Текст книги "Искатель. 2014. Выпуск № 07"
Автор книги: Юрий Кунов
Соавторы: Журнал «Искатель»,Ольга Моисеева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Черт! – выругался майор. – Сейчас на Колхозную придется свернуть. Иначе незаметно нам к дому Татариновых не подъехать. А на Колхозной дорогу лет двадцать не ремонтировали. Машину жалко.
– Надо было уазик брать.
– Ага, чтобы нас за версту было видно.
– Как будто народ не знает, кто на «Рено» под этим номером разъезжает.
– Татариновы вряд ли знают.
Автомобиль клюнул носом. Посохин сбросил скорость.
– Блинов стопка! Я же говорил! И дальний свет включать нельзя. Хотя бы щебнем ямы засыпали, администраторы хреновы. Наберут родни, а потом работать некому.
– Где остановимся, шеф?
Старший лейтенант подобным образом начинал обращаться к Посохину, только когда им овладевал охотничий азарт. Майор это знал. Если эмоции не перехлестывают через край, считал он, это хорошее подспорье в работе. Особенно при нехватке опыта. Что касается обращения «шеф», то Посохин не находил его фамильярным.
– Вон, у той вишни тормознем. Дальше не стоит ехать. Дверью не хлопай.
– Есть не хлопать.
Майор заглушил двигатель.
– Ключ, на всякий случай, я оставляю. Видишь, куда кладу? Но только попробуй при погоне поцарапать моего серого ослика.
– Шеф, преступник все оплатит.
– Ага, пошути у меня, Ходжа Насреддин.
Кто такой Ходжа Насреддин старший лейтенант не знал – он окончил российскую школу, а не советскую как Посохин, – но виду, что ему не знакомо имя легендарного узбекского острослова не подал.
Полицейские вышли из машины и направились к дому Татариновых.
– Хорошо, что на улице ни один фонарь не горит, – заметил Жарких.
– Кому хорошо? А если догонять придется? Собака у них есть? – негромко спросил Посохин.
– Нет.
– Точно?
– Банщиков сказал, что нет.
– Перелезаем через забор, если у них закрыто. Территория вокруг дома должна быть под твоим контролем. Я – внутрь. Все пойдет нормально – один раз стукну через пару минут в окошко, тогда и присоединишься ко мне. Стукну три раза – оставайся на месте и бди. Если сигнала не будет, что делать знаешь.
– Понял.
Калитка Татариновых оказалась запертой, но свет в доме горел. Майор показал Жарких на забор. Тот легко перемахнул через двухметровую ограду и затаился во дворе. Посохин ухватился за доски и, подтянувшись, перебросил одну ногу за другой через край забора. Неловко спрыгнув вниз, он тихо выругался:
– Черт, кажется, коленку ободрал. Разъелся начальничек. Может, уже килограммов сто будет.
Он хлопнул старшего лейтенанта по плечу.
– Пошел!
Жарких, пригнувшись, побежал к дому. Когда старший лейтенант притаился у стены, Посохин выпрямился и неторопливо направился к веранде. Жарких нырнул за угол.
Дверь в дом тоже оказалась закрыта. Посохин пожалел, что не захотел тревожить участкового.
Майор два раза аккуратно постучал в стекло. На веранде загорелся свет.
– Кто там еще? – раздался за дверью женский голос.
– Елена Владимировна, добрый вечер! Я майор Посохин из уголовного розыска. Нужна ваша помощь.
– Чего еще?
– Нам понятые нужны.
– Кто?
– Понятые. Вот мое удостоверение.
Клацнул замок и дверь приоткрылась. Посохин протянул вперед руку с корочкой, одновременно вставив незаметно ногу в дверной проем.
Женщина в дверях, прищурившись, пробежала глазами по документу.
– Можно? – почти по-свойски спросил Посохин.
Женщина отступила на шаг.
– Что вы хотели?
– Ваш сын дома?
– Дома, – немного растерявшись, ответила женщина.
– Мне нужно с ним поговорить.
– Зачем?
– По имеющимся у нас сведениям, ему вчера звонил по телефону один человек, который нас очень интересует.
– А…
– Простите, что так поздно, но обстоятельства вынуждают. Вы не могли бы позвать Андрея сюда, но не говорите, кто к нему пришел. Просто, скажите, что кто-то, мол, из твоих пацанов приперся. Не волнуйтесь. С Андреем все в порядке. Идите.
