Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 07"

Автор книги: Юрий Кунов

Соавторы: Журнал «Искатель»,Ольга Моисеева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Уверена, что нашелся бы рано или поздно другой повод. С кофе разобрались, – сказала Рыбакова, ставя пустую чашку на блюдце. – Теперь можно продолжить наши исследования в области искусства. Между прочим, Ярослав, не помните, где вы находились в момент гибели Квасовой?

– В момент гибели? Когда это случилось?

– Скорее всего, в понедельник вечером. Тридцатого мая.

– Точнее можно.

– Около десяти часов вечера.

– Насколько около?

– Вообще, Посохина интересует промежуток между семью часами вечера и одиннадцатью часами вечера.

– С восемнадцати тридцати до двадцати тридцати я работал на пленэре. На самом конце старого пляжа. Там, где Серебрянка в Лигань впадает. Писал вон тот этюд, что висит справа. Домой вернулся примерно без десяти минут девять. В девять мы с мамой обычно пьем чай и смотрим новости. Потом я включаю компьютер и читаю газеты. Или отвечаю на письма заказчиков.

– Так, получается, вы видели в тот вечер Квасову на пляже?! Она же была там в это время.

– Не видел я ее! Я собрал этюдник и по тропинке вдоль Серебрянки пошел домой. По пляжу я не проходил. Я шел через рощу. Если она в это время была на пляже и там купалась или еще что-либо делала, то сквозь деревья я никак не мог ее увидеть. Я в тот вечер видел только Алексея Смазнева. Когда я вышел на дорогу, заметил его впереди метрах в двадцати от меня. Он, наверное, с рыбалки возвращался: в руках у него были удочки, ведро и небольшая хозяйственная сумка. Я не стал его догонять. Подумал, что если он подшофэ, то от него потом не отвяжешься.

– А не помните, паслись ли в это время на лугу возле рощи телята Ивана Дронова? Или их уже там не было?

– Да, кажется, паслись. Да, паслись! Я только не могу сказать, чьи это были телята. Может и Дронова.

– Описать сможете?

– Попробую. Там был один бычок и, наверное, две телочки. Бычок, как обычно люди говорят, коричневый, с белой звездочкой на лбу и белыми бабками. Красивый бычок. На шее у него что-то типа ошейника было. Телочки более светлой масти, охристые. С белыми, довольно крупными пятнами. У одной из них задняя правая нога – мне это почему-то сильно в глаза бросилось – вся белая.

– Да, это были телята Ивана Дронова. Ему принадлежат.

Глава 23

– Можно? Здравствуйте. В дежурке сказали, что мне сюда.

– Алексей, спасибо, что пришли! – поблагодарил Посохин несмело вошедшего в его кабинет Смазнева. – Рад вас видеть. Не думайте, что мы вас в чем-то подозреваем. Можете спать спокойно. Есть свидетель, который видел, как вы тридцатого мая возвращались с пляжа примерно в двадцать сорок пять. И есть свидетель показавший, что в это время Квасова еще была жива.

– Спрашивайте, что вы там хотели, – сказал Смазнев, стоя возле дверей и глядя себе под ноги, словно нашкодивший мальчишка. Он был свежевыбрит, причесан волосок к волоску, а его туфли были начищены до блеска.

– Да вы присаживайтесь, – как можно сердечнее сказал Посохин. Надо было подбодрить свидетеля – страх мешает выуживать из памяти мелкие детали, а именно они зачастую выводят на верный след.

– Спасибо. Я постаю.

– Садитесь, садитесь. Я вас прошу. Нам удобнее будет разговаривать.

Смазнев сделал несколько осторожных шагов и, присев на край стула, положил руки на колени.

Майор немного помолчал, присматриваясь к сидевшему напротив него мужчине. Несмотря на зажатость, Смазнев не производил впечатления человека малодушного. Конечно, он не выглядел отчаянным смельчаком, но на поступок, скорее всего, был способен.

«Разговор пойдет веселее, если откровенно дать понять, что я нуждаюсь в его помощи, – решил Посохин. – Он, кажется, не из тех, кто считает, что самая правильная жизненная позиция – это ни во что не вмешиваться».

– Алексей, у меня вот какая к вам просьба: постарайтесь вспомнить тот вечер, когда вы видели в последний раз Квасову. С подробностями. Ну, насколько возможно.

