Текст книги "Синее железо"

Автор книги: Юрий Качаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Глава 2

В апреле с юга прилетели теплые ветры. За несколько дней они съели неглубокий снег, и косогоры сразу запестрели ранними степными цветами.

Талые воды скапливались в разлужьях и, замерзая по ночам, сверкали на утреннем солнце, как соляные такыры[14]. По их гладкому льду с визгом носились маленькие ребятишки в овчинных шубах. Дети постарше, одетые в короткие войлочные кафтаны, под наблюдением взрослых воинов объезжали баранов. Одуревшие от обиды и злости, бараны делали немыслимые прыжки, стараясь сбросить своих седоков, потом бешеным галопом уносились в степь. Если «бараний всадник» возвращался из степи по-прежнему верхом, вся орава встречала его завистливыми криками: он выдержал испытание и теперь будет учиться верховой езде на настоящем боевом коне. Неудачники же (а их было большинство) плелись назад пешком, разукрашенные синяками и шишками. Их встречали издевательским хохотом и улюлюканьем.

С утра до позднего вечера в степи шли учения легкой и латной конницы. Бесчисленные сотни всадников строились в колонны, развертывались лавой и с диким гиканьем мчались вперед, на невидимого врага.

В нагульных табунах, где кони еще не бывали под седлом, молодые хунну обучались искусству бросать аркан. Латные сотни без устали рубились друг с другом, пробуя крепость мечей и рук. Но главным оружием воина считался лук. Поэтому шаньюй всегда сам присутствовал на состязаниях лучников. Сидя на подбористом караковом жеребце, он наблюдал с холма за военными играми стрелков и изредка делал замечания.

В День жертвы погибшим воинам были назначены главные учения. По приказу шаньюя отобрали три сотни молодых и сильных рабов. Все они когда-то были храбрыми воинами, и шаньюй немного сожалел о них. Но убитые в походах не примут в жертву труса, они могут обидеться, что им прислали служить слабого и малодушного раба. Да и что жалеть обреченных, если скоро конница шаньюя пойдет в набег и пленников некуда будет девать[15].

В назначенный час шаньюй в сопровождении Ильменгира и слуги мальчика поднялся на холм. Вставало огромное багряное солнце; степь дымилась, светлела и ширилась; ослепительно сияли ледяные такыры, и ветер гнал редкие облака по бездонно-синему небу.

Вокруг холма, на котором стоял шаньюй, до самого горизонта теснились конные сотни, съехавшиеся сюда из ближних и дальних улусов[16].

Шаньюй поднял руки к восходящему светилу, и все войско замерло. Слышно было только, как посвистывают на ветру сухие прошлогодние дудки да изредка фыркают кони.

– О могучее Солнце! – раздался над степью зычный голос шаньюя. – Я, твой сын, приветствую тебя и обращаюсь с просьбой: будь милосердно к моему народу, даруй его стадам тучные пастбища, его женщинам – детей, крепких, как бурьян, а его воинам – победу и славу! Пусть наши кони не знают усталости, пусть наши мечи не тупеют и наши стрелы поражают врагов так же верно, как твои лучи разят все живое в безводной пустыне!

Закончив молитву, шаньюй повернулся к Ильменгиру и взглядом сказал: «Пора».

Советник взмахнул рукой, и к холму рысью подъехали триста всадников. Под ними были сытые быстроногие кони, но ни у кого не было оружия. Впереди всех на вороном жеребце ехал широкоплечий молодой мужчина с волосами, как бело– золотистая овечья шерсть. Он дерзко взглянул в лицо шаньюю и Отвернулся.;

– Какие сотни тебе угодно назначить для испытания, шаньюй? – к спросил Ильменгир, наклоняясь в седле.

– Выбери сам.

Советник кивнул и наугад стал выкликать имена сотников. Всего он назвал тридцать имен, так что на каждый отряд выпало по десять жертв. Названные сотни во главе со своими начальниками выстроились на равнине слева от холма. Остальное войско разъехалось по буграм, откуда было удобнее наблюдать за ходом предстоящей травли. Всадники-жертвы разбились на десятки и остановились в двух полетах стрелы от своих пал Мей:

Шаньюй достал из саадака[17] лук с костяной накладкой, вытащил из колчана стрелу с тремя широкими железными лопастями и неторопливо положил ее на тетиву. И как только стрела с леденящим душу свистом ушла в небо, всадники– жертвы и их преследователи сорвались с места. Степь загудела под копытами трех тысяч коней, а стылый весенний воздух содрогнулся от рева конной орды[18].

