Текст книги "Гипсовый трубач(все части в одном томе)"

Автор книги: Юрий Поляков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 80 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Глава 53
Старый козак Розенблюменко

Когда подъезжали к дому ветеранов, Андрей Львович бросил ищущий взгляд на стоянку, и сердце его, похолодев, сжалось, точно мошонка на морозе. Красного «крайслеренка» Обояровой не было.

«Вот мы и продолжили наши роскошные беседы!» – мысленно заскулил автор «Преданных объятий» и, злея, вспомнил, как грубо беспардонный Жарынин пресек его вчерашнее свидание с Натальей Павловной, такой ласковой и многообещающе доверчивой.

Кокотов повернулся к режиссеру, чтобы в отместку резко выразить ему какую-нибудь еще не сформулированную гадость, и обнаружил, что тот, подавшись вперед, внимательно разглядывает через лобовое стекло вислоусого незнакомца в украинской рубахе-вышиванке. Приезжий стоял, выкатив на балюстраду живот, и щурился на солнышко. Было ему за пятьдесят, о чем свидетельствовали седые немытые космы, какие обычно позволяют себе только бомжи да еще самый авангард творческой интеллигенции.

– Андрюха?! – вдруг завопил Жарынин, выскочил из машины и пошел на «незалежника», широко раскинув руки, точно строитель светлого будущего с советского плаката.

– От дывысь! – весело отозвался малоросс, и еле поспевая за своим животом, бросился по ступенькам вниз. – Узнал, бисов сын, старого козака Розенблюменко!

Наблюдательный писатель успел заметить на нем просторные джинсы, напоминающие шаровары, и жовто-блакитные кроссовки. Встретившись, почти столкнувшись, режиссер с незнакомцем обнялись и, радостно причитая «сколько лет – сколько зим», стали обхлопывать друг друга, проверяя, все ли части тела на месте.

– Дмитро!

– Андрюха! Ну, ты и размордел!

– А як же? Москали теперь наше сало не едят, нам больше достаеться!

Кокотов, убитый отсутствием бывшей пионерки, нехотя вылез из «Вольво» и смотрел на счастливую встречу друзей с трудно дающимся умилением.

– Андрюха, знакомься – мой соавтор Андрей Львович Кокотов, прозаик прустовской школы!

– Здоровэньки булы, тезка! – «старый козак» крепко пожал страдальцу руку.

– А это мой однокурсник Андрей Розенблюм. Мы вместе во ВГИКе учились…

– Ни-и! – посерьезнев, качнул головой поседелый малоросс. – Зараз Андрий Розенблюменко.

– А что так?

– А шо не так?

– Ты это серьезно?

– А як же? Незалежность – это тебе, Дмитро, не вареники с ливером.

– Да ты вроде и по-украински не размовлял?

– Кушать захочешь – по-туарегски заразмовляешь!

– М-да… А к нам-то зачем?

– Во-первых, приехали батьку Пасюкевича, нашего кобзаря, проведать. Зовем, зовем его на неньку Украину – не едет. Ну, ничего – прах перевезем. Во-вторых, надо забрать скамейку, на якой Довженко сидел. Предоплату год как со Львова перечислили. Беспокоятся. А главное – гроши буду просить на кино…

– У кого же?

– У вашего министра культуры.

«Странно…» – подумал Андрей Львович.

После краха «Поцелуя черного дракона» и скандального разрыва с фондом Сэроса он вымаливал у Минкульта скромный грант, чтобы написать продолжение своей нашумевшей в перестройку повести про школьников, объявивших бойкот педагогу. По замыслу, старшеклассники в конце концов примиряются с учителем и вместе разыскивают останки бойцов Красной Армии, разбросанные в чащах дальнего Подмосковья. Мыслишка подзаработать на патриотическом воспитании разболтавшейся молодежи казалась весьма заманчивой. Однако из министерства ответили, что на такие глупости денег у них нет и не будет. Собственно, этот отказ и превратил со временем перспективного прозаика Кокотова в плодовитую, как дрозофила, Аннабель Ли. А вот пьянице и развратнику Федьке Мрееву, попросившему у минкульта на издание сборника статей «Матушка п…а. Вагинальный дискурс в русской поэзии», денег дали мгновенно, не пикнув.