– С какого момента?

– Давайте по порядку. Когда вы пришли на пляж, там кто-нибудь был? – Посохин снял с подаренной ему дочерью на 23 февраля шариковой ручки колпачок. Виктория уродилась явно не в маму, поскольку уже с детсадовского возраста все ее подношения родным носили чисто утилитарный характер. – И время скажите, когда вы там оказались.

– Из дома я вышел полвосьмого. Может, чуть раньше. Значит, на пляже я был уже минут через десять. Когда к пристани подходил, видел Сенину из нашего переулка. Поздоровались, немного поговорили. Когда лодку отвязывал, не видел никого.

– Вы отправились на рыбалку, но примерно через час вернулись. Так?

– Так. Клевало слабо. И мелочь в основном. Что зря сидеть? В общем, причалил я, вытащил лодку на берег, примкнул к дереву. Взял ведро, удочки. Потом услышал смех. Женский. Я подошел поближе к кустам и посмотрел через ветки. Там, на поляне, были Квасова, Карманов и Табанин. Еще одного мужика я не разглядел.

– Это точно был мужик? Вы же говорите, что не разглядели его.

– Не разглядел. Но бабы в черных мужских туфлях не ходят. Я его ноги видел.

– Ноги большие?

– Чего?

– Какой размер обуви у него был? Хотя бы примерно.

– Размер? Я особо не приглядывался. Ну, наверное, как мой. Не меньше. Скорее, даже больше. Точно больше. Большой размер.

– У вас какой?

– Сорок второй.

– Значит, у него был как минимум сорок четвертый. Так?

– Скорее всего.

– Еще что можете о нем сказать? Одежда, рост.

– Одет он был во что-то темное. Точнее не скажу. Рост? Высокий. Мне как-то так показалось. Хотя он сидел.

– Голос его не слышали?

– Нет.

– Как они сидели?

– Квасова стояла. В руке у нее был пластиковый стаканчик. А остальные сидели. Тот, кого я не разглядел, сидел справа. Карманов в центре, а Табанин слева. Посередине на траве что-то у них было постелено, и стояла бутылка водки и еще стаканчики. Жратва еще какая-то, кажется, там лежала у них. Колбасой копченой пахло сильно.

– Квасова одета была?

– Да, одетая. Халат на ней был махровый. Короткий такой, с поясом.

– Какого цвета?

– Белый.

– Угу. Вещи Квасовой мы нашли. На ней действительно в тот вечер был белый халат. Что произошло потом?

– Я вернулся к лодке, сполоснул сапоги и пошел домой.

– Через пляж?

– Нет, через рощу. Если бы я пошел через пляж, они бы меня увидели.

– А вы этого не хотели?

– Нет.

– Я понимаю. По пути никого не встретили?

– Нет. Не видел никого. А! – встрепенулся Смазнев. – Только сейчас вспомнил. Не знаю, нужно вам это или нет…

– Говорите, говорите. Каждая мелочь важна.

– Там дальше, когда я пошел через рощу, в кустах велик заметил спрятанный. Наверное, того мужика третьего. Я никогда не видел, чтобы Карманов или Васька на велосипеде ездили.

– Что за велик?

– Черный, с фарой. Советский еще, кое-где покарябанный слегка. С багажником. «Ласточка». На раме впереди значок такой.

– Место, где велосипед видели, сможете показать?

– Без проблем.

– Не помните, в тот вечер на лужке возле пляжа скотина паслась какая-нибудь?

– Да. Ваньки Дрына две телки и бычок.

– Спасибо, Алексей! Мы вас потом еще вызовем, если следователю понадобитесь, хорошо?

– Ладно, чего уж. Надо так надо.

– Посмотрите, все ли верно я записал? – Посохин развернул лежавший на столе лист бумаги и подвинул его Смазневу.

Алексей поднялся со стула и, чуть наклонившись, стал читать, водя головой слева направо.

– Все правильно.

Смазнев вопросительно посмотрел на майора.

– Спасибо за помощь. До свидания! – Посохин встал и протянул мужчине руку.

Алексей осторожно ее пожал и улыбнулся.

– А Зинка мне уже сумку собрала. Я ее у дежурного оставил. Моя даже поплакала, когда я к вам отправился. Умеют же бабы из мухи слона делать.

Смазнев вышел из кабинета.