Шаньюй всем телом подался вперед, ноздри его горбатого хищного носа раздувались всякий раз, когда в спину какого-нибудь беглеца по команде начальника вонзались десятки каленых стрел и он, взмахнув руками, падал с коня. Убитых слуги приносили к холму и считали, сколько стрел поразило раба. По количеству их определялась меткость стрельбы в каждой сотне.

Все дальше в степь уходили сотни, все меньше оставалось жертв. У шаньюя было отличное зрение степняка, и он видел, что скоро все кончится. Пожалуй, Ильменгир не успеет перевернуть свои песочные часы в пятый раз, как было загадано. Что ж, это хорошо. Значит, воины не разучились держать в руках смертоносный хуннуский лук и стрелы их по-прежнему бьют без промаха.

– После состязания… – начал шаньюй и умолк на полуслове: в Нижайшем к нему отряде происходило что-то непредвиденное.

Один из безоружных беглецов, плечистый и рыжеволосый, вдруг повернул черного, как ночь, коня и, пригнувшись к самой луке седла, ринулся на своих преследователей. Туча стрел взметнулась ему навстречу, но то ли хунну оторопели от такой неслыханной дерзости и не успели прицелиться, то ли всадника хранили его духи – он остался в седле.

Через мгновение вороной конь врезался в ряды хунну, и тут случилось такое, от чего у шаньюя вспухли на скулах крутые желваки. В руке рыжеволосого смельчака словно по волшебству возник сверкающий изогнутый меч. И началась безмолвная за расстоянием рубка. Всякий раз, когда в воздухе вспыхивали струистые высверки кривого меча, шаньюй прикрывал глаза медными веками. Он знал, что его воины не любили и даже боялись рукопашного боя и вступали в него только будучи вынужденными.

«Это моя ошибка, моя вина, – со стиснутыми зубами думал шаньюй. – В ближней схватке бессильны и стрелы, и аркан, в умении владеть которыми хунну не знают себе равных».

– Велю взять рыжего живым, – сказал он Ильменгиру, и тот умчался в степь исполнять приказание.

Шаньюй отвернулся и старался больше не смотреть в ту сторону, куда поскакал советник.

Рыжеволосого привел на аркане за своим конем сотник Ой-Барс.

– Развяжи его, – сказал шаньюй, вглядываясь в крупное с прямым носом и высоким лбом лицо пленника.

Ой-Барс спешился и с видимой опаской освободил от петли шею рыжеволосого.

– Сколько он убил твоих воинов, сотник?

– Полтора десятка, шаньюй. Он убил бы и больше, но у него сломался меч.

– Подойди поближе, – сказал шаньюй пленнику, и тот без боязни поднялся на холм.

Только теперь владыка разглядел, что пленник необыкновенно высок ростом, выше головы шаньюева коня.

– Откуда ты родом?

– Из страны динлинов, государь.

– Я так и думал. Только там рождаются такие рослые люди с глазами, как синее железо[19]. Как твое имя?

– Меня зовут Артай.

– Наверное, тебе покровительствуют могучие духи. Иначе почему ни одна стрела не поразила тебя? Но ты все равно умрешь. Кровь, пролитая тобой, просит жертвы.

– Нет, великий хан! – раздался вдруг детский голос. – Не убивай его. Будь справедливым! Ведь этот храбрый воин защищал свою жизнь!

Шаньюй с удивлением разглядывал мальчика-слугу, который упал перед ним на колени.

«Безгласный раб заговорил, – подумал он с усмешкой. – Завтра, того и жди, заговорят лошади и бараны». Эта мысль развеселила шаньюя, и он спросил благосклонно:

– Почему ты просишь за этого человека, маленький раб? Разве он твой родственник?

– Да, великий хан! Он мой брат. Нас разлучили твои воины, когда мы попали в плен. Если ты простишь Артая, он принесет много пользы твоему народу, да будет над ним милость Неба! В нашей земле Артай был лучшим оружейником, а твоему могучему войску нужно много мечей и стрел.

