![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 15
К исходу третьей ночи разведчики пересекли широкую дорогу Печенга-Мурманск и, торопя друг друга, снова ушли в сопки. Рассвет наступил, казалось, неожиданно рано. И так всякий раз, – разведчики едва успевали проходить расстояние, намеченное на каждую ночь.
Юго-восток белел, обнажая горизонт и склоны сопок. Морозило, но с севера тянуло теплом.
– Море дышит, Миша, – переводя дыхание, сказал Шубный, карабкаясь за Борисовым на сопку.
– Оно с нами, Фома. И почему так: с юга ветер всегда холодный, а с севера – тёплый? Особенно на зорьке. Так и ласкает тебя, согревает. Давай руку, а то свалишься.
Богатырь Борисов легко вытащил за собой Шубного, тот – радиста Башева, и снова один за другим змейкой полезли всё выше и выше на двухгорбую сопку.
– Это, Миша, от Гольфстрима дует теплом-то. Море не мёрзнет. Другое дело – у нас в Архангельской…
– Разговорчики! – прикрикнул Ломов.
С каждым днём на марше и на привале разведчики чувствовали себя всё свободнее. Шутники вовсю острили, а слушающие не могли сдержать смеха. Днём, во время отдыха, разведчики собирали ещё не потерявшие вкуса ягоды, которыми так богаты сопки Заполярья осенью. Увлекаясь, матросы уползали далеко от расположения лагеря, и их могли обнаружить. Нарушения дисциплины, даже невинные, могли привести к гибели отряда. Это беспокоило Ломова. На очередном привале он решил строго предупредить разведчиков.
Вскоре вошли в лощину, распластавшуюся ровной площадкой в седловине двугорбой сопки. Она была выше других окружающих её сопок. Ломов остановил отряд, выслал вперёд разведку, которая вскоре вернулась с приятными вестями: немцев на сопке нет. Удивительно было для разведчиков, почему на такой командной высоте немцы не организовали наблюдательного пункта?
Место вынужденного привала оказалось очень удобным и выгодным. Матросы сложили весь груз, свободно вздохнули, расстегнули ватники. Выбрали в камнях три наблюдательных поста. Ломов наметил план обороны на случай боя и отхода. Разведчики крутили самокрутки, но никто не закуривал.
– Только не все сразу, – разрешил Ломов. – Да табачок-то экономьте.
После завтрака повалились спать, трое ушли на вахту. В лагере дневалил Шубный.
Ломов с Чистяковым выползли на гребень сопки, устроили в камнях амбразуру для наблюдения. Молча смотрели вниз. Они отчётливо видели лощину, клочок дороги на противоположной сопке. Ломов развернул карту и только сейчас понял, почему так поздно они пересекли дорогу Печенга – Мурманск. Отряд ночью уклонился влево. Ломова беспокоили не только напрасно пройденные километры в сторону от цели, но даже сотни метров, так как на это тратились дорогое время, силы людей.
– Дорога идёт на Никель, мы около развилки, – сказал Ломов и замолчал.
Из-за сопки справа вывернулась колонна людей. Она двигалась по дороге, и, казалось, ей не было конца. Люди, одетые не по-осеннему, ёжились от холода, горбились. Над головами от дыханий клубился пар. Многие были в гражданском, некоторые в русской армейской форме, во флотских бушлатах. Спереди и по бокам шли немцы-автоматчики, почти каждый из них на поводу вёл собаку. Колонна окончилась и сразу появилась другая – женщины. Их было немного. Около бурной речки, которая на километр была видна Ломову слева, первая колонна остановилась, вторая скрылась за сопкой.
– Пленные, что ли? – шепнул Чистяков.
Ломов увидел одинокий домик у речки, во двор которого согнали людей. Через некоторое время люди стали расходиться в разные стороны с кирками, лопатами, носилками и тачками. Три двухколёсных тележки с длинными оглоблями и впряженными в них людьми выкатились на дорогу.