Майор достал из верхнего ящика стола мобильный телефон и набрал номер.

– Жарких, вы там с кражей скутера еще не закончили?.. Ладно, закругляйся. Пусть этим делом Кукушкин самостоятельно занимается. Хватит его нянчить. А ты найди шофера такси. Фамилию помнишь?.. Да. Узнай во сколько он забрал Карманова и его дружка из дома, когда привез в кафе и когда отвез домой. Спроси, в каком состоянии они были, о чем говорили. Давай в темпе. Потом заедешь к Смазневым, возьмешь Алексея и на старый пляж смотаешься. Хорошенько осмотри то место, где он велик видел. Может, чего найдешь… Какой, какой! Он тебе расскажет какой. Если буду нужен, я в «Магистрали».

Владельцем придорожного кафе «Магистраль» был Карен Маратович Манукян, поселившийся в Бирючинске в конце восьмидесятых. Начинал он свою предпринимательскую деятельность с крошечной сапожной мастерской, а несколько лет назад купил разорившийся магазинчик и переоборудовал его в шашлычную.

Новому заведению Карен Маратович дал броское название «Магистраль», поскольку его трудовая биография начиналась на строительстве БАМа. То время он считал самым счастливым в своей жизни. Там, на стройке, он познакомился со своей будущей женой и приобрел верных друзей.

– А как надо было назвать? «У дяди Карена»? – спрашивал Манукян проезжающих, когда те интересовались, почему его кафе носит столь необычное для здешних мест название. – Я не такой самолюбивый. Или, может, «Ереван»? Я этот великий город только издалека видел, а с его мэром даже знаком не был. Мне Байкало-Амурская Магистраль закалку дала. Человеком сделала. Я же в двадцать лет полным бараном был. Слово «магистраль» для меня как отблеск путеводной звезды. Пусть оно теперь всем на крыше моего ресторана светит! И пусть ко мне на огонек все хорошие люди съезжаются и с аппетитом кушают!

У Посохина с хозяином «Магистрали» были добрые отношения. В отличие от большинства местных бизнесменов Карен Маратович чтил не только уголовный, но и административный кодекс.

– Здравствуй, Паша! Как поживаешь, дорогой? – Манукян двумя руками пожал широкую ладонь Посохина.

– Служим, Карен Маратович.

– Сколько раз тебя просил, не надо отчества. Я же старше тебя всего на десять лет! Или пусть даже чуть-чуть больше.

– Хорошо, хорошо.

– Ты только обещаешь! Пройдет месяц, и ты опять начнешь меня Маратовичем крестить. Поешь, дорогой?

– Ты же денег не возьмешь, а про меня опять слухи пойдут, что я продался хозяину шашлычной.

– Не называй мое заведение шашлычной! Это маленький армянский ресторан! Кристина! – позвал Манукян младшую дочь, которая помогала отцу на кухне.

– Карен, я к тебе по делу.

– Что такое?

– К тебе на прошлой неделе в понедельник некто Карманов не заходил?

– Ай, знаю этого заносчивого барана! Заходил. С ним еще один баран был. Приехали пьяные, петь начали некультурные песни. У меня не шалман! А что, жаловались?

К столику подошла Кристина. Посохин никак не мог понять, как ей удается на протяжении всего рабочего дня сохранять в первозданной чистоте белую поварскую курточку. Его жена во время готовки умудрялась не только сама перемазаться, но и кухню от пола до потолка выпачкать.

Когда дочка станет постарше, подумал Посохин, надо будет попросить Кристину взять ее к себе в ученицы. Такой опыт пойдет Виктории на пользу. Майор считал, что женщина должна быть аккуратной во всем. Правда, это свое убеждение он при жене предпочитал вслух не высказывать. Маришку оно приводило в бешенство.

Кристина обращалась к Посохину в присутствии отца или других людей только на «вы». Майор сам ее об этом попросил, после того как девушке исполнилось четырнадцать и он заметил, какие взгляды она бросает на него украдкой. Сейчас Кристине шел уже двадцать второй год. Но уговор она соблюдала по-прежнему.

– Здравствуйте, Павел! Рада вас видеть, – сказала Кристина, доставая из кармана блокнотик и ручку. – Да, папа, я слушаю.

– Может, все-таки покушаешь?

Манукян посмотрел на майора таким умоляющим взором, что тот согласился.