Шаньюй сдвинул брови и повернулся к Ильменгиру, который уже поднялся на холм:

– Почему в число трехсот попали мастера? Кто отбирал рабов?

– Их отбирал твой Карающий меч,[20] Ирнак, шаньюй. Но он, конечно, не знал, что этот раб – оружейник.

Шаньюй задумался, потом сказал, обращаясь к Артаю:

– Вас, динлинов, китайцы называют гуйфанами, демонами. Ты, наверное, и есть злой дух, раз тебе так везет. Могу ли я верить, что ты вновь не направишь свой меч против хунну, если я оставлю тебя в живых?

– Клянусь Солнцем и тенями моих предков, – негромко сказал Артай. – Я буду твоим верным воином и пойду за тобой в любую страну, только…

– Что только?

– Только не в землю динлинов, великий хан, – глядя в лицо владыки, закончил Артай. – Тогда я стану твоим врагом.

Шаньюй и советник переглянулись. Потом Ильменгир сказал Артаю:

– Великий хан видит, что в сердце твоем нет лукавства. Значит, ему нечего опасаться и предательства… Скажи, ты можешь наладить в Орде оружейные кузницы?

Артай покачал головой:

– В степи нет железного камня и нет деревьев, угли которого способны его расплавить. А возить их сюда из моей страны далеко и трудно.

– При этих словах в глазах шаньюя промелькнула какая-то мысль, но он сказал только:

– Зачисли его в латную конницу, гудухэу. Я прощаю его.

Артай низко поклонился, а мальчик-слуга поцеловал песок возле шаньюева коня.

Глава 3

Походный шелковый шатер императора казался издали огнисто-голубым фонариком. Но чем ближе подъезжал всадник, тем внушительнее становились размеры шатра. Скоро уже можно было разглядеть диковинные узоры его сводов и императорский герб на белом полотнище знамени у входа.

Всадника то и дело останавливали дозорные. Он нетерпеливо совал им в руки золотую пластинку с изображением крылатого дракона и снова пришпоривал коня. Всадника раздражали эти новые порядки, введенные императором в армии. Ведь любой солдат знает в лицо князя Ли Гуан-ли, начальника военного совета, и тем не менее у него спрашивают пропуск.

Князь был очень недоволен, что император сам приехал на границу. Что это, недоверие? Или, может быть, Сын Неба больше его смыслит в войне? Но для этого ему нужно провести в походном седле столько лет, сколько провел Ли Гуан-ли, то есть ровно полжизни.

Возле шатра князь увидел знакомую коляску, покрытую киноварным лаком и расписанную желтыми фениксами. Значит император был на месте.

Бросив поводья подбежавшему воину, князь снял запыленные сафьяновые туфли и вошел в шатер. Он был одним из немногих приближенных, кому разрешалось входить к Тянь-цзы без доклада.

Император возлежал на ковровых подушках, подперев голову ладонями. Рядом с ним с развернутым пергаментным свитком сидел придворный историк Сыма Цянь.

Князь прижал руки к груди, приветствуя повелителя 'Вселенной. Император покосился на него и сделал знак подождать. Потом он снова повернулся к историку:

– Продолжай. Мы слушаем.

– «…Самая лучшая война, – стал читать Сыма Цянь, – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; на следующем месте – разбить его войско. (Император согласно кивал, сощурив узкие глаза с прямыми длинными ресницами.) Самое худшее – осаждать пограничные крепости. По правилам военного искусства такая осада должна проводиться, лишь будучи неизбежной. Подготовка больших щитов, осадных колесниц, доставка снаряжения требует три месяца. Однако полководец, будучи не в состоянии преодолеть свое нетерпение, посылает своих солдат на приступ, словно муравьев. При этом одна треть офицеров и солдат оказывается убитой, а крепость не взятой. Таковы гибельные последствия осады…»

Князь давно понял, что историк читает императору трактат о военном искусстве, написанный знаменитым полководцем Суньцзы примерно шестьсот лет назад.

«Какие крепости у хунну? – все более раздражаясь, думал военачальник. – И чему сейчас могут научить нас эти пожелтевшие свитки?»

