Текст книги "Ватажник (СИ)"

Автор книги: Юрий Уленгов

Соавторы: Алекс Хай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Писарь глянул и согнулся пополам – его вывернуло прямо на сапоги урядника, который отступил на шаг, посмотрел на свою обувь и недовольно поморщился.

– Вот этот – откормленный, – невозмутимо констатировал урядник, дождавшись, пока писарь отплюётся. – Одна штука. Пол… – он нагнулся и снова поморщился. – Неизвестный. Захар, загляни-ка ему промеж лапами… Ага. Мужеский. Пиши, давай! Потом блевать будешь.

Писарь, позеленевший и дрожащий, вытер рот рукавом и снова взялся за перо.

– Ну у вас и классификация! – недовольно буркнул Сабуров, возвращая вилы крестьянину.

– А чем она тебе не нравится? – Щукин, стоявший чуть поодаль с платком у носа, повернулся к нему.

– Да больно уж она… разорительная!

– Ну, это кому как, мил друг, – хмыкнул исправник. – Кому как.

Я стоял, слушал и мысленно подсчитывал убытки. Судя по реакции Сабурова, каждый мертвяк, записанный как «обыкновенный» вместо «откормленного», – это разница в выплате. Но спорить с урядником, вооружённым казённой инструкцией и каменным равнодушием, было бесполезно. Ну ладно. Не качеством, так количеством возьмём, что тут уж поделаешь?

Провозились мы до вечера. Мертвяков оказалось тысяча триста с хвостиком. Из них «откормленных», по урядниковой классификации, – сорок два. Сабуров торговался за каждую тушу, как цыган на ярмарке, и к вечеру охрип так, что мог только невыразительно сипеть.

Под конец мы отвели исправника в лес, на поляну. Урядники, до сих пор невозмутимые, при виде упокоенных костяных стражей заметно притихли. Один потрогал хитиновую пластину на загривке, покачал головой и отступил на шаг.

– Это чего такое? – спросил он у Сабурова.

– Стражи водителя, – ответил тот. – Охрана, так сказать. Личная гвардия.

Урядник присвистнул и больше ничего не трогал. И даже не попытался записать стражей, как «мертвяков обыкновенных». Проняло, наконец.

А вот с водителем вышла заминка.

Обгоревшая, почерневшая телега с провалившимся дном стояла на поляне там, где я её оставил. В ней – то, что осталось от водителя: обугленная масса, в которой с трудом угадывались контуры тела. Хитин оплавился и слился с обгоревшей плотью, а огромная голова представляла собой чёрный ком непонятной формы. Щукин долго смотрел на это, потом повернулся к Сабурову.

– И это та тварь, за которую ты с меня сто рублей содрать хочешь? Да тут же не понять ничего! Может, ты тут лошадь спалил или корову, а с меня деньги требуешь!

– Да побойся бога, Антон Владимирович! – Сабуров схватил вилы, запрыгнул в жалобно затрещавшую под его весом телегу, поддел обгоревшую башку и показал её исправнику. – Да ты посмотри сюда, посмотри! Это тебе корова, что ли? Да когда я тебя вообще обманывал?

Писаря за спиной снова вывернуло.

– Тебе все случаи перечислить, или те, где ты лишь слегка преувеличивал, не упоминать? – Щукин скрестил руки на груди.

– Да тебе всё преувеличения, что ни расскажи! – не сдавался Сабуров, размахивая вилами. – А ты поезжай со мной в дозор в следующий раз, да сам посмотри, как оно! Скажешь ещё, что преуменьшаю!

– Ой, да ну тебя! – отмахнулся Щукин. – Ладно. Вроде со всеми закончили. Пойдёмте куда-нибудь под крышу. Не на поляне же итоги подбивать. Да и поесть теперь уж можно…

За спиной раздался характерный звук – писаря выворачивало в третий раз.

– Молодой ещё, зелёный, – пожал плечами урядник, – Ничего. Наберётся опыту.

– Может, и выпьем слегка? – прищурился Сабуров. – Для, так сказать, дезинфекции?

– Можно и выпить, – согласился Щукин.

Я задумался. Так, а чем угощать уважаемых гостей? Крымское кончилось ещё вчера, одуванчиковое, как я сам сказал Сабурову, и вовсе продукт штучный, а поить исправника свекольным пойлом – это примерно как на приёме у губернатора подать щи в лохани. Нехорошо. И что ж теперь делать?