– Про что кино-то? – полюбопытствовал Жарынин.

– Про Конотоп! – гордо доложил Андрий. – Як мы вашу дворянскую конницу порубали да в болотах потопили! – добавил он и махнул рукой, снося кому-то с плеч голову. – Скоро юбилей. Сначала я, конечно, хотел про Голодомор снять, но, сам знаешь, жуткая конкуренция! Это ж чистый «Оскар»! Якорибский, бисов сын, перехватил…

– Пашка Якорибский?

– Павло, – поправил Андрий.

– Сомневаюсь я, что денег тебе дадут! – покачал головой режиссер.

– Ни трошки не сомневайся! – Розенблюменко снисходительно хлопнул однокашника по плечу. – Дадут! Одно дело делаем.

– Какое? – спросил писатель в надежде примкнуть к этому прибыльному предприятию.

– Боремся с проклятым имперским прошлым! Ты-то как, Дмитро, рассказывай! Ты ж после «Плавней» совсем пропал. Говорили, тебя посадили, а потом в Америку отпустили. Я весь Брайтон-Бич обшукал. Никто тебя там не бачил. А ты, чертяка, здесь! Що працюэше?

– Вот сценарий с Андреем Львовичем пишем.

– А гроши кто дает?

– Немцы.

– Нимци? – ревниво насторожился козак. – Сценарий случайно не про Холокост?

– Нет…

– А про что ж тогда?

– Про жизнь.

– И то дило! Слухай, пидемо до мене, побалакаем, выпьем горилки, закусим сальцем. Что сказал Сен-Жон Перс о сале? Не забыл?

– А як же! – засмеялся Жарынин. – Ничего не сказал, потому как онемел от восторга, когда попробовал!

– Помнишь, помнишь, чертяка! – заржал Розенблюменко и снова обнял друга. – Ты в яком нумере?

– В люксе.

– Вот, всегда вам, москалям, усе саме гарне!

Тем временем из-за куртины показался рослый парубок – тоже вислоусый и остриженный в кружок, как кузнец Вакула. Он бережно вел под руку, приноравливаясь к старческому шарканью, Пасюкевича, любимого ученика профессора Михайло Грушевского. Кобзарь был в ветхом нерусском мундире и фуражке наподобие той, что носил незабвенный Иозеф Швейк. На побитом молью рукаве можно было разглядеть выцветший шеврон с трехкоронным галицийским львом. Дед что-то рассказывал, тряся головой, а молодой сподвижник внимал ему с мемориальным благоговением.

– Микола Пержхайло. Талантище! – кивнул на парубка Розенблюменко. – Из Ужгорода. Настоящий самостийник! Он у меня в сериале молодого Мазепу играл.

– Это когда гетмана без штанов к жеребцу привязали и в чистое поле пустили? – намекая на известный исторический факт, усмехнулся Жарынин.

– То москальски враки! – грустно возразил Розенблюменко и, махнув рукой, крикнул: – Микола, поди сюды, я тут приятеля зустрив, пишли з нами – жахнемо!

– Нэ можу! Батько Пасюкевич розказуе, як вин у Карувському лиси з москалямы бывся. Ты иды, я пизнише буду… – густым драматическим басом откликнулся «молодой Мазепа».

– Ладно, хлопцы, пийшли до хаты! За встречу надо терминово выпить! – козак одной рукой обнял Жарынина, а другой – Кокотова.

– Нет-нет… – помотал головой писатель, высвобождаясь. – Мне нельзя, мне надо над сценарием думать…

– Ай, молодец! Сен-Жон Перс говорил: сценарист зачинает, а режиссер рожает!

– А дальше, дальше помнишь? – засмеялся Дмитрий Антонович.

– Или! …Если Госкино аборт не сделает.

– Правильно! Идите, Кокотов, и думайте!

Однокашники скрылись за колоннами, и автор «Кандалов страсти», который на самом деле не мог уже думать ни о чем, кроме Натальи Павловны, пошел бродить по окрестностям. Было еще светло, но солнце, краснея, неотвратимо оседало к горизонту. Деревья по-вечернему осунулись и едва роптали бронзовеющими купами. Осенние листья за спиной падали с шорохом крадущегося злоумышленника, и мнительный писатель несколько раз даже осторожно оглядывался на всякий случай. Вдоль дорожки тянулись высокие заросли поседевшего иван-чая, попадались ювелирные снопы золотарника да мелькали в осенней траве голубые звездочки цикория. Вода в прудах потемнела и остановилась, лишь иногда на середине тяжело плескалась рыба и круги добегали по глади до прибрежной осоки.