Он решительно встал и с поклоном, стараясь придать своему голосу мягкость и раболепие, произнес:

– О великий и ослепительный! Прости твоего неразумного слугу, что он осмеливается прервать ваши занятия. Но я привез вести, которые жгут мне сердце и которые я должен передать немедленно.

– Что это за вести? – недовольно спросил император, приподнимаясь на локте.

– Твой посол оскорблен вонючей степной собакой, вождем хунну, и сослан на Северное море.

– Что-о? – император вскочил, словно облитый кипятком. – Он дерзнул поднять руку на моего посла?!

– Да, неподражаемый! В крепость Май[21], откуда я сейчас приехал, вернулся один из слуг Го Ги. Он привез письмо сына ехидны и дикой свиньи. Слуга рассказал мне, что твоего посла заставили войти в шатер хана без бунчука и с раскрашенным лицом.

При этих словах лицо императора покрылось пятнами, но он сдержал себя:

– Прочти письмо.

Ли Гуан-ли протянул императору неровно обрезанный кусок замши:

– Прости, божественный, но я не могу повторить вслух то, что здесь написано. Скорее я проглочу язык.

– Читай, мы повелеваем!

Князь опустил глаза й, запинаясь, начал читать:

– «На Юге правит великий Хань, на Севере царствует сильный шаньюй. Шаньюй есть гордый Сын Солнца и Луны, который не обращает внимания на мелкие придворные обряды.

Я ныне желаю растворить пограничные проходы в царство Хань и взять дочь из твоего Дома в супруги себе с тем, чтобы Дом Хань – на основании прежнего договора – ежегодно доставлял мне десять даней лучшего вина, пятьсот караванов рису и десять тысяч кусков разных шелковых тканей. После сего не будет грабительств на границе».

Князь умолк, выжидательно глядя на императора.

– Дай мне вина, – хрипло сказал Сын Неба.

Полководец взял узкогорлый кувшин и налил вина в тонкую

фарфоровую чашу. Передавая ее, увидел, что рука императора заметно дрожит.

«Может быть, он не снесет таких оскорблений, и мы наконец-то начнем действовать», – удовлетворенно подумал князь и уже открыл было рот, чтобы заговорить, но император опередил его:

– Что ты думаешь о войске хунну? Ведь ты часто сталкивался с ними в пограничных боях.

Ли Гуан-ли замялся, раздумывая, стоит ли говорить императору все откровенно. Однако тот заметил его колебания и нетерпеливо сказал:

– Говори только правду, какой бы горькой она ни была.

– Да не покажутся тебе обидой мои слова, о величайший из живущих под Солнцем, – медленно начал полководец, – но мы всегда недооценивали силу хуннуского войска. Лазутчики доносят, что у шаньюя сейчас на коне до ста тысяч воинов и он деятельно готовится к набегу.

– Мы спрашиваем тебя не о численности шаньюева войска. У меня солдат втрое больше. Не в этом дело. Мы спрашиваем тебя: что ты думаешь о боевых качествах хунну? Отвечай!

– Мой опыт говорит мне: отогнать хунну от границ легко, разбить трудно, уничтожить невозможно. При стойком отпоре они рассыпаются по степи подобно %тае волков, чтобы снова собраться и вступить в бой.

Император перевел взгляд на Сыма Цяня, как бы ожидая от него возражения словам князя. Но историк сказал, склонившись в почтительном поклоне:

– Князь молвил истину, ослепительный. Хунну не признают никаких канонов правильной войны. При неудаче они отступают и бегство не поставляют в стыд себе. Где видят корысть, там не знают ни справедливости, ни страха. Победить их можно только хитростью.

– Позволь мне дополнить речь ученого мужа, о Луч надежды, – заговорил Ли Гуан-ли, когда историк умолк. – Ты обязал меня говорить только правду, и я выскажу ее до конца, если это будет позволено.

– Мы слушаем.

– Латная конница хунну, великий и непогрешимый, лучше нашей.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что китайские оружейники делают кольчуги и шлемы хуже динлинов? – спросил император и презрительно выпятил нижнюю губу.