Сабуров, судя по всему, прочитал мои мысли, потому что поотстал от исправника и спросил, поравнявшись со мной, вполголоса:

– Слушай, Дубравин, а где моё всё имущество? Сумки седельные, вот это вот всё?

– Да на конюшне, наверное, лежат, где им ещё быть? – я пожал плечами. – А что?

– Да надо бы мне кое-чего забрать оттуда…

Я подумал и остановил пробегавшего мимо Прошку.

– Сейчас пойдёшь на конюшню и найдёшь там седельные сумки его благородия. Принеси оттуда… Что принести-то? – я повернулся к Сабурову.

Тот выудил из кармана монетку, сунул мальчишке и потрепал его по голове.

– Мальчик, водочки нам принеси. Мы мертвяков считать идём, – проговорил он проникновенно.

Прошка кивнул, сунул монету в рот и стремглав унёсся по улице. А я вздохнул, посмотрел на гостей и повёл их к избе Ерофеича.

То-то Марфа обрадуется…

Глава 5

В избе Ерофеича было жарко натоплено, пахло грибами и свежим хлебом – Марфа расстаралась несмотря на своё очевидное неудовольствие количеством незваных гостей.

На столе стояли миски с солёными груздями, крынка со сметаной и краюха хлеба. Сабуров, крайне довольный собой, водрузил на стол две бутылки с водкой, принесённые Прошкой, и исправник сразу повеселел.

Вот только нашим планам насчёт спиртного не суждено было сбыться. По крайней мере – сразу. Марфа втянула носом воздух, и решительно погнала нас всех в баню, которую предусмотрительный Ерофеич натопил к нашему возвращению.

Спорить с ней никто не стал – после того, как мы целый день ворочали мертвяков, душком от нас разило соответствующим. Сами-то мы успели принюхаться и привыкнуть, но провонять избу Ерофеича не было никакого резона. Так что исправник отправил урядника за продуманно прихваченной запасной одеждой, а затем мы все начисто отмылись и от души попарились. После чего переоделись и, наконец, вернулись к столу.

Расселись, Сабуров разлил водку по чаркам, не обделив и Ерофеича. Щукин взял чарку, опрокинул, крякнул и потянулся к груздям. Подцепил один, отправил в рот, прожевал и одобрительно кивнул.

– Хорошо…

И мы не могли с ним не согласиться.

Писарь – тощий, бледный юноша, от которого после целого дня среди разлагающихся мертвяков осталась одна тень – разложил на краю стола тетрадь, чернильницу и перья, выпил поднесённую ему чарку, поморгал и почти мгновенно начал клевать носом, подперев голову рукой. Щукин покосился на него и махнул рукой – пусть. Нас и самих банька разморила, но нужно было решать дела.

– Итак, – исправник раскрыл тетрадь. – По нашим подсчётам, мы имеем одну тысячу триста сорок восемь мертвяков.

– Из них – сорок два откормленных и три изменившихся! – тут же вклинился Сабуров, подняв палец. – Один из которых – водитель орды!

– Никакого водителя я не видел, – отрезал Щукин. – Труп опознать невозможно. Там головешка, а не мертвяк. Так что его мы не считаем.

– Как это – не считаем? – Сабуров едва не взвыл. – Как не считаем-то? Он же главная угроза! Он ордой командовал! Почти полторы тысячи голов, Антон Владимирович! Без водителя они бы тут просто бродили, а с ним – шли организованным строем. Как армия натуральная! Это всё равно что генерала на поле боя не считать, потому что мундир на нём сгорел!

– Головы не видал. Опознать не смог. Значит, не считаем, – Щукин, хрустя груздями, продолжал стоять на своём.

– Ох, Антон Владимирович, – Сабуров откинулся на лавке и недобро прищурился. – Нехорошо это. Не по-человечески. Так не делается. Ты ж сам понимаешь: раз так обойдёшь, два, а на третий…

– Ты что ж это, ватажник, угрожать мне надумал? – Щукин поднял глаза от тетради, и взгляд у него был холодный и тяжёлый.

– Ни в коем случае, Антон Владимирович, – Сабуров покачал головой. – Как можно?

Но по глазам его было видно всё, что он об этом думал. Исправник это прекрасно понимал, но лезть в бутылку не стал, чтобы не обострять ситуацию. Занимательнейшая штука – уездная дипломатия.