Женщина нерешительно развернулась.
Посохин выключил свет и стал за приоткрытую дверь, ведущую в комнаты. Было слышно, как там кто-то разговаривает.
На веранде раздались шаги.
– Эй, ты где?
Голос был почти мальчишеский.
Посохин вышел из-за двери и, дернув на себя невысокого паренька, тут же ее захлопнул.
– Тихо, – прошептал майор, прижимая подростка к стене. – Уголовный розыск. С кем ты вчера разговаривал по телефону в одиннадцать часов вечера?
– Я… не помню.
– С Бураковым? Ну?! Отвечай!
Посохин слегка надавил подростку на грудь. Паренек кхекнул. Майор погладил его по голове.
– Не тяни, малыш. Раньше сядешь – раньше выйдешь.
Посохин почувствовал, как у паренька зачастило сердце.
– Смелей, Андрюха!
– С Таганковым. Лехой, – с трудом выдавил из себя подросток.
– А с Бураковым не разговаривал?
– Вчера нет.
– Когда звонил Таганков?
– Минут пять двенадцатого.
– Верно. О чем говорили?
– Он сказал, что у него тоже теперь, типа, крутой телефон. За тысячу баксов. Потом про девчонок стал трепаться. Что Юлька Рогатникова, ну, как это… обещала с ним переспать.
– Понятно. Где живет этот Таганков?
– На Молодогвардейцев.
– Дом частный?
– Да.
– С кем он живет?
– С матерью.
– И все?
– Сестра еще у него. Старшая.
От парня пахло чесноком. «На ужин, наверное, котлеты ел», – с завистью подумал проголодавшийся майор.
– Как их зовут?
– Кого?
– Мать и сестру Лехи.
– Это… Татьяна Владимировна, а сестру – Аня.
– Номер дома?
– Сейчас… Тридцать четыре.
– Он твой друг?
– Кто?
– Леха!
– Ну.
– Вместе учитесь?
– Он на год младше.
– Ежиков блиндаж, еще один тинэйджер. Слушай сюда. В тюрьму хочешь?
У подростка затряслась губа.
– Не-е.
– Тогда сиди тихо и никому не звони сегодня. Просто выключи телефон, и все. Понял, Андрюха?
– П-понял, понял.
– И с Бураковым дружить не советую. Закончишь жизнь под забором. Если будет донимать, мне позвонишь. Меня зовут Павел Петрович Посохин. Майор Посохин. Усек?
– Да.
Посохин похлопал паренька по груди.
– Топай к матери. Скажешь, что я тебя про одного знакомого парня спрашивал, но запретил говорить про кого. Давай, давай! А то она уже наверняка волнуется.
Глава 21
– Вон тот, наверное, тридцать четвертый, – показал Жарких на невзрачный домик за щербатым штакетником. – Одно окно горит. Шторой задернуто не до конца.
– Значит, будем внимательны.
– Понял. Слежу за окошком.
Калитка во двор оказалась открытой.
– А чего не заперто? – удивился Жарких.
Войдя во двор и оглядевшись, Посохин усмехнулся:
– А что у них красть-то?
Старший лейтенант покрутил головой.
– Ну, да. Небогато.
– А может, они ждут кого-нибудь? Посмотри, что там с другой стороны дома.
Жарких направился за угол. Вернулся он почти сразу.
– Окна ставнями закрыты. Не выскочить, – сказал он, отряхивая внизу джинсы.
Полицейские поднялись по ступенькам на веранду. Двери там тоже оказались не на запоре.
– Прямо как при советской власти, – пошутил Посохин.
Он прошел по скрипучим половицам и открыл дверь, ведущую в комнаты.
– Добрый вечер хозяевам! – с улыбкой произнес майор.
Жарких, поздоровавшись, сглотнул слюну.
В освещенной настольной лампой комнате на диване сидели красивая женщина в розовом халате с намотанным на голове полотенцем и очень похожая на нее девушка лет двадцати в коротеньком сарафанчике. Они смотрели телевизор.
– Здравствуйте! – ответила женщина, вопросительно глядя на вошедших в ее дом незнакомцев. Девушка даже не повернула головы в их сторону.
– Извините, что мы вас потревожили, но очень уж дело неотложное. Алексей Таганков здесь живет?
– Да, здесь.
– Можно с ним поговорить?
– Его сейчас дома нет. А зачем он вам?