Разведчикам хотелось знать, зачем немцы согнали сюда людей, что собирались делать тут, далеко за линией фронта. Люди привычно принялись за работу, и Ломов понял, что они здесь не первый день.
По бурной, неширокой реке вниз по течению одна за другой удалялись лодки, груженные большими квадратными камнями. На каждой было по одному гребцу, едва успевавшему управлять лодкой. На берегу ждали люди с носилками. Камни несли до дороги, откуда на тачках и тележках доставляли к сопке, той самой, которая была напротив разведчиков. Тачки и тележки одна за другой куда-то исчезали.
– Вот так самодеятельность, – проговорил Чистяков.
Ломов в бинокль еле различил скрытый выступом скалы вход в тоннель. На вершине сопки в большом котловане виднелось чуть поднятое огромное жерло пушки, прикрытое маскировочной сетью.
– Далеко смотрим, а под носом не видим, – сказал Ломов, показывая мичману на орудие.
Вверх по течению лодки тянули лямками. Они скрывались за двугорбой сопкой и снова плыли вниз. От берега до дороги цепочкой двигались люди с носилками, а дальше вправо и влево по дороге они везли гружённые чем-то тележки и тачки. А рядом шли, покрикивая, надсмотрщики в егерской форме. «Кто эти люди? Русские или норвежцы, поляки или французы?» – думал Ломов. И он был уверен, что кто бы ни были эти люди, они с надеждой смотрят на восток, ждут освобождения и расплаты за свои муки и унижения.
Под сопкой, справа около дороги, четверо немцев закончили долбить нишу. Не спеша они скрылись за поворотом дороги и вскоре появились снова, неся какие-то ящики. Ломова удивило то, что немцы работают сами.
Ящики уложили в нишу, протянули провод на сопку и начали маскировать это сооружение.
– К обвалу готовят сопку, дорогу завалить хотят, – догадался Чистяков. – Чуют, товарищ командир, чуют – сопки накаляются.
– Верно, готовятся. Иначе, зачем бы им провод тянуть на сопку? Взяли бы бикфордов шнур и ахнули, – согласился Ломов.
У Чистякова озорным огоньком сверкнули глаза. Он придвинулся к Ломову:
– Поручите, товарищ лейтенант. Я с сапёром перед маршем одним махом обстряпаю. В критический момент и не будет взрыва. Разрешите?!
– И не придумывайте! – отрезал Ломов. – От вас ещё этого не хватало.
– Такой случай! Без звука…
– Прекратите, мичман. Здесь на каждом шагу хочется мстить врагу, – занятый своими мыслями, ответил Ломов, смотря на голубую нить, разрезавшую квадрат карты. – А неплохо было бы…
– Конечно, неплохо, – живо согласился Чистяков.
– Как думаешь, мичман, – заговорил о своём Ломов. – Вот бы нам по воде добраться до Леастарес, а? Смотри на карту. Речка течёт в Норвегию. В восьми километрах от места операции. Лодки стоят, видимо, под сопкой, за домом… Ночью взять пару лодок – и пошёл вниз. Посмотри, какое течение, еле успевают управлять вёслами.
Уставившись на Ломова, Чистяков сразу позабыл о своём плане. «Так вот что решалось сейчас в голове командира. Вот зачем он долго смотрел на карту!»
Обойдя наблюдательные посты, Ломов приказал вахтенным особо тщательно наблюдать за домиком у реки и засечь, сколько в нём немцев, все ли уйдут после окончания работ и запрут ли ворота.
После этого Ломов и Чистяков спустились к лагерю, где уже спали матросы. Плотно позавтракав, лейтенант снова развернул карту. Он достал циркуль, прошёлся им по голубой нити на карте и, прикинув скорость течения реки, подумал: «До рассвета километров пятьдесят отмахаем. Находка!» – этой мыслью Ломов поделился со стоящим на вахте Шубным. Искурив с Чистяковым самокрутку, Ломов улёгся спать.