– Вот и хорошо, – Щукин снова уткнулся в тетрадь. – Итак. Одна тысяча триста три мертвяка обыкновенных. С них и начнём, чтоб не путаться. По семьдесят копеек за голову, это получается…

– Стоп! – Сабуров снова поднял руку. – Антон Владимирович, о каких деньгах мы говорим? О серебре или об ассигнациях?

– Побойся бога, Сабуров! – вскинулся Щукин. – Об ассигнациях, конечно!

– Тогда так дело не пойдёт, – Сабуров покачал головой. – Считай по четыре рубля за голову. И откормленных – отдельно. А по семьдесят копеек ассигнациями ты их сам бить будешь.

– Так тут же количество! – исправник замахал руками. – А в количестве – значит, дешевле. За опт, значит, скидка…

– Антон Владимирович, ты не понимаешь, – Сабуров покачал головой с видом терпеливого учителя, объясняющего неразумному дитяте, что дважды два – четыре. – Это тебе не колбаса. И не крестьяне на ярмарке. От того, что мертвяков больше, их бить легче не становится. Наоборот – сложнее. Тут бы, по-хорошему, наценку ставить, да я уж навстречу иду, за скромность мою благодари.

– Ты меня разорить хочешь, Сабуров? – исправник исподлобья уставился на ватажника.

– Я? – Сабуров побагровел и грохнул кулаком по столу так, что чарки подпрыгнули, а писарь дёрнулся и всхрапнул, не просыпаясь. – Да слушай, можешь вообще ничего не платить! Вот только не жди тогда в следующий раз, что я по первому зову кинусь задницу свою в пекло совать! Сиди в своём Порхове за стенами и жди, пока к тебе такая же орда нагрянет!

– Господа, – сказал я, понимая, что ещё минута – и дойдёт до рукоприкладства. – Зачем кричать? Давайте снизим накал страстей.

Я взял бутылку и разлил водку по чаркам. Подвинул одну Щукину, другую Сабурову. Третью взял сам. Тут же, будто из ниоткуда, возник Ерофеич, сграбастал чарку и снова исчез. Сидеть за столом с господами он на этот раз почему-то не решился.

– Мы так ни к чему не придём, – продолжил я. – Давайте выдохнем, выпьем, закусим и продолжим. Как благородные, воспитанные люди.

Щукин помолчал, потом молча взял чарку и выпил. Сабуров, помедлив, последовал его примеру. Закусили груздями. Некоторое время было слышно только хруст грибов и тихое похрапывание писаря.

Дальше пошло спокойнее. Ну, по крайней мере, поначалу.

– И почём ты откормленных считать хочешь? – Щукин, немного подобрев после чарки, недовольно покосился на Сабурова.

– По обычной таксе. Двадцать рублей за штуку, – Сабуров развёл руками, как будто речь шла о само собой разумеющемся. – Ан нет, постой! Мы ж про ассигнации говорим! Тогда выходит…

Щукин пошёл красными пятнами.

– Ты что же, сейчас мне их по восемьдесят рублей считать начнёшь? – почти взвыл он.

– Ну, заметь, не я это предложил, – Сабуров невинно топорщил усы. – Сам же на ассигнациях настоял…

– Да ты понимаешь, сколько денег это получится⁈

– Вполне справедливая и честная сумма, – невозмутимо заявил Сабуров.

Напряжение в избе сгустилось до такой степени, что, казалось, воздух можно резать ножом. Исправник побледнел от ярости, Сабуров побагровел, и если бы не стол между ними – дошло бы, пожалуй, и до сабель.

Ерофеич, всё это время сидевший в углу, с ужасом наблюдая за происходящим, но исправно выпивая при каждом тосте, тихо встал и бочком выскользнул в сени. Я его не винил. Сам бы последовал его примеру, да только, боюсь, без меня тут не разберутся. Как бабы базарные, честное слово!

Надо было брать дело в свои руки.

– Господа, – сказал я, откупоривая вторую бутылку водки. – Давайте приходить к консенсусу. А то так мы до утра просидим, а водка у нас не бесконечная.

Мой аргумент показался оппонентам достаточно весомым, чтобы спор приостановился. Я снова плеснул по чаркам, все выпили.