– Опять Лешка какую-нибудь глупость выкинул, – сказала девушка, продолжая смотреть телевизор. – Доиграется дурак. Голову оторвут и правильно сделают. Хотя зачем ему голова? Он больше другую часть своего тела ценит. Ту, что между ног болтается.
– Что ты несешь-то, Аня? – одернула ее женщина.
– Извините, мы не собираемся никому отрывать голову, – снова улыбнулся майор. – А где его можно найти?
– Чего зря искать. Он через полчаса сам явится. А может, и раньше. С пустым брюхом ему не до пилоток будет, – ответила девушка.
– Аня, перестань!
– А что, не правда? Он скоро по Бирючинску со спущенными штанами бегать начнет, чтобы времени зря не терять. Того и гляди бабушкой-героиней станешь.
Женщина оставила тираду дочери без ответа.
– Разрешите его подождать? – спросил Посохин со всей вежливостью, на какую был способен.
– А вы кто?
– Мы? Простите, не представился. Мы из полиции.
Посохин заметил, как женщина вздрогнула.
– Не пугайтесь. Ничего серьезного. Нам нужно кое-что спросить у Алексея. Меня зовут Павел Петрович, а этого культуриста – Сергей. Мы из уголовного розыска.
Посохин достал из нагрудного кармана рубашки удостоверение. Девушка поднялась с дивана и, подойдя к полицейским, хотела взять удостоверение в руки, но майор отвел его чуть в сторону.
– Брать не нужно. Посохин Павел Петрович.
Девушка фыркнула.
– Какая секретность!
На документы Жарких она даже не взглянула.
– Старший лейтенант, подежурьте во дворе, – приказал Посохин.
– Слушаюсь.
Жарких, бросив недовольный взгляд на майора, вышел из комнаты.
– Позволите присесть?
– Пожалуйста! Вон берите любой, – снова усаживаясь рядом с матерью, показала головой девушка на стоявшие вокруг стола стулья.
– Что смотрите, извините? – спросил Посохин.
– Сопли в сахаре.
– А! Сериал, – догадался майор. Он устроился на одном из стульев так, чтобы его не было видно с улицы.
– Точно! Мама обожает всякую муть про страдания обеспеченных нами слоев.
Посохин пристально посмотрел на женщину. Было заметно, что она волнуется и сейчас ей не до колкостей дочери.
– Вас Анной зовут? – Посохин перевел взгляд на девушку.
– Анной Сергеевной.
– Красиво. Возникает ассоциация с поэмой Есенина «Анна Снегина».
– И что?
– Там главных героев зовут Анна и Сергей. Помните?
– Не помню.
– Жаль, но ничего страшного. Сейчас большинство девушек поэзией не интересуется.
– Разумеется! Ведь сексом интересоваться гораздо приятней.
– Но, позволю себе заметить, и в десятки раз опасней!
Анна, видно не найдя сразу что ответить, сделала паузу. Она смотрела уже не на экран, а куда-то в угол комнаты.
«Дорогой, застегни, пожалуйста, колье. Я должна его примерить, – сказала с экрана тщательно накрашенная блондинка. – Оно чудно смотрится и очень пойдет к моему новому платью от Ямамото».
Посохин невольно хмыкнул. В этой убогой комнате слова блондинки звучали просто нелепо. Анна тоже не удержалась от усмешки.
– Фигня беспросветная! – сказала девушка, вопросительно глядя на полицейского. Она явно ждала ответа на свою реплику. – Наши каким-то образом научились снимать сериалы хуже мексиканцев.
– Ну да, – согласился Посохин.
Он, продолжая улыбаться, подтянул под себя правую ногу и наклонил вперед корпус.
– Калитка! – вскочила с дивана Татьяна Владимировна.
– Сидеть! – вполголоса приказал Посохин. – Всем сидеть.
На веранде послышались шаги. Дверь в комнату открылась.
– Вот блин! – споткнувшись, выругался вошедший в комнату подросток. Он поправил ногой скомканный половичок и поднял голову. Заметив Посохина, он тотчас развернулся, но выскочить за дверь не успел. Майор в два прыжка настиг паренька, схватил его за плечи и, рванув на себя, через секунду припечатал грудью к стене.
– Стоять!
– Больно! – взвизгнул подросток.
– Леша!
Татьяна Владимировна бросилась к Посохину и повисла на нем. С дивана тотчас сорвалась и Анна. Она подскочила к полицейскому и попыталась стащить правую руку Посохина с плеча брата. Девушка оказалась очень сильной. Посохин от неожиданности едва не выпустил Алексея.