…Шубный разбудил на вахту Ерошина, Борисова, Чупина. Проснулся и Громов. Шубный поудобнее улёгся на место разбуженных, но не закрывал глаз. Ему хотелось сообщить матросам новость, о которой знали пока что он – Шубный, мичман и командир.
– Лейтенант тут с мичманом давеча толковали, – начал он. – По реке дальше маршрут намечали, под сопкой шлюпки немецкие стоят. «Ты понимаешь, Шубный, находка-то какая», – говорит мне командир. «Как не понимать, – отвечаю. – Нам по воде, как птице в небе». А лейтенант подсчитал и говорит, что за одну ночь километров пятьдесят, не меньше, отмахаем и без устали.
– А ширина, глубина речушки какая? – спросил хмурый и озабоченный новостью сапёр Чупин. – По отмелям будем лазить, к немцам прибьёмся, река-то незнакомая.
– На сопках больше шансов напороться на фрицев, да ведь идём, – густо, ещё спросонья пробасил Борисов и перешёл на шепот: – А по воде и безопаснее, и не так измучаешься. Толково придумал.
– Насчёт незнакомой речки и отмелей разных это ты зря, Чупин, – снова заговорил Шубный. – У меня случай интересный был в жизни. Работал я на лесоразработках. Деньгу зашибить не удалось. Прихворнул. С месяц в таёжном шалаше провалялся. А как окреп, дал ходу на Двину! Прослышал я на берегу среди лесорубов, что нет лоцмана, который бы смог провести лес по реке. Весной Двина бурная, разливается, кое-где не разберёшь: русло это или приток на пути. В эту пору опасно плоты вести. Бригада сплавщиков есть, а лоцмана нет. Дай, думаю, я в лоцманы запишусь. Сплавщики – народ опытный, на всех верстах по Двине воду пили, подскажут, чуть чего. Порядки, команды и обычаи я знал сызмальства… Иду в контору к управляющему, для приличия перекрестился на пороге и – бац, паспорт на стол. В конторе сидели двое. Кто главный – и сейчас не знаю. Один спрашивает: «Вам в такую пору приходилось…» – а дальше какое-то слово завернул учёное, что я не разобрал, – в общем, приходилось ли проводить плоты? А я, так это, подбросил брови и говорю: «Я хочу завтра отдать концы. Как насчёт продуктов и водки, каков будет аванс?» И на мой вопрос был дан точнейший ответ… Познакомился немедля с бригадой сплавщиков, отобрал двух и ушёл в посёлок. Вернулись с закуской и двумя вёдрами водки. Угощал из большой кружки, а сам ни капли в рот не взял. Говорок пошёл: «Вот так лоцман! Душа человек! Бывало по стопочке перед походом давали, а этот – кружкой за свой счёт. Да мы с таким… Да мы за такого…» Утром подходят ко мне трое работяг с бородами и говорят: «Погодка-то сегодня – загляденье. Может, тронемся?… Рвутся все к работе». Я отвечаю им: «Без хорошего совета, как в море без привета. Что ж, я тоже думаю, пора». И мы поплыли. На вторую ночь подходит ко мне уже знакомый бородач и советует: «Не переждать ли до утра? Погодка-то разгулялась, место, сами знаете… Не напороться бы… Долго ли до беды». Отвечаю: «Бережёного, как говорят, и Бог бережёт. Переночуем около берега, согласен». А утром дальше тронулись. Не упомнил я всех советов, да только с помощью и смекалкой сплавщиков сдал лес целёхонек. Получил деньги, рассчитался со всеми, и пошли мы в чайную. Заказал я себе пивную кружку водки, чокнулся с каждым и сказал маленькую речь: «Лоцманом я никогда не был, на плотах только рыбу ловил мальчишкой, да и то мужики прогоняли, а на реках плавал больше без штанов, да на лодке за пятак около берега. Спасибо вам за службу». Сказал так, залпом выпил водку, схватил картуз, поклонился в землю и ушёл. Хотелось мне посмотреть на них после этой речи, да побоялся вернуться.