– Нет, Я хочу сказать, что у нас хуже кони. Они с трудом проносят тяжеловооруженного всадника около ста ли[22] и в бою очень неповоротливы. Хуннуские же лошади совершают суточные переходы в двести пятьдесят ли и остаются боеспособными,

– Что же это за чудесные кони и где их достают хунну? – недоверчиво спросил император.

– Они получают их в виде дани из страны Давань. В даваньском владении находятся дикие неприступные горы. На этих горах водятся лошади, которых невозможно поймать. Поэтому тамошние жители выбирают пятишерстных[23] кобылиц и пускают их в горы. От сих кобылиц и горных скакунов родятся жеребята с кровавым потом. Кобылицы приводят их в долину, и там жеребят ловят. Хунну называют их небесными конями.

Император сосредоточенно вертел в руках фарфоровую чашу. Полководец молча ждал его ответа.

– Если все сказанное тобой правда, – заговорил наконец Сын Неба, – то я удивляюсь: почему ты молчал до сих пор?

– Я узнал эту тайну совсем недавно, несравненный. Мне поведал ее некий Нйе И, юйши[24] родом из крепости Май. Он часто сопровождал наши торговые караваны в страну Давань и видел, как хунну перегоняли в свои степи табуны небесных коней. Кстати, этот юйши знает язык грязных кочевников.

– Ну и что?

– Он может оказать вам неоценимую услугу. Почтенный Сыма Цянь сказал золотые слова: победить хунну можно только хитростью. Если мне будет позволено, я дам Сыну Неба один совет…

– Говори, – приказал император, и Ли Гуан-ли стал излагать свой замысел.

Беседа их длилась еще полчаса.

Глава 4

Зыбкое вечернее марево плыло над степью. В быстро темнеющем небе зажигались первые звезды, но свет их был тускл и неясен.

С юга дул порывами ветер, еще напоенный дневным зноем. Он налетал на бесчисленные костры, трепал их рыжие гривы и мчался дальше, в каменистые Гоби, унося с собой вороха тающих искр.

Звон медной посуды, бряцание оружия мешались с говором и песнями огромного скопища людей; пахло жареным мясом, кислым молоком, овчинами и лошадиным потом.

Меж костров ловко пробирался мальчик лет четырнадцати, одетый в короткий синий кафтан с меховой оторочкой. На голове у него была рысья шапка (такие шапки носили только слуги шаньюя), на ногах – мягкие сапоги без каблуков и с загнутыми носами.

Мальчик остановился возле большого костра, вокруг которого сидели воины из латной конницы шаньюя. В медном котле, висевшем над костром, варилась целая баранья туша, и светловолосый воин огромного роста помешивал варево древком копья. Он был без лат, в одной рубахе с засученными рукавами.

– Да сопутствует тебе удача в бою, славный Артай! – негромко сказал мальчик.

Великан обернулся, и лицо его осветилось белозубой улыбкой:

– А-а, это ты, мой негаданный спаситель! Садись к костру и скажи, как твое имя.

– Меня зовут Ант, из рода Оленя.

– Я знал старейшину вашего рода Бельгутая, – на языке динлинов сказал Артай, неподвижно глядя в костер. – Два года назад наши отряды загородили хунну дорогу в глубь страны. Мы сражались тогда в Красном ущелье. Но в самый разгар битвы нас предали азы[25]. Они перешли на сторону хунну; и нас стало впятеро меньше, чем врагов. Азы ударили нам в спину, будь они прокляты, подлые трусы! И тогда мы поняли, что сражение проиграно, и повернули своих коней на войско предателей, чтобы пробиться домой. Но тут меня настиг аркан…

– А Бельгутай?

– Он со своими воинами рубился до последнего вздоха и трупами врагов усеял все ущелье. Там негде было ступить коню, а рукав Бельгутаева кафтана намок от крови азов и хунну. Потом… потом он заколол себя, чтобы не даться живым. А я попал в плен, – горько добавил Артай и поднял взгляд на мальчика.

По лицу Анта текли слезы.

– Ты оплакиваешь Бельгутая? – спросил Артай. – Он был великий воин и с честью ушел в страну предков.

– Он был моим отцом, – сказал мальчик и отвернулся.

Потрясенный Артай долго молчал, мучительно подыскивая

слова, которые могли бы хоть немного утешить мальчика. Но слов так и не нашлось. Тогда Артай молча поднялся и принес свой лук.