Я подождал, пока тепло от водки разольётся по телам и смягчит острые углы, и продолжил.

– У меня вот какое предложение, господа. Все мы понимаем, что бюджет у казны не безграничный. Но и угрозу мы предотвратили серьёзную. Орда в полторы тысячи голов, шедшая на Порхов, вылилась бы, не останови мы её, в такие расходы, что нынешний спор показался бы мелочью. Верно ведь говорю, господа?

Щукин молча кивнул. Сабуров – тоже, с надеждой глядя на меня.

– Потому предлагаю компромисс, – продолжил я. – Вы платите нам за орду серебром, по рублю за голову. Без деления на обычных и откормленных. Про водителя даже заикаться не станем. Честно, просто, по-деловому. И всем хорошо.

Щукин распахнул рот.

– Почти полторы тысячи серебром⁈ Да вы с ума сошли, что ли? Вы хоть представляете, какая это сумма⁈

– На одну тысячу сто четырнадцать рублей меньше, чем если считать по ранее предложенному прейскуранту, – сонно подал голос писарь, не поднимая головы и не открывая глаз. Потом переложил голову на другую руку и снова засопел.

– Да ты ещё куда! – Щукин отвесил писарю подзатыльник, от которого тот встрепенулся, захлопал глазами, непонимающе огляделся – и снова стал засыпать.

Сабуров, набрав полную грудь воздуха, вновь открыл рот.

Спор покатился дальше, и я понял, что конца этому в ближайший час не предвидится. Потянувшись, я встал, размялся и вышел в сени. Хотелось проветриться и подышать воздухом, который хоть и пованивал мертвечиной от леса, но всё-таки был свежее, чем в избе, где трое мужиков уже битый час орали друг на друга, запивая ор водкой.

Но едва выйдя на крыльцо, я услышал яростное шипение.

Марфа, загнав Ерофеича в угол между бочкой и стеной, наступала на него, как полк на редут.

– Сначала вдвоём пьянствовали! – шипела она, упираясь кулаками в бока. – Потом третий появился! А нынче и вовсе четвёртого притащил! Вы чего тут за вертеп устроили, ироды?

– Дак это ж всё исключительно для дела, Марфушка! – Ерофеич прижался к стене, невольно прикрываясь локтями. – Барин наш с большими людьми дела ведёт! Из самого Порхову! А с ними иначе нельзя, ты ж пойми! Надо водочкой размягчить, банькой отогреть, штоб они размякли, значицца! А тогда и дела решать! Это ж всё для общего блага, Марфушка!

– Знаю я твоё общее благо! – Марфа схватила стоявший у стены ухват. – Каждый день с красным носом ходишь, каждый день повод находится!

– Так для всеобщей пользы ведь, голубушка! – не сдавался Ерофеич.

Ну и жук! Нашёл, чем своё пьянство оправдывать, значит! Ишь, делец! Ну, я ему ещё припомню, как мной прикрываться…

– Решит барин вопросы – и заживём, как раньше, а может, и того лучше! – не сдавался Ерофеич. – Ты ж видишь, насколько деревня ожила!

– Ну пусть бы он и решал свои вопросы в барском доме, – не сдавалась Марфа. – А не в избе нашей!

– Да как же он там вопросы решать будет? – всплеснул руками Ерофеич. – И баня там покосилась, и крыша прохудилась – сколько лет там печь уже не топили? Да ещё и полный дом баб да дитятей, какие уж там разговоры серьёзные? И, вообще, глупая ты баба, – тут Ерофеич приосанился и задрал бородёнку, – я ж тут, ващета, первый после барина, если ты забыла! Почти как после бога! Кому, как не мне, гостей принимать? Так что ты, женщина, умолкни и делай, что тебе говорят!

– Ах, баба? Глупая? – прошипела Марфа. – Уж я тебя… Щас я тебе покажу и первого, и главного!

С грохотом покатилось перевёрнутое ведро, что-то стукнуло, шмякнуло, и голос Ерофеича, взвился до фальцета:

– Да ты чего, Марфушка⁈ Да зачем ухватом-то⁈ Я ж как есть говорю, всё для дела!..

Я усмехнулся и вернулся в избу. Кажется, припоминать ему уже ничего и не нужно. Марфа и без меня справится.

В избе, между тем, Сабуров и Щукин продолжали спорить. К этому моменту они успели уже пройти все стадии переговоров – от взаимных обвинений через угрозы и торговлю до ультиматумов и обратно.