– Брысь! – рявкнул майор, отбрасывая Анну в угол комнаты. – Жарких, ко мне!!!
В комнату влетел старший лейтенант. Его взгляд заметался по комнате. Он никак не мог сообразить, что предпринять в такой ситуации. Подобного развития событий, к своему стыду, он никак не ожидал.
– Мать и сестру убери! – заорал Посохин.
– Есть!
Жарких оторвал женщину от майора и, поймав за талию, снова кинувшуюся на помощь матери Анну, потащил их в другую комнату.
Посохин оглянулся, чтобы оценить обстановку.
– Придержи их там. Пусть успокоятся.
Майор придавил Алексея одной рукой за шею к стене, а другой его обшарил. Сунув руку в задний карман джинсов подростка, Посохин вытащил оттуда смартфон.
– «Е7»! Где взял?
– Отпусти! Нашел!
– Заткнись! Ты знаешь, что это коммуникатор убитой женщины?
– Никого я не убивал! – заорал подросток.
– Леша!
– Куда вы, гражданка?!
Жарких едва успел перехватить рванувшуюся к сыну женщину.
– В наручники захотели?! – бросил зло через плечо Посохин и, сделав паузу, уже ровным голосом продолжил: – Все сядете на пятнадцать суток, если не угомонитесь. Спокойно. Ведите себя спокойно, и никто вас пальцем не тронет. Все поняли? Тогда все присутствующие здесь граждане чинно усаживаются на стульчики и отвечают на мои вопросы. Жарких, посади их, но тащить не надо. Действуй аккуратно. Алексей, я тебя отпускаю. – Посохин ослабил хватку. – Поверь, все будет хорошо. Успокойся, пожалуйста.
Опустив руки, подросток продолжал стоять у стены, уже не пытаясь бежать.
– Хорошо. Все правильно меня поняли. Теперь давайте обсудим ситуацию.
Майор отошел от Алексея и глубоко вздохнул.
– Фу! Я хочу наконец поговорить спокойно. Алексей, присаживайся, пожалуйста. И вы, милые дамы, устраивайтесь поудобнее.
Подросток сел на стул, на котором до этого располагался Посохин, и поджал под себя ноги. Бежать, видно, он уже никуда не собирался. Следом опустились на диван его мать и сестра.
– Я тоже присяду, – сказал Посохин. Он одной рукой взял стоявший возле стола стул за спинку и перенес его к двери.
– Итак, Алексей, расскажи, пожалуйста, полиции, где ты взял смартфон? – спросил майор, стараясь придать своему голосу отеческие интонации.
– Я его нашел.
Посохин присел на край стула и оперся руками о колени.
– Где и когда?
– Во вторник.
Подросток отвечал на вопросы полицейского, не поднимая головы. «Малыш, кажется, сожалеет о своем поступке, – подумал Посохин. – Будем считать, что человек он еще не конченный».
– Неделю назад, так? – спросил майор, еще больше смягчив тон.
– Да.
– Где?
– На старом пляже.
– Время не вспомнишь?
– Утром. Я хотел порыбачить, пришел на пляж, а он там лежит.
– Часов в шесть нашел?
– Не… раньше. Часов в пять.
– Видишь, все идет у нас нормально. Мы спокойно с тобой разговариваем и хорошо друг друга понимаем. Итак, еще вещи какие-либо там были?
– Да. Халат и босоножки. Полотенце еще было. Большое такое.
– Что еще ты нашел?
– Еще очки солнечные, – с явной неохотой ответил подросток.
– Где они?
– Очки?
– Очки и все остальное.
– Очки я Ане подарил, а все барахло засунул в лодку.
– В какую лодку?
– Там, в конце пляжа стояла.
– Можешь описать?
– Дюралевая. С синей полосой.
– Номер на ней был?
– Я не видел. Может и был. Не помню.
– Ключи в халате лежали?
– Ключи? Ключей не было.
– Не врешь?
– Честное слово! Зачем они мне?
– Хорошо. Аня, принесите, пожалуйста, очки.
Девушка встала и прошла в другую комнату. Она почти сразу оттуда вышла и протянула очки Посохину.
– Вот. Они?
– Они, они. Здесь на дужке и название фирмы выбито.
– Я не знала. Леха сказал, что он их в траве подобрал, когда утром на пляж шел.