– Ант, – сказал он. – Ты назвал меня перед шаньюем своим братом, чтобы спасти. Теперь я хочу по правде стать твоим братом. – Артай торжественно поднял над головой лук: – Как тетива и дуга этого лука связаны между собой, так будем связаны мы, пока не уйдем на небо. Тень храброго Бельгутая! Я клянусь, что буду верным братом твоему сыну!

Артай пролез через лук и протянул его мальчику[26].

– Отец! – звенящим от слез голосом крикнул Ант. – Мы с братом клянемся отомстить за тебя!

Проскользнув через лук, он подал Артаю руку, и они смешали свою кровь2,

– Мы еще вернемся на родину, Ант, – уверенно сказал великан, вкладывая в ножны свой меч. – А пока наберись терпения и старайся не раздражать шаньюя. Сын Бельгутая скоро нужен будет своему народу.

– Хорошо, Артай. Я буду послушен, как вьючный як, и осторожен, как соболь… а сейчас мне пора идти. Сегодня у шаньюя много знатных гостей, и мне придётся подавать им вино. Прощай!

И Ант исчез в темноте, которая уже со всех сторон обступила степные костры.

* * *

В приемной комнате шаньюя собрались на военный совет каганы[27]1 всех двадцати четырех улусов. Они полукругом расположились на мягких ковровых подушках и ждали, когда заговорит Гроза Вселенной.

По правую руку от шаньюя сидел его сын, Восточный джуки-князь[28], красивый юноша, очень похожий на отца, но с лицом еще ясным и простоватым. Наследник был одет в шелковый китайский халат, под которым, однако, угадывалась кольчуга. Юноша с любопытством разглядывал каганов, многих из которых он видел впервые. А племенные вожди, в свою очередь, украдкой посматривали на того, кто со временем должен будет принять тугую узду шаньюевой власти.

Слева, на подушках пониже, сидели члены царского рода Сюй-бу: лули-князья, великие дуюи и данху[29]. Одно место, ближайшее к шаньюю, пустовало.

Сам шаньюй восседал на причудливом троне китайской тонкой работы. Его коротко остриженные волосы с редкими иголками седины были перехвачены золотым обручем, парчовый кафтан ловко облегал широкие плечи и грудь, а ноги были обуты в сапоги из простой козловой кожи, мягкие и удобные. Каганы сразу обратили на это внимание: такую обувь шаньюй носил только в походах. Поэтому все собравшиеся с нетерпением ждали, когда шаньюй откроет совет.

– Я не вижу рядом с собой Западного джуки-князя, славного Баламбера, – заговорил наконец шаньюй, обводя каганов острым взглядом. – Может быть, он не считает нужным являться на военный совет? Или он слишком занят?

Один из каганов, коренастый и кривоногий, поднялся, приложив руки к груди:

– Не гневайся, шаньюй, что я привез тебе черную весть. Твой верный слуга Баламбер ушел в страну теней.

– Умер? – спокойно спросил шаньюй.

Эта весть вовсе не была для него черной. В последнее время Западный джуки-князь стал чересчур самовольничать, и его двадцатитысячное войско в любую минуту могло стать угрозой шаньюеву трону.

– Нет, шаньгой, Баламбер не умер. Его убили взбунтовавшиеся кипчаки. Они отказались платить дань.

Лицо владыки посерело от гнева.

– А ты, Забар-хан? Ты разве не помог князю усмирить непокорных?

– Я был тогда в походе против уйгуров. А когда вернулся, воины нуждались в отдыхе. Кроме того, я потерял много людей. Кипчакский хан узнал об этом и прислал мне наглое письмо.

Забар-хан стиснул кулаки и засопел.

– Что было в письме?

– Этот сын змеи потребовал у меня любимого аргамака и лучшую из моих жен.

«Когда-то я пожертвовал ради дела и тем и другим», – с кривой усмешкой подумал шаньюй и вслух спросил:

– Что еще требует кипчак?

– Он хочет, чтобы я уступил ему пастбища по левому берегу Иртыша.

– А что думаешь ты?

Забар-хан вскипел:

– Я?! Я пойду на землю кипчаков и не оставлю там камня на камне! А самого хана я возьму живым и заставлю жрать траву на моих пастбищах и пить мочу моего коня!