Щукин кричал, что полторы тысячи серебром – сумма, которую ему вовек не найти и губернатору не обосновать, Сабуров отвечал, что его ватага рисковала жизнями, и если исправник не заплатит по-честному, то в следующий раз пусть сам берёт саблю и едет бить мертвяков. Тот рубил воздух ладонью и орал, что вот и пойдёт! Всё лучше, чем грабителям всяким платить!

– Грабителям? Это я грабитель? – раненым медведем взревел Сабуров. – Ты ущерб посчитай! Сколько было бы, кабы орда пожрала ещё несколько поместий и к тебе под стены заявилась?

– Да уж явно меньше того, что ты с меня содрать хочешь! Ты на меня, Сабуров, страху не нагоняй! А то я вспомню, что у тебя бумага о назначении Дубравина в ватагу свежими чернилами написана да моей печатью ещё не заверена! А я ведь могу и не заверять! У меня ещё там беженцев с окрестных деревень сидит без счёта, мне ещё и их кормить! Толку с них нуль, а жрут, как кони!

Я навострил уши. Так, а вот это интересно…

– Беженцы, говорите? – переспросил я, усаживаясь обратно за стол.

– Да, – буркнул Щукин, утирая лоб платком. – Как орда появилась – так и идут уже две недели со всех сторон. А бюджет у меня под них не заложен. Чёрт знает, что с ними делать. Пока их выморочными признают, пока придумают, куда девать – они мне весь Порхов объедят…

Я внимательно посмотрел на Щукина, усмехнулся и предложил:

– А давайте я у вас их заберу?

Щукин уставился на меня с непонимающим видом.

– Прошу пардону, Александр Васильевич?

– Людей, говорю, лишних у вас заберу. В счёт части оплаты за орду. Вам – расходов меньше, да и денег меньше искать. А мне – рабочие руки, которых у меня после этой ночи ещё поубавилось. И все довольны. Что скажете, Антон Владимирович?

Щукин крепко задумался. Сабуров молчал и сверлил меня недобрым взглядом. Он явно не понимал, что я задумал.

Для меня же всё было ясно, как день. На ту сумму, что мы хотели, исправника нам не прогнуть. Соглашаться же на его условия – это и правда себя не уважать. Значит, нужно сделать так, чтобы хорошо и удобно было всем. Отдав в счёт моей доли крестьян, исправник избавится от лишних ртов и заплатит за орду поистине смехотворную сумму, за что его, небось, ещё и премируют.

Денег, конечно, хотелось. Ох, как хотелось! Но люди мне сейчас были важнее. Деньги можно заработать, а вот людей посреди мертвяцкого мора взять неоткуда.

Окончательно мы сторговались к тому моменту, когда сабуровская водка кончилась и пошли в ход ерофеичевы запасы, извлечённые старостой из таких закромов, о существовании которых, подозреваю, даже Марфа не догадывалась.

В итоге исправник согласился платить по серебряному рублю за каждую голову, без учёта откормленных и изменённых, но часть суммы отдавал крестьянами, которые вполне официально закрепляются за Малым Днищем и помещиком Александром Алексеевичем Дубравиным.

Под шумок я собирался легализовать и беженцев с Михайлова Погоста, но сейчас об этом исправнику говорить не стал. А то от моей наглости его удар хватит, и всё заново с преемником начинай. А мертвяки к тому моменту уже и сгнить успеют.

На том и порешили. Ударили по рукам, выпили за успех, и, наконец, расслабились. На столе возникла новая еда – Марфа, видимо, смирившись с неизбежным, расстаралась, и к груздям прибавились щи, каша с салом и пирог с капустой.

Пошли шутки, послышался смех, исправник рассказывал про какого-то порховского купца, заложившего дом за долги и спустившего все деньги на бабу, которая, якобы благородных кровей была, а оказалась обыкновенной мошенницей, вильнула хвостом – и только её и видели.

Сабуров хохотал и хлопал Щукина по плечу, и не верилось, что ещё минуту назад эти двое готовы были друг друга удавить.

Писарь спал. Уже даже не всхрапывая – тихо и мирно, уронив голову на тетрадь с подсчётами. Я опрокинул в себя очередную чарку, закусил и почувствовал себя, наконец, полностью удовлетворённым.