– Кристиночка, на твой выбор, но только половину вашей стандартной порции, – попросил Посохин. – А то я уже не самые высокие заборы с трудом преодолеваю.

– Хорошо. Папа, я пойду?

– Иди, милая.

Девушка поспешила на кухню.

– Плохо кушает, – сказал Карен, глядя вслед дочери. – Как тарань сушеная стала. Что муж ласкать будет? На что смотреть? – Он на секунду задумался. – О чем мы с тобой до этого говорили? Да, вспомнил. Так что, на меня жалоба в полицию от этих двух баранов поступила?

– Нет, никто на тебя не жаловался. Не помнишь, во сколько они к тебе явились?

– Эти два зомби? Сейчас. Время было девять-десять. Так примерно. Ближе к между. Да, где-то так было.

– Точнее не вспомнишь?

– Извини, не получится. Народ был – крутился.

– А уехали когда?

– Уехали? Поздно уехали. Почти в три часа уехали. С гулящими девчонками. Позор на голову их родителям!

– Ясно. И с кем?

– Знаю обеих. Одна – Снежана, вторая – Ксения. Обрисовать?

– Понял о ком ты. Спасибо.

– А что этот Карманов натворил?

– Пока ничего существенного, но думаю рано или поздно натворит. Вернее, вляпается.

– Правильно сказал! Баран обязательно вляпается.

Глава 24

На стоянке возле здания автовокзала были припаркованы четыре машины. Из них три имели опознавательные знаки такси.

Жарких достал телефон и сверил с записью в органайзере номер красной «пятерки», что стояла в ряду автомобилей крайней справа.

Он не ошибся. Машина принадлежала Александру Владимировичу Донцову, который отвозил вечером тридцатого мая в кафе «Магистраль» Карманова с Табаниным. Водителя в салоне «пятерки» не было.

Жарких подошел к старенькому белому «Форду» с шашечками на борту. Передние дверцы таксомотора были приоткрыты, а его водитель курил, поставив одну ногу на асфальт.

– Привет! А где Санек?

– Кто? – вяло спросил таксист.

– Мне Донцов нужен.

– За мороженым пошел. Сейчас будет… Если, конечно, ему с продавщицами потрындеть не захочется. Тогда он там надолго зависнет. А тебе куда ехать?

– Я по делу. Хотел поговорить с ним.

– А-а… Ну подожди тогда.

В дверях ближайшего торгового павильона появился загорелый стриженый «под ноль» парень в черной рубашке и светло-серых бермудах, с двумя вафельными стаканчиками мороженого в руках.

– Вон он идет, – процедил таксист, указывая на него зажатой между пальцами сигаретой. – Что-то он быстро сегодня. Наверное, у Машки критические дни начались и она не на романтической волне…

Когда Донцов подошел к машинам, водитель «Форда» бросил сигарету на асфальт и, протянув руку за мороженым, сказал:

– Это к тебе. По делу, говорит.

– Да?

Донцов отдал приятелю мороженое и повернулся лицом к Жарких. У парня радужка была словно малахитовая. Старший лейтенант впервые в своей жизни встретил зеленоглазого представителя мужского пола.

– Здорово! Чего хотел? – жизнерадостно спросил Донцов.

– Старший лейтенант Жарких. Уголовный розыск. Кое-что надо у вас выяснить.

Жарких решил держать с парнем дистанцию, хотя, скорее всего, они были с ним одногодками. Он сразу понял, что Донцов – один из тех людей, кто после мимолетного обмена парой фраз начинают считать своего собеседника как минимум старым приятелем. Старший лейтенант не хотел, чтобы после этого разговора Донцов мог на чистом глазу поведать какому-нибудь остановившему его такси сотруднику ГИБДД о своей давней дружбе с Серегой Жарких из уголовного розыска.

Парень перестал улыбаться, но его тон не стал менее оптимистичным.

– Да? А что случилось?

– Ничего страшного, Александр Владимирович. Давайте отойдем.

– Ага, пойдемте ко мне в машину. Мороженого хотите?

– Нет. Не люблю сладкого.

– А я от мороженого тащусь. Особенно от шоколадного.

Они подошли к «пятерке» и Донцов, открыв замок, забрался в машину и поднял защелку на правой дверце.

– Так что случилось? – спросил он снова, когда Жарких сел с ним рядом.

– Вы гражданина Карманова знаете?