Андрей Львович вошел под сень парка, и ему показалось, будто сразу наступили сумерки. Черные колонны лип уходили вверх, поднимаясь из папоротника, похожего в лесной полутьме на стан птиц, вскинувших большие перистые крылья. Из подгнивших стволов росли, плотно сбившись, огромные желтые чешуйчатые грибы. Вдоль крапчатой асфальтовой дорожки стояли высокие, в человеческий рост, скелеты высохшего борщевика. Изредка, пробив кроны деревьев, в глаза ударял ярко-рыжий луч уходящего светила.

На тоскующего Кокотова вдруг снизошла давно забытая, оставленная там, в литературной молодости, в литобъединении «Исток», сладко-тягучая, томительная тревога. Такая же верная примета нарождающегося стиха, как тошнота при беременности. Слова, до того бесцельно блуждавшие в праздном мозгу, вдруг начали сами собой, подобно стальным опилкам под действием магнита, собираться в рифмованные комочки смысла:

 
От жизни, может быть, осталась треть…
А ведь со мной еще такого не было!
Я думал, «от разлуки умереть» —
Всего лишь безобидная гипербола…
 

Так, в творческих муках, он добрел до грота, сложенного из гладышей еще во времена железнорукого штабс-капитана. Камни давно обомшели, меж ними выбивалась травка, а наверху росла раскидистая березка. Из медной трубки, вмурованной в кладку, журча, падала в бетонный вазон скрученная струйка. Автор «Жадной нежности» подставил сложенные ладони и напился – вода оказалось отличная, с кислинкой и железистым привкусом, она даже слегка покалывала язык, будто газированная.

Прислонясь спиной к холодной и бугристой стене грота, невольник рифмы пытался сочинить концовку стихотворения, но не успел. В лесу послышались голоса, и показалась стайка знакомых насельников: вдова внебрачного сына Блока, архитектор Пустохин, дикторша Жиличкина, акын Огогоев, русская народная певица Горлова и Ящик под ручку со Златой Воскобойниковой. Шли они к источнику, неся в руках пустые пластиковые бутылки. По предписанию врача ветераны перед каждым приемом пищи пили целебную ипокренинскую воду, чем и объяснялось их изрядное здоровье, несмотря на неуклонно убывающее питание.

Угнетенное душевное состояние и творческая неудача превратили одну лишь мысль о возможной встрече с жизнецепкими пенсионерами в невыносимое страдание, и Кокотов, незаметно выскользнув из-под каменной сени, заспешил по короткой тропинке, самочинно протоптанной наискосок, в дом ветеранов. Подходя к колоннаде, он снова бросил почти безнадежный взор на стоянку, но увидал лишь многочисленное семейство Огуревичей. Закончив очередное занятие в школе «Путь к Сверхразуму», чада и домочадцы шумно грузились в микроавтобус, чтобы ехать домой – в поселок Трансгаза, где года четыре назад директор выстроил себе трехэтажный коттедж.

…В столовой писателя поджидал Ян Казимирович, и едва автор «Кентавра желаний» склонился над тарелкой, старый фельетонист предложив для приличия морской капусты, завел свою родовую сагу.

– Итак, вообразите, Андрей Львович, приезжает мой брат Станислав в революционный Петроград и сразу же, наивная провинциальная душа, выполняя наказ покойного батюшки, всех встречных и поперечных начинает расспрашивать, как пройти к товарищу Троцкому. «Бывшие» в меховых пальто от него, конечно, в ужасе шарахались. Граждане попроще посылали, кто – в Петросовет, кто – в наркомат Индел, кто – в Смольный… Большинство же вообще не знали, о ком речь, пожимая плечами. Телевизора с Интернетом еще не было! Наконец нашлись два добрых матросика с красными бантами на бушлатах, они вызвались проводить брата прямо к Троцкому, но доставили, разумеется, прямехонько на Гороховую, в ЧК. Там Стась две ночи провел на соломе в камере с двумя бородачами из «Союза русского народа» и похмельным председателем полкового комитета, растратившим казенные деньги. Черносотенцы молились и ругали жидов, погубивших Россию, а растратчик бил в железную дверь кулачищами и орал, насыщая камеру сивушным перегаром, что послал пропавшие деньги почтой лично Карлу Либкнехту на поддержку немецкого пролетариата. Ему, видимо, все-таки поверили, отдали портупею и отпустили, а бородачей вызвали с вещами, и назад они уже не вернулись.