– Ох, и травила ты, Фома, – Ерошин подтолкнул в бок Шубного и заулыбался.
– Порядок, – вставил Борисов. – У нас есть командир, боцман, есть сигнальщик, радист, матросы. А теперь и лоцман объявился. На баржу хватит команды. Верно, Шубный?
Но Шубный ничего не ответил. Он уже спал, укутавшись с головой плащ-палаткой.
Короток поздней осенью день в Заполярье. Без солнца, пасмурный, по-вечернему серый. Поэтому ночь наступает так же неожиданно быстро, как и рассвет. Сопки сливаются в неясную чёрную тень, а далеко в море исчезает полоса горизонта. Птицы не щебечут, и только неугомонный ручеёк где-нибудь под камнем шелестит день и ночь, пока не скует его зимняя стужа. К ночи задувают упругие холодные ветры. Они пронизывают насквозь одежду людей, покрывают коркой льда землю и камень.
…На сопке, где разместился отряд Ломова, к вечеру засвистел ветер и потом, как бы окрепнув, завыл, как перед бурей, захватывая дыхание. Плащ-палатки пришлось снять. Они надувались парусом и готовы были улететь.
С наступлением темноты Ломов снял посты, выслушал сменившихся с вахты наблюдателей. За день у немцев ничего особенного не произошло. Перед вечером колонны людей провели обратно по дороге, немцы ушли с ними. Инструмент, тачки и тележки были сложены во дворе. Ворота остались открытыми. Из-за наступившей темноты наблюдатели не видели, остался ли кто в доме.
Ломов собрал всех разведчиков и, присев к ветру спиной, рассказал план нового движения по воде. Лейтенант назначил Чистякова, Борисова и Ерошина в разведку места посадки отряда. Поручил им разыскать во дворе дома весла и выбрать у реки две больших шлюпки. Потом он решил поговорить о дисциплине. В беседе Ломов умышленно преувеличил нарушения маскировки и хоть не видел лиц разведчиков, чувствовал, что никто и не думал оправдываться; все ждали команды на марш.
Чистяков, Борисов и Ерошин ушли в разведку. По склонам сопки они спускались к реке. Ветер прижимал их к граниту, заглушал стук сапог.
Вытащенные на берег шлюпки лежали в ряд под скалой. Разведчики обошли их и вышли на пригорок, где стоял дом. Единственное окошко его светилось. Чистяков взмахнул рукой и первым пополз к дому. Всё сливалось перед глазами, в ушах выл ветер, руки и ноги тонули и скользили в грязи, разжиженной за день тысячами ног. Доползли. Осторожно опершись о стену, мичман дотянулся до окна и заглянул в него. В доме находились немецкий солдат и какой-то штатский человек. Чистяков нырнул в приоткрытые ворота —и замер. На него, рыча, кинулась овчарка. Свет из окошка, выходящего во двор, осветил её оскаленную пасть. Мичман ударил собаку в грудь ножом. Овчарка дико взвизгнула. Чистяков с подоспевшим Борисовым побежали к дому и на пороге столкнулись с немцем. Не успел он опомниться, как удар борисовского кулака свалил его на землю. Чистяков вбежал в дом.
В просторной комнате на табурете сидел обросший мужчина в залатанном свитере и кирзовых шлепанцах, привязанных к ногам мочальной верёвкой.
Он безразлично взглянул на Чистякова, отложил шпагат, которым связывал пружину кресла, но когда в открытой двери показались Борисов и Ерошин с обезоруженным немцем, вскочил со скамейки. Незнакомец смотрел удивлёнными глазами на разведчиков, связывавших руки немца. Он выпрямился и, не обращая внимания на выставленный Ерошиным автомат, подскочил к фашисту, огромным кулачищем ударил его по голове. Чистяков схватил неизвестного за руку, но тот как-то размяк, будто всю свою силу вложил в удар, уткнулся головой в грудь мичмана и зарыдал. А когда поднял лицо, из усталых, покрасневших глаз бежали к усам две струйки.