– Аркадия? Знаю. Он мой лучший клиент. Клевый мужик! С ним что-нибудь?

Донцов вопросительно посмотрел на полицейского.

– А Табанина знаете? Вы ешьте, а то ваш пломбир растает, – сказал Жарких и указал пальцем на мороженое.

– Табанина? Так он друг Аркадия. – Таксист осторожно откусил кусочек от вафельного стаканчика. – Классно поет, между прочим… Он однажды какого-то солиста из Москвы в караоке сделал. Я сам видел!

– Рад за него. Вы день тридцатого мая помните? Был понедельник и Карманов вызвал вас к себе домой.

– Сейчас, – Донцов перестал жевать и задумался. – Да, было такое тридцатого. А что?

– Время можете вспомнить?

– Так у диспетчера можно узнать! У нас фирма приличная. Как говорится, даже кулер есть, – расплылся в улыбке таксист.

– Мы узнали. Вы лично помните, когда приехали к нему в тот день?

– Вечер уже был. Темнело слегка. Часов… Сейчас… Где-то было начало десятого.

– Можно точнее.

– Можно. … Минут десять-пятнадцать, не больше. В крайнем случае, двадцать.

– А в каком они были состоянии?

– В хорошем! – Донцов засмеялся. – Граммов по двести пятьдесят точно накатили.

– А как себя вели?

– Да как обычно. Аркадий над Васюном все время прикалывался. Он Табанина так зовет – Васюн. И еще как-то… Ва… Ва… си… сулий. Точняк! Васисулий, ты меня шокируешь своей простотой.

Изобразив Карманова, как понял Жарких, таксист хихикнул. Старший лейтенант его веселого настроя не поддержал.

– Вы их сразу в «Магистраль» отвезли? Никуда не заезжали?

– Нет! Как только Аркадий переоделся, мы так прямиком и рванули в кабак.

– А что, одежда Карманова была выпачкана чем-нибудь? С какой стати он стал переодеваться?

– Да нет! Борисыч у нас чистюля. Просто он треники с футболкой снял и надел брюки и белую рубашку. Он всегда так одевается, когда в кабак едет. И еще цветной платок на шею. Хипстер.

– Когда вы их оттуда забрали?

– В третьем часу ночи. Но забирал я их уже с девчонками.

– Мы знаем, – многозначительно подчеркнул Жарких. – Сколько их было?

– Карманов, когда девчонок снимает, то всегда двоих берет.

– Себе и Табанину?

– Не-е… С Васюном он мочалками не делится.

– Зачем ему тогда две? Сексуальный гигант, что ли?

– Какой там гигант! Я сам ему несколько раз таблетки для стояка привозил.

– Я понял, у деда мания величия. Значит, из «Магистрали» вы отвезли всех к Карманову домой?

– Не, не! Сначала мы забросили домой Табанина. Он на Мира живет. А потом я отвез Карманова и девчонок. Высадил я их, когда уже около трех ночи было.

– Девчонок вы не ждали?

– Нет! Я их никогда не развожу ночью. Карманов меня на следующий день где-то к обеду вызывает, и я их тогда отвожу, куда скажут.

– Что за девчонки были у него той ночью?

– А, потертые уже! Лет с тринадцати этим делом занимаются. Но веселые и без понтов. Снежанка и Ксюха. Я покажу их, если надо.

– Знаем обеих. Пока все. Спасибо за помощь.

– Так чего случилось?!

– Ничего серьезного. Просто ваши клиенты у нас свидетелями по одному делу проходят. Смотрите, Александр Владимирович, сейчас у вас мороженое на рубашку капнет.

Глава 25

В списке Маркова первой стояла Маша Аринина. С нее и решила начать опрос Рыбакова.

Хорошим летним днем местных девчонок следовало искать на одном из бирючинских пляжей. В маленьком городе только там можно было безнаказанно демонстрировать свои прелести, не рискуя прослыть шлюхой.

В Бирючинске было два больших пляжа: так называемый старый и Центральный. Все, кто жил в Речном переулке и на прилегающих к нему улицах ходили на старый пляж. До Центрального, пусть и благоустроенного, пешком нужно было добираться полчаса (и главное, столько же обратно!), а старый – вот он, из окон виден. Сбежала по косогору, пересекла луг, и ты уже на берегу Лигани на белом песочке.