На третий день повели на допрос и Стася. Пытал его латыш, говоривший с сильным акцентом. То ли брат отвечал невпопад, то ли следователь плохо понимал по-русски, но, когда брат в седьмой раз объяснил, что шел к Троцкому поступать на службу, латыш вынул огромный маузер и чуть его не застрелил. К счастью, в застенок вошел высокий бородатый человек, одетый в кожаную тужурку, в каких до революции щеголяли исключительно шоферы и самокатчики.

– Вот… – с трудом подбирая слова, доложил следователь. – Не сознается, что хотел товарища Троцкого убить!

– Так уж сразу и убить! – хохотнул бородатый, и его голос показался брату знакомым. – Откуда прибыли?

– Да что с ним разговаривать, товарищ Зайончковский! К стенке – и баста! – сказал дознаватель с рассудительным латышским акцентом.

– Из Красноярска…

– Ишь ты, земляк!

И тут Станислав узнал в чекисте поляка, с которым часто встречался на катке, куда и сам ходил знакомиться с хорошенькими гимназистками.

– Ежи! Это же я – Болтянский!

Тот удивился, поднес к лицу арестованного свечку и, махнув рукой, выпроводил из камеры следователя, потом сердечно обнял соплеменника. Слово за слово, спасенный брат рассказал ему, как по совету отца хотел устроиться к Троцкому на службу.

– Зачем тебе Троцкий? Иди к нам в ЧК! Знаешь, кто у нас здесь самый главный?

– Кто?

– Дзержинский.

– Да ну?!

– А заместитель у него знаешь кто?

– Кто?

– Менжинский. Все наши. Давай к нам! Мне как раз дознаватель нужен. Намучился я с этим тупым латышом, хочу его на повышение куда-нибудь отправить…

– Да я ж не умею…

– А кто умеет? В первый раз революцию делаем. Главное – иметь горячее сердце и чистые руки. Я так Дзержинскому и сказал, когда он меня в ЧК брал.

– В общем, Стась согласился. Но вы, Андрей Львович, нипочем не угадаете, кем впоследствии стал этот тупой латыш…

Однако автор «Полыньи счастья» не собирался ничего угадывать: в столовую вошла румяная Наталья Павловна и, мило щурясь, выискивала кого-то среди питающегося старческого многолюдья. Увидев Кокотова, она улыбнулась…

Глава 54
Второй брак Натальи Павловны

– Неплохое вино, – вежливо похвалила Обоярова и поставила едва пригубленный бокал на стол.

– С нежным ягодным послевкусием, – добавил Кокотов.

– Вы думаете? – она подняла на него печальные глаза.

– Так написано! – Андрей Львович ткнул пальцем в бумажку с русским разъяснением, приклеенную поверх французской этикетки.

– Да, пожалуй! – согласилась Наталья Павловна, облизнув губы. – А вы пили когда-нибудь гаражное вино?

– Гаражное? Нет, но слышал…

– Если все сложится удачно, мы с вами будем когда-нибудь сидеть на берегу моря и пить настоящее гаражное вино. Я вам не говорила, у нас с мужем две виллы – в Созополе и Симеизе. Одна достанется мне. Я вас обязательно приглашу, будем ночью купаться в море. Я люблю – обнаженной… Но вы можете в плавках. А знаете, о чем я сейчас подумала?

– О чем? – рассеянно уточнил автор «Беса наготы», снимая мысленно плавки.

– О том, что на обложки книги тоже надо нашлепывать такие стакеры, как на вино. Покупая книгу, необходимо знать, какое будет от нее послевкусие. Может, от этого послевкусия потом жить не захочется! Зачем тогда читать? Правда?

– Скорее уж тогда последумие или послечувствие… – весело отозвался Кокотов, мечтая, как будет плавать с голой Обояровой в искрящейся ночной воде.