– Никто вас ни в чем не обвиняет. Он их действительно нашел. Он не врет. Почти.
Посохин повертел очки в руках.
– Красивые. И дорогие, между прочим! У погибшей женщины от них дома футляр остался.
Майор передал очки Жарких.
– На телефон девчонок снимали, молодой человек? – с грустью глядя на Алексея, спросил Посохин.
– Снимал.
– Есть чего-нибудь такое? Ну, сам понимаешь.
– Есть.
– Ладно, не переживай. Никто ничего не узнает.
– Я не переживаю.
– Вот и славно. Ничего с телефона не удалял?
– Не знаю. Я с ним еще не совсем разобрался.
– Ничего, восстановим, если понадобится. Значит, сделаем так: завтра придешь с мамой в полицию, и мы весь твой рассказ там запишем. Покажешь, где вещи нашел?
– Покажу. И лодку покажу.
– Кражу на тебя мы вешать не будем, я обещаю, но завтра старший лейтенант, – Посохин указал на Жарких, – проведет с тобой серьезную воспитательную беседу. Придете в полицию в десять часов утра. Дежурный вас проводит в мой кабинет. Там со старшим лейтенантом и поговорите.
Посохин поднялся со стула и перенес его к обеденному столу, точно на то место, где он прежде стоял.
– Извините за беспокойство. Служба! Жарких, на выход.
– До свидания! Извините, – сказал старший лейтенант, который как показалось Посохину, уже начисто забыл, с какой целью он сюда прибыл. Он не сводил глаз с Анны.
«Если верить древним индусам, которые считали зеркалом души ноги, – подумал Посохин, – душа у девушки должна быть красоты замечательной».
Татьяна Владимировна, вероятно еще не веря, что все плохое осталось позади, нервно теребила на блузке верхнюю пуговицу.
– Может, чаю? – неожиданно спросила она, поднимаясь с дивана.
– Нет-нет, спасибо! Уже очень поздно. Мы пойдем. Всего доброго!
Посохин слегка подтолкнул Жарких к выходу.
– До свидания! – услышали полицейские уже на веранде голос Анны.
Старший лейтенант развернулся, и хотел было ответить, но майор хлопнул его пониже спины.
– Давай топай!
Жарких сбежал по ступенькам во двор.
– Шеф, а может парня возьмем с собой и сразу за остальным барахлом смотаемся?
– Никуда оно за ночь не денется, если еще там.
– А если пацан сейчас туда побежит и вещдоки уничтожит?
– На хрен они ему сдались? Да и мать теперь его неделю от себя никуда не отпустит. Не дергайся.
Когда они сели в машину, Посохин достал из ниши на дверце металлический термос.
– Чай будешь, орел степной?
– Как говорится, и чай годится, коли жрать нечего! Я же сегодня весь день или за рулем, или на ногах. Даже перекусить времени не было. Так, в городе на ходу мороженое съел и все.
Посохин протянул старшему лейтенанту завернутый в фольгу сверток.
– Чего это? – с подозрением глянул на него Жарких.
– Бутерброт или сэндвич. Называй как хочешь.
– А с чем?
– Он еще спрашивает? С бужениной, кажется.
– Буженинку я люблю! – воскликнул Жарких, разворачивая сверток. – О, даже листик салата есть. И огурчик еще! Классная у вас жена, Павел Петрович. И фактура, и заботливая. Обзавидуешься.
– Можно подумать, что среди твоих подружек нет ни одной душевной и одновременно физически привлекательной барышни.
– Была бы – я женился бы уже.
– По-моему, ты к своим девчонкам несправедлив.
– Почему? Можем разобрать каждую персонально. Вот вы на кого посоветовали бы мне обратить особое внимание?
– Ну, если чисто утилитарно подходить, то, пожалуй, на Ирину.
– На какую? Петелько или Трепыхалину?
– Петелько. Вторую я не знаю.
– Да видели вы меня с ней! Сексапильная такая блондинка. Причем натуральная. Попка – обалдеть!
– Знаешь, вспомнил. Как только ты про попку обалденную упомянул, я сразу вспомнил. Ох уж эти мужики! – с сарказмом произнес Посохин и покачал головой. – Только одно у них на уме. Вы возле почты тогда стояли, да? На ней была шляпка из голубой соломки и белые джинсы.
– Точно!
– Нет, эта не пойдет.
– Почему?