Маша Аринина в этом году должна была окончить школу и надеялась, насколько знала Рыбакова, поступить в государственный университет на бюджетное отделение экономического факультета. Как педагог с тридцатилетним стажем, Рыбакова в этом сильно сомневалась. Умных красавиц на своем жизненном пути она несколько раз встречала, но все же, как правило, самые привлекательные девушки, с которыми ей довелось общаться, глубоких знаний не имели, умом от дурнушек в лучшую сторону не отличались, а трудолюбие считали пороком. Особенно красавицы юные.

Маша – в бикини тигровой расцветки – лежала животом на розовом надувном матрасе и, болтая в воздухе ногами, прижимала к уху мобильный телефон. Ее ягодицы и впадинка между ними привлекали взоры всех находящихся на пляже мужчин, не достигших возраста ста пятидесяти лет, наверняка не меньше, чем двуглавая гора Арарат взгляд Ноя во время потопа.

– Макс, хватит заливать! Можно подумать, я тебе поверю! – произнесла девушка в трубку надменно-игривым тоном.

«Ни дать ни взять великолепная Анжелика! – не без ехидства подумала Рыбакова. – Интересно, почему она не захотела податься в артистки или певицы? Наверное, родители стеной стали».

– Аринина, привет! – потрепала она девушку по волосам. – Как идет подготовка к ЕГЭ?

Маша, не отрывая от уха телефон, слегка повернула голову.

– Здравствуйте, Валентина Васильевна! Готовимся днем и ночью… Все, ты мне надоел! – вдруг бросила она капризно в трубку. – Дурак!

Девушка спрятала телефон в пляжную сумку из соломки и, поджав ноги, села.

Валентина Васильевна ею залюбовалась.

«А теперь точь-в-точь бронзовая Русалочка в бухте Копенгагена», – отметила она про себя с долей умиления. – Может, и вправду ей лучше пойти в театральный?»

– Пришли позагорать или просто окунуться? – почти по-детски вздохнув, спросила Маша.

– Пришла с тобой пообщаться. Можно присесть?

– Садитесь, пожалуйста. Что-нибудь случилось?

В голосе девушки прозвучала тревога.

– У меня к тебе есть несколько нескромных вопросов, – наверное, слишком угрожающе произнесла Рыбакова, потому что Маша неожиданно сморщила носик и заканючила:

– Валентина Васильевна, только не говорите маме. Она меня убьет, если узнает. Пожалуйста! А главное, учиться ни куда не отпустит. Мне тогда в нашем кооперативном колледже тухнуть придется. Я выпила всего-то одну баночку. Оно некрепкое было – каких-то четыре оборота. Макс меня уговорил. Честное слово!

Маша мгновенно сообразила, что при наличии у Валентины Васильевны компрометирующих ее сведений, наиболее выигрышной будет тактика кающейся грешницы. Она хорошо знала характер своей бывшей учительницы. Рыбакова мысленно похвалила девчонку за правильный выбор.

– Макс тебя только на баночку уговорил? Или еще что-то было?

– Валентина Васильевна, я не какая-нибудь лохушка! Фиг чего ему обломится! Сначала пусть диплом получит и предложение сделает.

– Тише! Люди кругом. Маме я ничего говорить не буду, но не играй с огнем.

– Вам Альбинка все рассказала?

– Нет. Разве только она была на дискотеке?

Рыбакова сделала небольшую паузу.

– Маша, я хотела тебя еще про Ярослава Александровича спросить.

– Про Маркова? – Лицо Маши приобрело обычное чуть насмешливое выражение. – А что? Он классный! Не такой примитивный, как все мужчины. Он наших девчонок приречных научил цвета в одежде сочетать, в музыке разбираться, правильно фотошопить. Всего и не перечислишь!

– А ты слышала, как Квасова…

– Ой, Валентина Васильевна! Бомба же дура! Я к Ярославу… Александровичу с восьми лет бегала. Он не то что к нам не прикасался, я даже ни разу не слышала, чтобы он про секс говорил!

– Тише. А другие девочки? Они тебе ничего не рассказывали?

– А что рассказывать? Мы почти всегда вместе приходили. Нас набивалось в мастерскую человек по восемь, а то и больше. Киношку смотрели, рисовали. Книжки обсуждали. Музыку слушали.

– А какое кино вы смотрели?