Шаньюй остановил его движением руки и вкрадчиво заговорил:

– А знаешь ли ты, горячий Забар-хан, что я собираюсь в поход на Китай и что твои десять тысяч воинов[30] будут нужны здесь, а не в кипчакских степях?

На лице Забар-хана некоторое время боролись возмущение и замешательство. Наконец он сказал, сгибаясь почти до пола:

– Я сделаю так, как ты велишь, шаньюй.

– Один я ничего не решаю, – мягко возразил шаньюй. – Послушаем, что скажут великие каганы, и последуем их совету

Старейшины стали высказываться. Большинство из них сходились на том, что Забар-хан в интересах общего дела должен уступить кипчаку жену и аргамака (не свое – не жалко!), но некоторые каганы возражали:

– Проклятый кипчак, не встретив отпора, решит, что Забар-хан бессилен, и двинет на его улус свои отряды. Нельзя идти на такую уступку. Нужно сначала растоптать наглеца, а затем уж идти к границам Срединного царства, не опасаясь удара в спину.

– Мои мудрые друзья, – выслушав каганов, заговорил шаньюй – Все вы толкуете о женщине, о лошади, но почему-то упорно молчите о последнем требовании кипчакского хана. Отдадим ли мы ему прииртышские пастбища? Я жду вашего ответа.

Взгляд шаньюя по очереди сверлил каждого из каганов.

Ежась под этим взглядом, они один за другим опускали головы, боясь попасть впросак.

– Я вижу, каждый из вас боится первым подать дурной совет[31],– шаньюй усмехнулся. – Тогда начнем с главного из вас. Говори ты, мой сын Тилан! Отдадим пастбища?

Юноша вздрогнул от неожиданности, и на его скулах выступил смуглый румянец.

– Нет, – твердо сказал он. – Нет, отец!

Каганы не сводили глаз с шаньюя. Но его медное лицо было непроницаемо, и никто не смог понять, доволен ли он таким ответом.

– Следующий, – сквозь зубы процедил шаньюй. – Говори!

– Нет.

– Ты?

– Нет.

– Ты?

– Если мы затеваем войну с Китаем, то нельзя враждовать с кипчаками. Нужно отдать и пастбища, их у нас много.

Это сказал каган племени тоба[32], жилистый узкоглазый старик, одетый в кафтан из шкуры северного оленя. Его поддержали еще двое. Остальные взяли сторону наследника или отвечали уклончиво.

Когда заговорил шаньюй, лицо его по-прежнему ничего не выражало, только круто изломилась бровь:

– Мой верный Забар-хан! Я был обрадован твоими словами. Ты зажал свое сердце в кулак и сказал, как мужчина. Но слышал я и другие речи. Я слышал, как трое глупцов советовали отдать кипчакам пастбища. Что есть земля? – Голос шаньюя загремел: – Это не конь и не баба! Земля есть основание государства! И посоветовать отдать ее равносильно предательству. Вы, трое, ступайте вон и никогда не попадайтесь мне на глаза!

Трое каганов, испуганно пятясь, исчезли за пологом. Остальные смотрели на шаньюя, пораженные его великодушием. Один только гудухэу Ильменгир знал, что эти трое далеко не уедут. Завтра они будут лежать в степи с переломанными хребтами, и в их обезумевших от боли глазах застынет синее степное небо. Шаньюй умел наживать врагов, но, мертвые, они были не опасны.

* * *

Пир затянулся до полуночи. Разомлевшие гости уже едва сидели на коврах, а слуги все приносили и приносили новые Яства, одно другого диковинней. На овальных золотых блюдах подавались жареные языки куланов[33], воловьи глаза в сливках, налимья печенка с подливой из винных ягод, дикие утки, нашпигованные моченой брусникой, матовые круги свежего овечьего сыра, из срезов которого выглядывали красные глазки перца, жаркого, как огонь; грудами лежали исполинские таймени и осетры, запеченные в тесте; в огромных фарфоровых вазах тускло сияли оранжевые шары апельсинов, золотились финики и орехи, залитые медом, и неземные запахи источали всевозможные печенья, тающие во рту. Даже сладкий лед[34], привезенный из сказочной Индии, можно было есть сколько захочешь!