– Ты же от девчонок в теле нос воротишь. А эта Ирина лет через шесть толстеть начнет и со временем превратится в Раю Квасову. Я имею в виду телосложение, а не характер. Хотя и такое не исключено. Ей сейчас, наверное, лет двадцать?
– Ирке? Двадцать один.
– Думаешь, я на счет ее будущих объемов ошибаюсь? Ты ее маму видел?
– Нет, а что?
Жарких перестал жевать и замер с открытым ртом, уставившись на Посохина.
– Обязательно посмотри. Если ее мама толстушка, то почти наверняка и дочку ждет та же участь. А если и папа с пузом, то девяносто девять процентов из ста, что ее разнесет и, самое позднее, годам к сорока борьба с лишним весом станет главной целью ее жизни.
– Можно развестись потом.
– Тогда и жениться незачем, если ты уже в уме развод держишь. Дело в тебе, Серега, а не в твоих подругах. Есть, есть среди них хорошие девчонки. Это я тебе как старший товарищ по полу говорю.
Глава 22
– Давненько вы у меня не были, – сказал Марков, усаживаясь в обитое кожей массивное кресло. Он всегда в нем располагался, когда в мастерскую наведывались гости.
– Почти месяц.
Рыбакова задорным мальчишеским движением поправила прическу на затылке.
– Что вы стоите? Садитесь, – сказал Марков, указывая на оранжевое кресло-мешок.
– Благодарю. А новые работы у вас есть?
– Конечно. Для этого и живем.
– Тогда усаживаться с вашего позволения пока не буду. Можно посмотреть?
– Сделайте одолжение.
Валентина Васильевна с интересом окинула взглядом просторное светлое помещение. На противоположной стене она заметила четыре любопытных этюда, которых в прошлое ее посещение мастерской там не было. Она подошла к ним поближе.
– Как вам наша Лигань полюбилась! Готовы ее писать снова и снова.
– Река, как человек, все время разная. В солнечный день и в дождь, в сумерки и на рассвете. Многое зависит и от настроения художника. Одно и то же место при равных условиях я могу увидеть сегодня не так, как вчера. Да что я вам, как школьнице, рассказываю! Вы же замечательно понимаете, а главное, чувствуете живопись. И не только живопись. – Марков подпер голову рукой и с хитрецой посмотрел на Рыбакову. – Сразу перестали меня навещать, как только поняли, что моя мама вас ко мне ревнует.
– Так уж и ревнует? Может, я ей просто не нравлюсь.
– В том то и дело, что нравитесь. Специально подгадали сегодня момент, когда ее дома не будет?
– Что правда, то правда. Не скрою, маэстро, я знаю, во сколько ваша мама отправляется в магазин за продуктами.
– У нас не так много времени до ее прихода. Если не хотите с ней встретиться признавайтесь сразу, с чем пожаловали. Наверняка повод серьезный.
– Да, повод есть. И серьезный. Ярослав, вы знаете, что утонула Раиса Квасова?
– Знаю. Мама мне рассказала. И что?
– Она сказала, что к вам приходил полицейский?
– Разумеется. В доме хозяин все-таки я, несмотря на патологическое мамино желание всеми руководить.
– В полиции знают, что Квасова публично обвиняла вас в педофилии. И у них к вам есть масса вопросов.
– Не удивительно. Вы не в курсе, что их больше интересует, моя педофилия или как я прикончил госпожу Квасову?
– Перестаньте! Майор Посохин попросил меня с вами поговорить. Тема очень деликатная и Павел Петрович не хочет, чтобы их интерес к вам в связи с данным делом вылез наружу.
– И он также не хочет подставляться, если все окажется бредом взбалмошной тетки и я подам иск в суд о защите чести и достоинства моей персоны.
– И поэтому тоже. Кстати, а почему вы не обратились в суд, когда Квасова бросила вам такие обвинения?
– Потому, что она несчастная женщина. При всей ее наглости. Сожалею, что мне приходится об этом говорить, но положение вынуждает. Она была в меня влюблена и, не встретив взаимности, в отместку вашего покорного слугу облила помоями. Какой может быть суд? Что вы на меня так смотрите?
– Я не поняла. Разве она не накинулась на вас после того, как мячик, которым вы с ребятней играли в волейбол, упал на посаженные ею цветы? Так ведь было? И причем здесь любовь?
– Это не бред сумасшедшего. – Марков сцепил перед собой пальцы в замок. – Я не собирался никому, кроме матери, об этом рассказывать, но, видно, придется. Одним словом, она мне себя предлагала.