– Валентина Васильевна, вас интересует, смотрели мы порнофильмы или нет? Нет, не смотрели.

– А что вы смотрели?

– Много всего! Ну, например, «Инопланетянина», «Сабрину»…

– Что за «Сабрина»?

– С Одри Хепберн! Вы что, не видели этот фильм? Он же был снят сразу после «Римских каникул»! Ой, как я плакала, посмотрев первый раз «Римские каникулы». Обожаю этот фильм! И Одри Хепберн обожаю.

– Я тоже люблю эту актрису. А родители как относились к тому, что вы дружите с Марковым?

– Никому, кроме Смазневой, ходить в мастерскую не запрещали. Мои родители, например, знали, что я с Ярославом Александровичем общаюсь.

– А Смазневой почему запретили?

– А! – Маша, будто кошка лапкой, махнула наманикюренной ладошкой. – У нее же мамашка с приветом. Где ее дочка научилась бы нож и вилку держать, если бы не Марков? Ой, она все равно ходила. Если честно, Лилька влюбилась в него по уши! Только это по секрету, Валентина Васильевна. Хорошо?

– Могила.

– С ним всегда весело было, – вздохнув, сказала Маша. – А в этом году все как-то само собой закончилось. Он стал почему-то нас сторониться. Наверное, из-за Лильки. Ей крышу совсем снесло. Сядет рядом с ним, голой ногой к его ноге прижмется прямо при всех. Или пройдет мимо и как бы случайно сиськами его заденет. Они у нее, конечно, классные, не то что мои холмики. – Маша посмотрела на свою грудь и сморщила нос. – Я Лильке говорила, что ей ничего не светит. И даже фотографию его жены погибшей показывала, когда Ярослава в мастерской не было. Он ее в верхнем ящике стола до сих пор хранит. А, бесполезно! – Девушка стряхнула с загорелого колена песок. – Нет, малышня к нему и сейчас ходит. Ну, я имею в виду тех, кому лет по восемь – по двенадцать. С нами он теперь только в волейбол играет. На пляже или у них в переулке. Ой, классно Ванька Дрын недавно Бомбу на клумбу посадил! – внезапно оживилась Маша. – Вы, наверное, слышали. Мы как раз рядом в волейбол играли. Дрын гнал с речки скотину, и его бычок тормознул возле квасовской клумбы и начал на ней траву жевать. Вау! Бомба вылетает со двора с молотком. Мы врассыпную – что у дуры в голове! Ванька молоток у нее выбивает и в рожу ей ладошкой. Она так задницей на клумбу и плюхнулась. Ох, мы и ржали! Дня через три Бомба на свою клумбу видеокамеру вывела. Полный отпад!

Маша подобрала сухую веточку и стала что-то рисовать на песке.

– А Марков мне портрет подарил, – как бы нечаянно похвасталась девушка.

– Свой?

– Почему? Мой! Папа даже потом к нему домой ходил – деньги предлагал. Но он отказался. Я на портрете та-ка-я фифа! Лилька, когда этот портрет увидела, мне чуть глаза не выцарапала. Маркову пришлось ей пообещать, что он и ее в каком-нибудь историческом костюме нарисует, а то она, наверное, и через сто лет от него не отвязалась бы. Ходила бы везде следом, как собачка. Жесть. – Маша снова погрустнела. – Когда Бомба про педофилию стала орать, Ярослав стоял как оплеванный. Мне его так жалко было. Вы бы видели его глаза. Какие все-таки люди злые. Так этой Бомбе и надо!

Глава 26

Посохин вышел из-за стола и сделал несколько приседаний.

– Серега, тащи сюда Дронова. Он как, вменяемый?

– Да вроде ничего, – ответил Жарких, не переставая листать папку с документами. – Когда я за ним приехал, он и не выделывался совсем.

– Ты осмотрел то место, где Смазнев велик видел?

– Осмотрел.

– А почему не доложил?

– А что докладывать? Ничего я там не нашел. Целый час лазил. Фотки я сделал. На столе у вас в Уголовном кодексе лежат. Кстати, у нас фотобумага кончается.

– Экономнее надо быть. Я ее, между прочим, на свои деньги покупал. – Майор окинул взглядом свой рабочий стол, на котором сейчас царил творческий беспорядок. – В каком кодексе? С комментариями?

– В синем, в бумажной обложке. Там, в середине, между страницами.