– Хорошие слова! Особенно – «послечувствие». Сами придумали?

– Сам.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас!

– Мне так с вами интересно! – воскликнула она, оживляясь. – У вас сегодня хорошее настроение.

– Я удачно сходил к врачу. А вы почему такая грустная?

– А я неудачно сходила к адвокату.

– Расскажите! – Андрей Львович участливо накрыл ее руку ладонью. – Что с вами происходит, почему вы разводитесь?

– Чтобы понять, почему я рассталась с Лапузиным, надо рассказать о моем втором браке…

– Расскажите!

– Хорошо. Слушайте! Моим вторым супругом был…

– А я знаю!

– Ну и кто?

– Очень красивый мужчина.

– Ох вы и злопамятный!

– Так из-за чего вы расстались со вторым мужем? Разлюбили?

– Разлюбить нежно и незаметно, как гаснет тихий северный день, это же счастье! Нет, Андрей Львович, все гораздо проще: я его никогда не любила, я просто подарила ему себя.

– Зачем?

– Как вам сказать… Вадик был красив, молод, но главное его достоинство заключалось в том, что он страстно меня любил. Безумно! Жениться на мне стало смыслом его жизни. Он делал мне предложение раз в неделю, и, получив отказ, плакал, честное слово! А я в то время потеряла смысл жизни. Шпионки из меня, как вы знаете, не вышло. Муж предал. А переводить на английский весь этот перестроечный бред про общечеловеческие ценности было мерзко. Все-таки мой дед брал Перекоп.

– Тот, что купил вам квартиру?

– Нет, это другой дедушка, который работал сначала с Вавиловым, а потом с Лысенко. А тот, который Перекоп брал, дослужился до комкора и умер в Свирьлаге от туберкулеза.

– За что?

– За верность Сталину.

– А разве за это сажали?

– Еще как! Сколько сталинистов Ягода с Гамарником сгубили – страшное дело! И вот однажды я проснулась ночью и решила подарить свою никчемную жизнь тому, кому она нужна. В этом был хоть какой-то смысл. Когда, дождавшись еженедельного предложения руки и сердца, я вдруг согласилась, Вадик потерял от радости сознание.

– Наверное, вы имеете в виду – голову? – недоверчиво уточнил Кокотов.

– Нет, именно сознание. Он упал и расшиб затылок. Даже «скорую» вызывали. Что вы так на меня смотрите? Не верите?

– Нет, почему же…

– Не верите, я вижу! Вадик тоже долго не верил своему счастью. Это было так забавно!

– Что именно?

– Ну, например… Я говорила, что он из Свердловска?

– Нет. Значит, снова иногородний? – с неуместной ревностью заметил писатель.

– Увы, провинциалы – слабость москвичек из хороших семей. Так вот, переехав ко мне, Вадик обвешал всю квартиру моими фотографиями: Наташа смеющаяся, Наташа грустящая, Наташа задумчивая, Наташа сердитая, Наташа мечтающая… Даже в туалете висели снимки. Утром, проснувшись, я сразу натыкалась на его взгляд, полный нездешнего восторга. Если Вадик убегал на съемку, то оставлял записку с разными нежностями. В постели он был деликатен и осторожен, как начинающий сапер. Знаете, после моего бешеного каратиста-кокаиниста это забавляло: трогательно и смешно… Господи, ну зачем я вам все это рассказываю, зачем? – Наталья Павловна рывком освободила руку из-под кокотовской ладони.

– Но ведь вам хочется мне это рассказать!

– Да, почему-то хочется. Знаете, почти сразу после свадьбы я под любым предлогом отлынивала от физиологии. Вадик относился к моим отговоркам, капризам, усталостям с благоговейным пониманием, нисколько не обижаясь и не настаивая. У него была связь с лаборанткой Нелли, очень милой девушкой из Реутова. Меня это устраивало. Понимаете?

– Не понимаю! – признался автор «Заблудившихся в алькове».

– Как же вам объяснить? Я убедила себя в том, что после Дэна жажда плоти утолена навсегда и оставшуюся жизнь я проведу как монашка. Вы читали в детстве «Голову профессора Доуэля»?

– Читал. В шестом классе, кажется…

– Вы хорошо помните эту книгу?