И в этот момент в избу вошёл Ерофеич. Я и не заметил, как он ускользнул на улицу, а сейчас он стоял на пороге с таким лицом, что я сразу понял: что-то случилось.

Чёрт подери, смогу я когда-нибудь по-человечески отдохнуть, или это часть моего родового проклятия?

– Ерофеич, – сказал я, опустив чарку на стол. – Чего там?

– Барин, – проговорил он тихо, но тишина эта звучала как-то особенно зловеще. – Там это… Церковники приехали.

Глава 6

Церковники.

Слово ударило, как пощёчина, и весь хмель выветрился мгновенно. Я сидел за столом с чаркой в руке, и смотрел на Ерофеича, а в голове с лихорадочной скоростью крутились варианты один хуже другого.

Церковники. Откуда? Зачем? Кто-то что-то прознал? Крестьянская молва об удачливом барине дошла до чьих-то ушей и показалась подозрительной? Или это обычные меры – после нашествия орды церковь всегда присылает своих людей, проверить, не завелось ли в деревне чего-нибудь богопротивного?

Мор-то, по церковной версии, – дело рук некромантов, и каждое крупное нашествие нежити для них – повод пошарить по округе…

А может, это и вовсе по Настасьину душу? Проболтался кто-то о травнице, что умеет мертвяцкую порчу выводить… Тут и так за знахарство плетьми угощают, а за ведовство и вовсе на костёр отправить могут, а если ещё и о порче прознают… Церковный суд не разбирает, лечишь ты или калечишь, а горят все одинаково.

Почему-то от мыслей, что церковники могли пожаловать за Настасьей, кровь у меня похолодела сильнее, чем когда я гадал о собственной судьбе.

Так, ладно. Семь бед – один ответ. Пока сам не пообщаюсь, не узнаю. А от того, что я тут в избе сижу, быстрее ничего не выяснится.

Я поднялся, поправил саблю, одёрнул сюртук и двинулся к двери. Сабуров, до сих пор державший в руке надкушенный огурец, обернулся:

– Ты куда?

– Сейчас вернусь. Ещё гости пожаловали, встретить надо.

Сабуров хотел что-то спросить, но я уже вышел. Щукин проводил меня взглядом, но промолчал – кажется, исправник уже вообще не очень понимал, что вокруг происходит. Свекольная, что легла поверх сабуровской водки, дело своё делала…

На улице было темно и тихо. Я шёл к воротам и лихорадочно размышлял, как мне выкручиваться из сложившейся ситуации.

Настасья наказывала поискать в «Некронике» способы спрятать дар – но я, конечно же, этого по сию пору не сделал. Некогда было, не до того. И вот теперь за воротами стояли церковники, а я понятия не имел, как спрятать то, что, по словам Настасьи, смердело за версту.

Вся надежда была на оберег. Кожаный шнурок с узлами висел на шее под рубахой, Настасья сказала – поможет. Но насколько? Я не удивлюсь, если церковники чуют такие вещи не хуже самой Настасьи.

Стоп. А что, если…

Я вспомнил, как прятался от мертвяков посреди орды, когда пробивался к водителю, как прикрывал свой костёр невидимой ладонью, приглушая огонь, чтобы нечисть не чуяла. Тогда это сработало – мертвяки теряли ко мне интерес и брели мимо. Но тогда я скрывал себя от мёртвых. Сейчас же нужно скрыться от живых.

А вдруг получится так же?

Я закрыл глаза и потянулся внутрь. К собственному огню, к тому, что «Некроника» называла «огарочком», а Настасья – «тёмным даром, который за версту смердит».

Правда, у меня был не «огарочек». У меня было пламя. Ровное, сильное, чёрное – чернее ночного неба. И от этого пламени во все стороны сыпались искры – тоже чёрные, мелкие, злые, как рой мошкары над болотом.

Чёрт. Настасья не преувеличивала. С таким костром можно было не прятаться вовсе – любой, кто хоть немного чувствует подобное, засечёт меня за версту.

Ну, будем надеяться, пока что этого не произошло.

Я мысленно накрыл пламя ладонями, как накрывают свечу, чтобы её не задуло ветром, и попробовал пригасить пламя. По телу пробежала дрожь, горячая, неприятная… В висках загудело, а к горлу подкатила тошнота. Пламя дёрнулось, затрепетало под моими ладонями – и стало чуть меньше.