Посохин достал фотографии из потрепанной книжицы и стал внимательно их просматривать. На нескольких снимках старший лейтенант зафиксировал в разных ракурсах сломанную ветку молодой ольхи. Посохин одобрительно посмотрел на подчиненного.

– А говоришь, ничего не нашел.

– Вы про ветку, что ли? Может, ее раньше сломали? Или позже? На пару часов, например.

– Кто там будет в потемках по кустам лазить? А если бы и лазили, то там столько бы веток наломали! Нет, лазили, когда было светло. И делали это аккуратно. Девяносто девять процентов, что ее сломали именно тридцатого мая. Поверь моей интуиции. Обрати внимание как листики уже здорово подвяли.

– Так вести Дронова? – спросил Жарких.

– Конечно, веди!

Старший лейтенант положил папку на стол и вышел в коридор.

Через минуту перед Посохиным широко расставив ноги, словно у него были неимоверных размеров гениталии, сидел почти трезвый и, как всегда, небритый Иван Дронов. В заляпанной тельняшке без рукавов, камуфлированных штанах и тапках на босу ногу, он походил на военнопленного. Но только своим нарядом. На его лице никаких признаков уныния или страха Посохин не заметил.

– Здорово, Иван! Есть у меня к тебе пара вопросов.

– И вам не болеть. Спрашивайте, раз охота.

– Вопрос первый: ты ширинку перед кабинетом расстегнул или весь день так ходишь?

– Чего?

Дронов наклонил голову.

– О, блин! Молния на этих штанах все время расходится. Ларке сколько раз говорил…

Он потянул язычок бегунка вверх.

– Петрович, извини, я не специально.

– Я понимаю. Позапрошлый понедельник ты хорошо помнишь?

– А что? Опять про Квасова спрашивать будете?

– Да нет, про твоих телочек.

– Про девок, что ли? – ухмыльнулся Дронов.

– Про скотинку твою домашнюю. Я не Лариску имею в виду.

Оценив шутку, Дронов засмеялся. К жене он относился с легким небрежением, но никому, как выяснил Жарких, не позволял в ее адрес ни одного плохого слова сказать. Она их, кстати, и не заслуживала.

– Так где ты обычно свою живность пасешь?

– На лугу возле речки. А что?

– В позапрошлый понедельник ты, где ее привязывал? Луг ведь большой.

– Хрен ее знает. Не помню точно.

– Постарайся, пожалуйста, вспомнить. Напрягись немного.

– Ну, я… Где?.. В тот понедельник я привязывал… Где-то привязывал, блин! Не, че, так важно, в натуре?

– Важно, Иван. И где привязывал, и когда забирал.

– Че, надо подумать тогда.

Дронов скривил рот, громко втянул носом воздух и, сделав паузу, выдохнул:

– Хэ-э!

Скрестив руки на груди, он долго сидел, глядя в потолок. Посохин его не торопил.

– Слева от дороги. До пляжа было метров тридцать, – наконец произнес с довольным лицом Дронов. – По прямой.

– А забирал когда?

Дронов почесал мощную шею и, не отнимая от нее руки замер, теперь уставившись в пол. На этот раз пауза была короче.

– Уже темнело.

– Лынов сказал, что ты пришел к нему в начале одиннадцатого.

– Точно! Значит, забирал в десять. Примерно. Мы с Вовкой Мошкиным со двора вышли… Потом когда к речке спустились, он пошел в кусты отлить, а я двинул на луг за скотиной. А Вовка не помнит, когда мы ходили?

– Помнит, но еще более туманно. Квасова мимо тебя не проходила?

– Бомба, что ли?

– Бомба. Квасова Раиса Николаевна.

– Не, не было такого.

Посохин почти с тоской посмотрел в окно.

– Может кто-то другой проходил?

– Не-е, – выпятив нижнюю губу, помотал головой Дронов.

– Хорошо. Спасибо.

– Да, че, там. Делов-то.

Дронов опять почесал шею.

– А! Слушай, – выставил он вперед растопыренную пятерню, словно рэпер. – Я там мужика в тот раз видел. Когда туда шел. Я начал вниз на луг спускаться, а он в это время к мостику через Серебрянку подъезжал. Вспомнил ведь. Башка еще работает.

– Ну-ну! – встрепенулся Посохин. – Что за мужик? Какой из себя?