– Вроде бы… Доуэль занимался трансплантацией: брал у больных головы и пришивал к здоровым телам…

– Правильно! А пока не было донорского тела, голова жила на подставке – к ней тянулись специальные кровеносные и кислородные трубочки…

– А потом завистливый ассистент решил присвоить славу профессора, – подхватил писатель, – усыпил, отрезал голову – и Доуэль очнулся без тела, на подставке с трубочками. Так, кажется?

– Примерно. Знаете, когда я увидела вас с ней у гипсового трубача, а потом плакала в стогу. – Бывшая пионерка неловко взглянула на Кокотова. – И я впервые подумала, как замечательно быть головой профессора Доуэля и никогда больше не испытывать постыдного зова плоти, не зависеть от мужской взаимности… Просто мыслить и жить! Рядом с Вадиком я ощутила себя именно такой головой без требовательного тела. И все бы ничего, но он оказался патологически жадным! Он даже кошелек вынимал из кармана с такой мукой на лице, словно отрезал от себя кусок мяса, чтобы скормить прожорливой птице. А я зарабатывала, между прочим, больше, и деньги клала в супницу… Вообразите, Андрей Львович, он открывал крышку, пересчитывал и добавлял ровно столько же – копейка в копейку! Если я покупала себе мороженое, Вадик тут же отбирал у меня и откусывал ровно половину…

– И это любовь? – громко оскорбился писатель, начав змеиное движение к колену бывшей пионерки.

– Ох, Андрюша, у любви, как у всякого недуга, столько странных и уродливых разновидностей! Когда подруги шепчутся со мной про свою личную жизнь, мне кажется, я попадаю в кунсткамеру с заспиртованными монстриками. В чистом виде любовь встречается так редко, что об этом потом помнят веками, как про Петра и Февронию…

– Ну, это вы преувеличиваете! – отозвался автор «Кандалов страсти», ощутивший от слова «Андрюша» счастливый озноб между лопатками.

– Возможно… С Вадиком я бы, конечно, скоро рассталась, ушла бы к хорошему, доброму, нетребовательному мужчине. Но я встретила женщину, поэтому наш брак растянулся на годы…

– Женщину?

– Да. Флер. На Новый год мы собрались в Суздаль на международную журналистскую тусовку, но мужа неожиданно отправили с правительственной делегацией в Германию – фотографировать Горбачева и Коля. Как вы считаете, Горбачев предатель или просто дурак?

– Не думал об этом… – аккуратно ушел от ответа бывший вожатый.

– Наверное, все-таки дурак. Предатель хотя бы понимает, что делает, и уже поэтому не способен принести стране столько вреда, сколько дурак. Так сказал мой дедушка перед смертью. В общем, я поехала в Суздаль без Вадика. Поскольку номер забронировали на двоих, мне подселили журналистку из «Пари-матч». Флер была худенькая, коротко стриженная, похожая на задумчивого подростка, да и одевалась как мальчик. Мы с ней подружились, болтали по-английски, она смотрела на меня круглыми от восхищения глазами и повторяла: «Натали, вы так похожи на Настасью Филипповну!» И знаете, я была польщена! Почему-то дамы, особенно порядочные, счастливы, когда их сравнивают с ненормальной потаскухой Барашковой.

– С кем?

– Барашкова – фамилия Настасьи Филипповны. А вы разве не знали?

– Знал, конечно, просто не расслышал… А еще женщинам нравится, если их сравнивают с Клавдией Шоша…

– Верно! Откуда вы знаете?

– Знаю, – мудро потупился Кокотов и продолжил змеиное движение к колену бывшей пионерки.

– Я почти сразу поняла, что нравлюсь Флер как женщина, – тихо сказала Обоярова, останавливая его руку. – Если кто-то из мужиков-журналистов начинал ухлестывать за мной, она хмурилась и кусала в раздражении губы. Сначала я хотела уехать в Москву. Как говорила моя бабушка: от греха подальше. Но разве можно быть благоразумной, если тебя сравнивают с Настасьей Филипповной? Хитрюшка Флер! Но я решила ее перехитрить – поиграть, подпустить поближе, а потом все обратить в шутку. Я снова вообразила себя шпионкой, которой поручили завербовать хорошенькую французскую лесбиянку. Я была совершенно спокойна за себя. Что может случиться с головой профессора Доуэля? О, как я ошиблась! Оказывается, чувственность лишь затаилась во мне и тихо готовилась к возмездию, к рысьему прыжку. И прыгнула… Налейте мне вина! – попросила Наталья Павловна.