– Руссиш! Совьет Руссиш! Норвеги… – радостно бормотал он.
Чистяков подошёл к норвежцу и, приложив палец к губам, сказал:
– Тсс, тихо.
Мичман взял со стола увесистый замок, погасил свет. Когда все вышли со двора, он запер ворота. Пять тёмных фигур растворились в темноте.
Когда разведчики возвратились, Ломов сразу опросил пленного, пожилого немца – фельдфебеля. Сбивчиво, скороговоркой он рассказал, что немцев близко нет, есть небольшой гарнизон артиллеристов на сопках, где устанавливают тяжёлую, дальнобойную батарею и поблизости около лагеря пленных – конвойный батальон. Река не охраняется в таком далёком тылу, но около неё расположены воинские части.
Вскоре отряд снялся с места, подошёл к берегу. Матросы стали спускать на воду две шлюпки. Ломов решил сообщить сведения в штаб бригады. Он позвал Башева, накрылся с ним плащ-палаткой. Радист дал позывные. Ему сразу ответили. Ломов начал диктовать шифровку.
Ветер и быстрое течение прижимали шлюпки к берегу. Разведчики оттолкнули их, когда командир и радист сели на носовую слань около пленного немца и освобождённого норвежца. Шлюпки закружились, выравниваясь, одна за другой быстро поплыли на середину реки, гонимые сильным течением и попутным ветром.
ГЛАВА 16
Наместник Гитлера в Норвегии – рейхскомиссар Тербовен, два часа беседовал с майором Квислингом.
Их встреча состоялась не в Осло, а на склоне холма Синнсакер, прилегающего к городу Тронхейму – бывшему когда-то королевской столицей и архиепископской резиденцией.
Рейхскомиссар был в ужасном настроении. После недавнего покушения на Видкуна Квислинга он стал осторожным, недоверчивым и беспокойным.
Они говорили о создании норвежских отрядов для защиты страны от русских. Вся надежда – члены норвежской квислинговской партии – и те уклонялись от призыва в вооруженные отряды своего вождя и тысячами скрывались в лесах, уходили в Швецию. В конце беседы рейхскомиссар приказал через неделю доложить о создании отрядов и выгнал Квислинга, как слугу, грубо и беззастенчиво.
Тербовен вылетел в Киркенес, самый северный норвежский порт в Баренцевом море, невдалеке от финской границы.
К вечеру самолёт приземлился на аэродрома около моря, а через несколько минут Тербовен тяжело поднялся на второй этаж своей временной резиденции в Киркенесе. На ходу отдал распоряжение дежурному офицеру узнать, все ли вызванные командиры дивизий и частей прибыли на совещание к рейхскомиссару.
В кабинете, неуютном и большом, с четырьмя высокими окнами, выходящими к морю, казалось, только что закончили ремонт. Вдоль голых стен один к одному стояли длинные ряды стульев. В углу, около окна, – широкий письменный стол, кожаное кресло, а над ним до потолка – портрет Гитлера. Все другие стены были пусты. Картин рейхскомиссар не любил.
Тербовен положил на стол толстую чёрную папку, разделся и подошёл к окну. Солидный, высокого роста, с лоснящейся бритой головой, он был похож на мясника. На его пухлом лице выделялись покрасневший длинный и прямой нос с разветвлёнными фиолетовыми прожилками и презрительно опущенные уголки губ. Смотрел он исподлобья, и это придавало лицу ещё более холодную суровость.
