи!

– Спаситель… Избавитель наш…

Я шёл, стараясь не смотреть этим людям в глаза – не привык я к такому. От того, что я видел в их глазах, становилось неловко. А была там вера. Слепая, безоговорочная, в то, что барин всё устроит, барин защитит, барин знает, что делать…

М-да… Мне бы такую уверенность в собственных силах.

Героем быть, конечно, приятно. В Петербурге я бы, пожалуй, не отказался от такой доли – особенно если бы таковым меня считали местные красотки. Но здесь, посреди разрушенной деревни, над которой ещё стоял запах гари и мертвечины… Да с учётом висящего на шее камня и пульсирующего в глубине сознания Дара… Я вздохнул. Пойдут языками трепать, дойдёт, куда не следует… А потом начнут мне неудобные вопросы задавать.

А отвечать на эти вопросы мне совсем не хотелось.

Я поднялся по ступеням, вошёл в дом и закрыл за собой дверь. Поднялся по лестнице, вошёл в кабинет. Сбросил порванный и прожжённый сюртук, стянул залитую мертвецкой дрянью рубаху… Сапоги, штаны – всё в угол. Стирать или жечь – это уж пусть Глафира разбирается. Хотя, скорее всего, с вещами придётся попрощаться.

Интересно, есть ли в Порхове достойный портной? А то, сдаётся мне, такими темпами придётся новый гардероб заказывать.

Найдя чистые штаны, я натянул дорожные сапоги и спустился к колодцу. Облился ледяной водой, ухая и отфыркиваясь – куда там тому Буяну, как мог смыл пыль, копоть, грязь и кровь, вернулся в дом и переоделся в чистое уже полностью. Лодыжка распухла, на шее саднила царапина, ладони были ободраны, да ещё и синяки по всему телу… Но я был жив и относительно цел. И это сейчас главное. Терпимо. Бывало и хуже.

Сев за стол, я не удержался, налил себе крымского, достал из ящика сигару и закурил, сделав молодецкий глоток. Покатал тёплое вино во рту, и в этом вкусе внезапно оказалось столько жизни, сколько я ещё ни разу не ощущал. Жив. Цел. Орёл. Хорошо…

За окном почти привычно загудела деревня – звучали голоса, слышался стук топоров, скрип телег, ребяческие визги и причитания баб. С кем-то переругивался дед Игнат, выкрикивал распоряжения Ерофеич…

Живая деревня. Израненная, обгоревшая, потерявшая людей, но живая. Непростые выдались сутки. И что-то мне подсказывало, что дальше сильно проще не будет.

Но всё это будет потом. А пока – сигара, бокал вина и хотя бы немного покоя.

Кажется, я всё это заслужил.