– Прямым текстом?
– Не текстом. Действием. Я довольно грубо ее одернул. По-моему, это более серьезный повод бросить в меня камень, чем помятые цветы. Причина конфликта глубже, чем можно было бы подумать, глядя со стороны.
– И когда это произошло?
– Что?
– Действие.
– …Девятого мая.
– В День Победы? Она что, пьяная была?
– Не была она пьяна! Во всяком случае, мне так не показалось. Что еще хуже.
– Почему?
– Будь она пьяна, ее поступок можно было бы списать на затуманенную голову, а так…
– Вы играете в волейбол с юными девушками – коротенькие юбочки и шортики, обтягивающие грудь маечки, смех… Соглашусь, влюбленная женщина вполне могла взбеситься. Но девочки ведь к вам все-таки ходят, скажут в полиции.
– И мальчики ходят. Педофилы, насколько мне известно, чаще интересуются мальчиками. Но только никаких развратных действий с моей стороны по отношению к детям никогда не было, и быть не могло, не говоря уже о половых актах. В неоднозначных ситуациях люди сейчас почти всегда видят что-то грязное. Да и в однозначных, кстати, тоже. Чужого ребенка стало невозможно по волосам потрепать – тут же припишут домогательство. Разумеется, я понимаю, почему у людей появляются такие мысли. Но ведь чье-то мнение не может быть поводом к обвинению в преступлении?
Марков шумно вздохнул и скрестил на груди руки.
– Да, малышню я к себе приглашал и приглашаю. И писал их к тому же! Много писал. Но только портреты, – сказал он, направив на Рыбакову словно дуло пистолета указательный палец. – Никаких ню! – Он снова сплел на груди руки. – Если господа полицейские желают, могут у меня обыск провести в любой момент. И здесь, и дома. Компьютеры могут проверить. Телефоны. Я даже без ордера позволю это сделать. Чудовищно, – Марков раскинул руки в стороны, – но люди не понимают, что с детьми мне просто интереснее общаться! – Он, словно обессилев, уронил руки на подлокотники кресла и, глядя в пол, немного помолчал. – В отличие от взрослых каждый ребенок самобытен, – продолжил он уже менее горячо. – Знаете, сколько интересных идей для своих картин я у них почерпнул? У детей истинно индивидуальный взгляд на мир. Правда, до определенного возраста. Потом начинает доминировать стадный инстинкт. А лет в четырнадцать-пятнадцать сексуальные позывы выворачивают им наизнанку мозг и они, в подавляющем большинстве своем, окончательно перестают представлять для меня интерес. – Марков снова сделал паузу. – Я не анималист – животных не пишу. Не будь повсеместной пропаганды промискуитета, инстинкты, может быть, и не проявлялись бы в столь грубых формах, но… Не люблю рассуждать на эту тему. Сходите как-нибудь на дискотеку – и сразу поймете, о чем я говорю. Но предупреждаю, зрелище отвратное. Я туда иногда выбираюсь, чтобы получить эмоциональную встряску. Пейзажи после таких вылазок получаются у меня величественными, наполненными космизмом. – Марков ухмыльнулся. – Один московский критик так написал о моих работах. Правда, я потом болею несколько дней… А знаете что, – опершись на подлокотники, Марков рывком встал с кресла, – давайте вы у меня обыск проведете. Прямо сейчас! Если мама вернется, выйдете через сад. Код на калитке я вам скажу. Из дома она вас не увидит, а в мастерскую ей входить запрещено, когда я работаю.
– Не знаю, как-то все…
– Вы должны это сделать! Мне может понадобиться не только плечо адвоката, но и ваши заверения, что я человек порядочный, если уж пошли такие разговоры. Ваше слово в Бирючинске весьма весомо, насколько мне известно. Вперед. Да не тяните время!
– Хорошо! Мысль, в общем, верная. Начнем тогда с холстов, – неожиданно для самой себя согласилась Рыбакова.
Валентина Васильевна осмотрела все натянутые на подрамники холсты и стоявшие под рабочим столом разнокалиберные листы картона. Некоторые живописные работы были выполнены на стекле и жести. Их она тоже осмотрела. Две работы – весенний сад в цвету и лесное озеро – ей очень понравились, но своего восторга она не показала. Марков не любил, когда восхищались его пейзажами. Наверное, не хотел, чтобы люди, даже мысленно, проводили параллели между его полотнами и картинами его знаменитого отца.