Некоторое время она смотрела на темно-рубиновое, как венозная кровь, бордо, потом сделала глоток и сказала задумчиво:

– Вы знаете, как целуются женщины? Ах да – конечно знаете, но не цените, потому что не знаете, как целуются мужчины.

– А как целуются мужчины? – поинтересовался Кокотов с неловкой иронией.

– Как бормашины.

– Неужели все?

– Некоторые вообще не целуются. Только нацеловавшись с мужчинами, можно по-настоящему оценить женский поцелуй. Помните у Цветаевой, в посвящении Софье Парнок: «Рот невинен и распущен, как чудовищный цветок!»

– Да-да припоминаю…

– В новогоднюю ночь мы с Флер под звон курантов выпили много шампанского, стали озорничать, дурачиться и… завербовали друг друга на четыре года. Она рассказала: у нее был муж, Клод. Тоже журналист. Безумная любовь. Но он ее бросил ради богатой студентки из Сорбонны. Флер сошла с ума, хотела покончить собой, лежала в клинике и там познакомилась с художницей Аннет, лечившейся от наркомании. Новая подруга с постепенной нежностью убедила ее в том, что женщины вполне могут обходиться без волосатых обезьян, именуемых в просторечье «мужчинами». Ничего, что я так?

– Ничего-ничего…

Рассказ Обояровой будил в Андрее Львовиче странные чувства, словно бы он одетый забрел на пляж нудистов и теперь колеблется: уйти поскорей прочь или немедленно раздеться самому?

– …Выписавшись из больницы, Флер и Аннет несколько лет счастливо жили вместе, но потом художница снова села на иглу и умерла от передозы. Флер каждый день ходила к ней на могилу и поклялась больше никогда не привязываться ни сердцем, ни телом – ни к мужчине, ни к женщине. Понимаете? Она, как и я, решила стать головой профессора Доуэля! Друзья, видя ее состояние, выхлопотали место в московской редакции «Пари-матч», подальше от горькой кладбищенской земляники. И мы встретились в Суздале. Две головы профессора Доуэля. Ведь правда, это рок?

– Безусловно! – подтвердил писатель, представив себе в супружеской постели два юных женских тела с бородатыми головами.

– …Пока Флер работала в Москве, мы виделись каждый день, сидели в кафе, бродили по подмосковным усадьбам, иногда я оставалась у нее…

– А Вадик? – Кокотов ощутил мужскую солидарность с жадным фотографом, которого Наталья Павловна оснастила столь затейливыми гендерными рогами.

– Вадик? Я говорила ему: ночую у мамы. Пришлось объяснить, что мы с ним окончательно переросли физиологию, потому наш брак теперь нерушим и вечен. Это его вполне устраивало, ведь у него была Нелли из Реутова. Когда Флер приходила к нам в гости, он торопился оставить нас наедине…

– Неужели он ни о чем не догадывался? – изумился автор «Преданных объятий», но вспомнил: когда к вероломной Веронике забегали однокурсницы, он тоже всегда норовил куда-нибудь смыться.

– Нет, не догадывался! Вадик понимал, как мне с ним скучно, и радовался, что у меня появилась отдушина. А вообще-то мужья обычно переоценивают свою роль в жизни жен, и главное, их в этом не разубеждать. Так советовала моя мама. Но потом у Флер закончился контракт. Боже, как она рыдала в аэропорту, когда мы ее провожали! Даже Вадик немого удивился, но я объяснила, что несчастная журналистка оставляет в России любимого человека. Заметьте, не соврала! И он тоже кинулся ее успокаивать: у мужчин в мозгах одностороннее движение. Ну, не хмурьтесь, Андрюша, не у вас! Вы же писатель!

– А я и не хмурюсь! – отозвался он, слегка потрясенный.