Он был одним из первых рейхскомиссаров, испечённых в гитлеровском адском котле для оккупированных стран. Тербовен и сейчас помнил, как в первые дни своего назначения, ещё будучи в Германии, он вслух повторял: «Рейхскомиссар! Хорошо, чёрт побери!» – и до самозабвения прислушивался к своему голосу. Прибыв в Норвегию, он встал во главе управления страны и исполнил всё, что приказал ему фюрер. 25 сентября 1940 года рейхскомиссар объявил, что стортинг считается распущенным, король лишённым престола, а все вопросы внешней политики отныне входят в компетенцию германских властей.
Норвежские политические партии были распущены, за исключением партии «Национальное единение», руководитель которой, Видкун Квислинг, объявлен «вождём национального движения». В стране был установлен новый политический порядок.
Началась война с Россией. И когда Эрика Коха, гаулейтера Восточной Пруссии, назначили рейхскомиссаром Украины, Тербовен, с завистью вздыхая, стал ненавидеть Норвегию. «Что это за страна?… Сопки. Лес. Тундра. Населения – морж наплакал. Угля, нефти нет, а о сельском хозяйстве и говорить не хочется. Много ли разживёшься на руде, китовом жире и треске, будь она проклята… Животноводство, разве, ещё осталось. Торговый флот был большой, да уплыл с англичанами. Что и говорить… Здоровье Норвегии подорвали ещё короли Швеции. В Россию бы!»
После разгрома немцев под Сталинградом эти мысли Тербовена уже не волновали. А когда советские войска освободили свою территорию и двинулись к Германии, он начал беспокоиться, как бы не лишиться Норвегии. Несколько дней назад Тербовен пал духом. Финляндия вышла из войны, в Заполярье немцы остались один на один с русскими. После уверений Гитлера о выводе войск из Скандинавии Тербовен примирился с мыслью покинуть пост рейхскомиссара и в то же время боялся возвращения в Германию, где начиналась паника.
Вчера Тербовен получил секретный приказ Гитлера, о котором он должен сейчас говорить на совещании. В приказе фюрер повелел стоять за Норвегию насмерть.
Тербовен отошёл от окна, раскрыл папку, достал сложенную карту и, как скатертью, накрыл ею стол. На карте было много пометок: чёрных, синих, зелёных точек и чёрточек. Взгляд его расплылся по чёрным точкам. Они усеяли Восточную Пруссию, Польшу, Румынию, Болгарию, неудержимой лавиной двигались на Берлин. Рейхскомиссар облокотился на стол, закрыл руками лицо, стоял, не шелохнувшись, и только манжеты рубашки с золотыми запонками, выглядывающие из рукавов пиджака, слабо дрожали.
В кабинет вошёл Радиес – начальник гестапо оккупационных войск. Он был полной противоположностью Тербовену – низкорослый, худой, с лицом, как высушенное яблоко, но очень подвижный и нервный. Радиес без конца поправлял узел чёрного галстука и подёргивал правым плечом.
– Коммунисты сколотили новый партизанский отряд. Он уже подымает голову, – сообщил Радиес, тоже склоняясь над картой.
– Надеюсь, гестапо знает, что делать с этой головой, – с иронией ответил рейхскомиссар, отходя к окну.
– Отряд дислоцируется не больше сотни миль отсюда и называется «Двадцать второй год компартии Норвегии», – продолжал Радиес. – Как видите, эта голова имеет солидный возраст и, как я уже убедился, глубокие корни.
– Удар в спину готовят?
– Да. Перехватили их связного, который показал на допросе, что отряд ждёт наступления Красной армии. К несчастью, он покончил с собой в камере. Но замысел ясен… Вы из Тронхейма прилетели? Что там за забастовка вспыхнула? – спросил Радиес, меняя тему разговора.
– Студенты политехникума начали забастовку. Они покинули город и сейчас находятся где-то около шведской границы.
– Они у партизан, уже с винтовками…
В кабинет вошёл дежурный офицер и доложил Тербовену о прибытии двоих американцев, ожидавших рейхскомиссара со вчерашнего дня. Тербовен разрешил пропустить их и добавил:
– Обычно крысы бегут с корабля, который должен погибнуть, а эти – наоборот.