– Ничего неблагопристойного я не увидела, – сказала Рыбакова, собираясь присесть в кресло после более чем получаса поисков.
– Принимайтесь за стеллажи. Там вся графика.
– Смеетесь? Там же папок не один десяток! А рисунков тогда сколько?
– Валентина, я вас прошу!
– Хорошо, я посмотрю.
Рыбакова начала с полок, располагавшихся под потолком. Она залезла на стремянку, взяла одну из папок и села на верхнюю ступеньку.
Она переворачивала листы, почти не глядя. В основном это были пейзажи и натюрморты. Техника исполнения и материалы были разными: пастель, сангина, охра. Иногда попадались портреты и фигуры в полный рост, но ни одного изображения обнаженной натуры за два с лишним часа Валентина Васильевна не обнаружила.
– Ярослав, я уже устала. Пожалейте! – жалобно протянула она, закрывая очередную папку.
– Давайте сделаем перерыв, а потом вы продолжите.
– Идет. Я бросила бы все к чертям собачьим, если бы не понимала, насколько это вам нужно.
– Может оказаться даже нужнее, чем мне на данный момент кажется. Вам чаю?
– Лучше кофе. Старушке надо немедленно взбодриться.
Марков включил электрический чайник.
– Слезайте. И нечего на себя наговаривать. Старушка! У меня отец в семьдесят пять лет кроссы бегал и ледяной водой обливался. А вам и шестидесяти нет.
– Мужчинам проще форму поддерживать. На лицо им, например, время можно не тратить. Отрастил щетину – и все, ты в тренде. До этого полвека с подобной целью отпускали бороды.
– Наверное, вы правы. Но я все-таки считаю, что старость приходит к человеку после восьмидесяти.
– Мне кажется, если я сейчас слезу, то потом наверх уже и не заберусь, – медленно спускаясь с лестницы, пожаловалась Валентина Васильевна.
– Смелее, смелее.
Марков достал из стола чашки и банку растворимого кофе.
– Коньяк будете?
– Плесните немного в кофе, – ответила Рыбакова, становясь на пол.
Она села в любимое кресло хозяина и с удовольствием вытянула ноги.
– Вот оно, счастье!
Марков подал ей на блюдце чашку с кофе.
– Горячий, осторожнее. Сахар я положил.
Рыбакова поставила чашку на стеклянный журнальный столик рядом с креслом.
– Как вы думаете, сколько уйдет времени на то, чтобы просмотреть остальное?
– Примерно еще час, если вы не сбавите темп.
– Я уверена, что ничего компрометирующего вас я не найду.
– Скорее всего, не найдете.
– Успели все припрятать? – неловко пошутила Рыбакова.
– Просто с обнаженной натурой я здесь не работаю. В доме у меня довольно много подобной графики. Но и там портрет занимает главенствующее положение.
– Так что же вы молчите! Я как…
– Неумная женщина, – быстро подсказал Марков, предвидя, что она собирается произнести слово «дура». Он терпеть не мог разного рода вульгарностей.
– Неумная женщина… шарю по полкам, а вы…
– Нет, нужно все просмотреть. Вдруг что-нибудь где-нибудь и затесалось. Я же не могу все упомнить.
– Но вы же знаете, что не писали голых девочек!
– Голых мальчиков тоже. Но вы же этого не знаете!
– Ярослав, я сейчас эту чашку запущу вам в голову.
– Погодите немного, мне прежде нужно записать всю малышню, что у меня перебывала.
– Зачем?
– Опросите. Можете сами это сделать, можете полиции список передать.
Марков взял со стеллажа чистый лист бумаги, а с письменного стола карандаш.
– Приступим, – произнес он, усаживаясь на барный стул. – Сначала я запишу тех ребят, которые уже достаточно взрослые. С ними можно будет поговорить без всяких экивоков.
– Хороший кофе.
– Опыт. Когда завариваешь растворимый, есть свои секреты. – Потянувшись к стеллажу, Марков взял из стоявшего там деревянного стакана красный карандаш. – Я помечу тех, кто слышал высказывания Квасовой о моих якобы пристрастиях. Кстати, тогда мне показалось, что малышня расстроилась даже больше, чем я. Чертова клумба! Может вы и правы, и если бы мячик туда не отлетел, никаких обвинений в мой адрес и не последовало бы тогда.