Все это небывалое обилие еды запивалось не меньшим количеством вина. То и дело раздавались крики:

– Мальчик, пошевеливайся, а то я пощекочу твою лень острием меча!

– Эй, виночерпий! Моя чаша пуста, как высохший колодец! '

И Ант бежал на зов, на ходу открывая серебряные кувшины, запечатанные смолой. Кувшины эти, как и редкостные яства, прибыли с расторопными гонцами из всех углов земли: из Китая, Хорезма, Туркестана и Индии.

Гости шумели и громко похвалялись друг перед другом своими военными набегами и богатством, награбленным в чужих краях. Шаньюй молча наблюдал за ними. Он много пил, но взгляд его оставался по-прежнему зорким и ясным;

Пальцем шаньюй подозвал к себе Забар-хана и сказал ласково:

– Ты ничего не ешь и не пьешь, мой верный воин, и лицо у тебя словно зимнее небо.

– Да, шаньюй. Гнев грызет мою печень, когда я думаю, как будет насмехаться надо мною кипчак.

– Я обещаю тебе, Забар-хан: ты вернешь своего коня и жену через три луны. А сейчас отдай их и скажи кипчаку, что о пастбищах ты подумаешь. Когда мы вернемся из похода, я дам тебе пять тысяч отборных латников, и ты обратишь землю кипчака в пустыню. Все их женщины станут твоими рабынями, а шкурой подлого мятежника ты покроешь своего аргамака! Чтобы получить все, нужно жертвовать малым. Стерпи.

Шаньюй за руку притянул к себе Забар-хана и потерся щекой о его щеку[35]. Забар-хан вспыхнул и тихо сказал:

– Не только жену и коня, я отдам за тебя свою жизнь, величайший!

Сзади к шаньюю неслышно подошел Ильменгир и что-то стал нашептывать на ухо. Лицо шаньюя выразило сначала недоверие, потом любопытство. Он сказал:

– Хорошо. Приведи его сюда.

Ильменгир ненадолго вышел и вернулся с пожилым плешивым китайцем, одетым в голубой кафтан. Китаец подполз на коленях к шаньюю и упал ниц, поцеловав ковер,

– Кто ты и откуда? – спросил шаньюй, и шум вокруг мгновенно утих. Каганы, оставив вино, с интересом разглядывали перебежчика.

– Я Нйе И, младший командир из города Май, о могучий и справедливейший! – заговорил китаец, прикрывая рукой глаза словно от нестерпимого света.

– Убери руку. Зачем ты пришел в наши степи?

– Чтобы служить тебе, храбрейшему из всех живущих полководцев!

– А что заставило тебя перебежать к нам? – Шаньюй подался вперед, врезаясь взглядом в глаза китайца, но тот выдержал взгляд.

– Обида и жажда мести, великий государь, – вот причины. Я служил императору много лет, и ни один из врагов не видел моей спины. А пять дней назад мой начальник приказал дать мне тридцать ударов палкой по пяткам.

– За что?

– Только за то, светлейший, что я непочтительно отозвался о его племяннике, пьянице и распутнике.

Китаец умолк, ожидая дальнейших расспросов. Но шаньюй молчал. Тогда заговорил Ильменгир:

– Как же ты думаешь отомстить своему начальнику?

– Я могу провести отряды Непобедимого к городу и открою крепостные ворота. Стража на моей стороне. Она только и ждет, чтобы перейти в храброе хуннуское войско[36].

– А сколько войска у императора и где оно стоит?

– Оно расположилось лагерем у стен Шо-фана, и воинов в нем столько, сколько волос на голове.

– На чьей голове, на твоей? – без улыбки спросил вдруг шаньюй, глядя на лысую макушку перебежчика.

Нйе И смутился и ничего не ответил. Лицо его было бледным.

– Ступай, – сказал ему Ильменгир. – Утром мы еще поговорим.

– Когда китаец исчез, шаньюй повернулся к советнику и резко заговорил:

– Я не люблю людей, которые из-за личной обиды идут на предательство и предлагают врагам разграбить родной город. И я не очень доверяю этому молодцу. Послушавшись его, мы можем нарваться на засаду