Мало. Мало, чёрт побери!

Я стиснул зубы и надавил сильнее. Пламя зашипело, заплевалось искрами, как мокрое полено в печи, – сопротивлялось, не хотело гаснуть, отталкивало мои руки. По лбу потёк холодный, противный пот, перед глазами поплыло…

Ещё, ещё немного. Давай!

Я сжал фитилёк – основу пламени, сжал изо всех сил, пламя пыхнуло в последний раз – злобно, протестующе – и погасло…

Не до конца. Съёжилось, стянулось в крохотный, едва тлеющий огарочек, тусклый, как умирающий уголёк в прогоревшей печи. Меньше, чем у мертвяков – у тех хоть что-то мерцало, а тут еле-еле, на самом пороге восприятия. Но я знал – раздуть его обратно особых усилий не потребует.

Что ж, надеюсь, этого будет достаточно.

Я выпрямился, отдышался, вытер лоб рукавом и понял, что семенивший рядом Ерофеич уже третий раз у меня что-то переспрашивал.

– Прости, Ерофеич, задумался, – проговорил я, удивившись тому, насколько сел у меня голос. Что говоришь-то?

– Говорю, водка-то кончилась, барин! Вся, до капельки! Вина у нас отродясь не водилось, так что ж теперь, святого отца самогонкой потчевать, что ли?

– Уймись, Ерофеич, – оборвал его я. – Церковник же! Может, ему и пить не положено…

– Ой, барин, – Ерофеич посмотрел на меня с жалостью, как на человека, который верит, что козы летают. – А то мы церковников не знаем! Был у нас один, Никодимом кликали. Так из трактира не вылезал, покуда тот не сгорел к бесовской матери от молнии, во время грозы. Вот тогда-то я в бога и уверовал, – он перекрестился для убедительности.

Откуда-то со стороны ближайшей избы послышалось недовольное ворчание. Я повернул голову и увидел полупрозрачную фигуру отца Никодима, которая пряталась за углом и, судя по выражению лица, была глубоко возмущена услышанным. Впрочем, призрак быстро спрятался обратно, едва я на него глянул, – видимо, выходить на люди при Ерофеиче стеснялся.

Я закатил глаза. Мало мне живого попа, так ещё и призрачный нарисовался. На коллег, что ли, вылез посмотреть? Ещё не хватало, чтоб он на глаза церковникам попался… Эх, не было печали…

В полном смятении духа я дошёл до ворот и остановился в недоумении.

Когда Ерофеич сказал «церковники», я ожидал увидеть целый разъезд. Церковную комиссию, инквизицию, или как там у них это называется. Дюжих статных мужиков при оружии, в чёрных рясах, с крестами и цепями, готовых хоть сейчас схватить еретика за шиворот и отволочь на костёр. И готовился я именно к такому.

А вместо всего этого у коновязи стояла низкорослая каурая кобылка с мохнатой гривой и короткими ножками, а с неё, кряхтя и сопя, слезал маленький толстый человечек в мятой рясе. Слезал долго и мучительно, потому что ноги его не доставали до земли, а стремена были привязаны бечёвкой и болтались, и в какой-то момент мне показалось, что он сейчас просто свалится на брюхо, – но нет, удержался, соскочил, пошатнулся и поправил скуфейку, съехавшую на глаза.

Ерофеич рядом со мной таращился на попа так, будто привидение увидел. Впрочем, мимо привидения он сейчас и прошёл – но то было привычное привидение.

– Во, – сказал Ерофеич шёпотом. – Помяни только – и на тебе. Уж не родственник ли это нашего Никодима?

Из-за избы донеслось негодующее бормотание. Никодиму, судя по всему, предположение о родстве категорически не понравилось.

Поп тем временем отряхнулся, поправил рясу, перекинул через плечо дорожную суму и посмотрел на меня. Лицо у него было круглое, розовое, с ямочками на щеках и маленькими живыми глазками, которые поблёскивали в сумерках, как у мышки. На вид – лет пятьдесят, может, чуть больше. Окладистая борода придавала ему вид лихой, хитроватый и вполне безобидный. Я даже невольно расслабился.

– Доброго вечера, отче! – поздоровался я. – Дубравин Александр Алексеевич, к вашим услугам. Чем обязаны?