– Нет, хмуритесь. Я вижу! Полюбите нас черненькими – беленькими нас всякий полюбит! В общем, Флер уехала домой, но мы почти каждый день говорили с ней по телефону. Потом она несколько раз покупала путевки и прилетала в Москву, а я – в Париж. Начальник отдела был в меня влюблен и безропотно выписывал командировки. Флер снимала милую квартирку без кухни в Латинском квартале, и наша кровать с видом на Сену занимала почти всю комнату. А может быть, и почти весь мир… Флер была на седьмом небе и повезла меня в Ним, знакомить со своими родителями. Вы бывали в Ниме?

– Не приходилось… – ответил Андрей Львович, дважды в жизни выезжавший за рубеж: один раз с делегацией детских писателей в Болгарию, а второй – с Вероникой, сразу после свадьбы, в Анталью, где юркие турки всех молодых русских женщин, в особенности блондинок, зовут Наташами.

– Роскошный город! Море, римские развалины, магазины… Ее родители оказались потомственными парикмахерами и владели сетью салонов. На фронтоне их дома, построенного еще в семнадцатом веке, красовались расческа, ножницы и завитой парик. Ее отец, мсье Лоран, уверял, что именно его предок послужил прототипом Фигаро, а в Севилью Бомарше перенес действие из политической осторожности…

– И что родители? – мрачно поинтересовался писатель, уязвленный своей географической убогостью. – Они тоже ни о чем не догадались?

– Ну что вы! Они все знали про Аннет, очень жалели дочь, потерявшую любимую, и обрадовались, когда у нее появилась новая подруга. Вообще я им понравилась, особенно мсье Лорану. Это он посоветовал мне короткие стрижки, раньше я носила длинные волосы. Вместе с родителями за долгими семейными обедами (французы едят часами!) мы обсуждали, кого бы нам с Флер удочерить или усыновить. Тогда были в моде сироты с Мадагаскара. Потом мы вернулись в Париж, я подумывала о поступлении в Сорбонну, а она уговорила одного голубого журналиста фиктивно на мне жениться, чтобы оформить французское гражданство. Это теперь у них там кругом однополые браки, а тогда – ни-ни… Но однажды я проснулась ночью в нашей кровати с видом на Сену, посмотрела на Флер, чуть похрапывавшую во сне, и поняла…

– Что?

– Я с ужасающей отчетливостью поняла: все это неправильно и бессмысленно, все это – затянувшаяся детская игра, вроде пирожков из мокрого песка. Но только их лепят и угощают ими друг друга не девочки, а две взрослые женщины, лежащие в широкой супружеской постели. Одну бросил муж, и она обиделась на всех мужчин. А другая чудит в ненормальном, подарочном браке. И все это надо немедленно заканчивать! Наутро я сообщила Флер, что еду в Москву разводиться, а потом вернусь к ней навсегда. Она пообещала к моему приезду подыскать другую квартиру – побольше, с детской комнатой, и даже купить гидроматрас. В те времена – последний писк! А еще она сказала, что хочет умереть со мной в один день. Если люди не хотят умереть в один день, то и жить, конечно, вместе не стоит. Правда же, Андрюша?

– Правда, – кивнул Кокотов и вообразил, как его и Наталью Павловну под истошные звуки духовой меди хоронят в дорогом двуспальном гробу.

– Я приехала в Москву и затаилась, оборвав с Флер все связи. Она пыталась до меня дозвониться, отбивала телеграммы, заваливала письмами, подсылала ко мне знакомых, и все это с одним лишь вопросом: «Натали, что случилось?». Мадам Лоран, обеспокоенная судьбой дочери, дозвонилась до моей мамы, чтобы узнать, почему я веду себя хуже, чем Настасья Филипповна? Но поскольку мама французского не учила, а мадам Лоран, как и положено гордой галлке, презирала английский, они друг друга не поняли. Мама вообразила, будто я заняла у Флер деньги, и страшно меня бранила. Наконец в очередной раз ко мне примчался Сирил, ее сменщик из «Пари-матч» и, коверкая от волнения слова, закричал, что если я «не открикнусь», Флер «закончит собой». Я «открикнулась», передала через Сирила, уезжавшего в отпуск, короткое письмо, в котором, клялась в вечной любви, но намекнула, что на самом деле работаю тайным агентом КГБ под крышей АПН… Мне было приказано завербовать Флер, но я отказалась и теперь стала навек «невыездной». Более того – за мной по пятам ходят громилы из «отдела убийства инакомыслящих». И знаете, Андрей Львович, сработало!