– И тебе вечера доброго, дитя моё, – поп улыбнулся, и ямочки на щеках стали глубже. – Отец Евстахий. Чем обязаны, спрашиваешь? Да, по совести, давно к вам заехать следовало, а тут и оказия случилась. Правда, оказия без меня уехала, пришлось самому добираться.

– Какая оказия, отче? – я не очень понял, о чём сейчас говорил батюшка.

– Да говорят, вы тут нашествие орды отбили, – отец Евстахий потрепал кобылку по холке, и та благодарно ткнулась ему мордой в плечо. – Церкви такие события весьма интересны, потому как редки и загадочны. Я собирался с исправником к вам ехать, а он, спаси боже его душу грешную, меня не дождался. Рванул так, что только пыль столбом. Пришлось вот нам с Сивкой самим добираться.

– Самим? – я посмотрел на него внимательнее. – То есть вообще без сопровождения? Как же это вы, отче, по темноте да по дорогам замертвяченным?

– Да с божьей помощью, сын мой, – отец Евстахий перекрестился и снова улыбнулся. – С божьей помощью. Отец наш небесный ведь хранит сирых да убогих, а уж в дороге за ними вдвойне приглядывает…

Я хмыкнул. Двадцать вёрст верхом, один, почти ночью, да по дорогам, на которых мертвяки бродят, как тараканы на кухне. И на лошадёнке, которая выглядит так, будто ленивая рысь – верх её способностей… Кажется, и правда сам господь попа хранил – иначе я решительно отказывался понимать, как он до нас доехал.

– Ну, хвала господу, что без приключений добрались, – вступил в разговор Ерофеич, не преминув поклониться. – Позвольте вас в избу пригласить, отче. Проголодались, небось, с дороги? Закусочку соорудим, а там и банька поспеет…

– Банька – это хорошо, – отец Евстахий улыбнулся. – Да только сначала дело делать надо. Давайте-ка фонарей сюда, да пойдёмте на орду вашу посмотрим.

Я ошарашенно уставился на него. Чего⁈

– Сейчас? Ночью?

– А к чему рассвета дожидаться? – отец Евстахий поправил скуфейку и посмотрел на меня снизу вверх, потому что макушкой доставал мне примерно до подбородка. – Дела сделаем – тогда и отдохнём с божьего благословения. Дело – вперёд всего! – поучительно выставил он пухлый пальчик.

– Отче, – я посмотрел на небо, по которому ползли чёрные тучи, – сейчас, кажется, дождь хлынет. Может, всё-таки утра дождёмся?

– Дождь – то есть божье благословение, – невозмутимо ответил поп. – Намокнем – так ничего страшного. Бог терпел, и нам велел.

Я вздохнул. Представил, как буду в темноте под дождём лазать с маленьким толстым попом по мертвяцким кучам за околицей, и мне стало нехорошо. Впрочем, спорить с церковником – дело неблагодарное. Особенно когда у тебя под рубахой висит оберег от ведовства, а в полутора аршинах под землёй за варницей некромантский камень закопан. Ночью – так ночью.

– Ладно, – сказал я. – Ерофеич! Кликни Григория с Петри. Скажи – оружие пусть берут. И четверых мужиков с факелами. Поживее!

Ерофеич покосился на попа с неприязнью и потрусил за людьми.

На заборе, болтая полупрозрачными ногами, сидел отец Никодим и ехидно улыбался. «Ну что, – говорила его физиономия, – Никодим тебе не мил был? Вот тебе другой поп. Как, нравится?»

Я посмотрел на него, потом на отца Евстахия, который мирно поглаживал свою кобылку и что-то ей нашёптывал, и подумал, что вот только этого мне и не хватало.

* * *

Дождь себя ждать не заставил.

Едва мы вышли за ворота, небо лопнуло, и хлынуло так, что через минуту я промок до нитки. Вода лилась сплошной стеной, стекала по лицу, шее, за шиворот, и сюртук с рубахой, которые я только сменил после бани, мгновенно прилипли к телу, став тяжёлыми и холодными, как мокрая тряпка.

Факелы, которые несли мужики, шипели и плевались, чадили дымом и гасли один за другим, и через пять минут мы остались в темноте под ливнем посреди поля, усеянного мертвяками.

Однако даже это не умерило энтузиазма святого отца – возвращаться в деревню он даже не подумал. Я закатил глаза, выругался себе под нос и кликнул Петри.