– Должно быть, хорошая примета, – вставил Радиес, подёргивая плечами.
– Смотря для кого, – пробурчал Тербовен, садясь в кресло, и попросил Радиеса оставить его одного.
В кабинет вошли Уайт и Ланге, одинаково одетые в тёмно-синие мешковатые костюмы.
– Просим извинить!… Знаем, вы очень заняты. В приёмной столько офицеров, – начал Уайт. – Я с последней просьбой…
– Слушаю, – сухо ответил Тербовен, откинувшись к спинке кресла.
– В Осло есть старые коммерческие дела моего дряхлого отца. Сейчас удобный случай. Обрадую своего старика.
– Нужна виза на проезд? – спросил Тербовен.
– Да, поеду я и Ланге. Он поможет мне.
Тербовен задумался. Задумался не о том, дать визу или отказать. Он решил извлечь из этой встречи с Уайтом пользу и для себя. Всё-таки их связывало многолетнее, ещё довоенное знакомство. Правда, Тербовен никогда бы не вспомнил об Уайте и не пошёл на восстановление с ним связи, если бы не начал задумываться о своём будущем, которое уже стало вырисовываться в его сознании мрачными развалинами разбитой Германии. То, что Уайт сам дал о себе знать, добиваясь возврата капитала, оказавшегося волей судьбы под властью рейхскомиссара, радовало Тербовена. Как-никак около полумиллиона долларов осталось за Уайтом платежей. Деньги можно вернуть. Тербовен не вспоминал о них несколько лет. Увлёкшись политикой, он давно отбросил коммерческие сделки. Отбросил не потому, что его перестали интересовать прибыли. Напротив, политика помогла ему ворочать не тысячами, а миллионами. Но теперь…
При первой встрече с Уайтом, разрешая ему въезд на Никель, Тербовен из-за честолюбия не ставил больших условий. К тому же тогда помешал разговору вошедший Радиес. Сейчас же, особенно после приказа Гитлера держать сопки до последнего солдата, Тербовен, как никогда остро, задумался о себе. Ведь не собирается же он сложить голову за Норвегию!
Лицо рейхскомиссара, до этого суровое и непроницаемое, преобразилось в добродушно-хитроватое, и Уайт на мгновение почувствовал, что он сидит не перед грозным рейхскомиссаром, а перед прежним компаньоном, опытным маклером Тербовеном.
– Я распоряжусь, – согласился Тербовен, вставая из-за стола. – Немцы умеют ценить старую дружбу.
В ответ Уайт прикрыл глаза, склонил голову.
– Я иду вам навстречу, хотя ваше пребывание здесь противоречит… – Тербовен не договорил и круто повернул разговор. – У нас мало времени, поэтому будем кратки. Итак, вы вывозите оборудование рудников, едете в Осло, хоть к чёрту на рога, меня это не интересует, пропуск дам. Но… у моего дряхлого отца есть старые коммерческие дела в Америке. – Тербовен улыбнулся, не спускал глаз с лица Уайта, стараясь определить, какое впечатление произвёл его намёк.
– Нужна виза на проезд, – отшутился Уайт, не сразу поняв, на что намекает рейхскомиссар.
– Об этом я побеспокоюсь сам. Вы только доставите его с небольшим багажом к себе в Америку. Сейчас удобный случай, обрадую старика, – Тербовен хитро улыбнулся.
Уайт покосился на Ланге, подумал и ответил:
– За добрую услугу я готов отплатить вдвойне. Но как бы мне не сломать на этом шею…
– Если в этой сделке и потеряет кто, то только я, – поспешил убедить Тербовен. – У вашего спутника будет заграничный паспорт.
– Однако…
– Я не узнаю вас, Уайт! В молодости нам с вами приходилось рисковать куда больше.
– Хорошо. Я согласен только ради старой дружбы.
– В таком случае постарайтесь быстрее управиться с делами. Дай бог вам попутного ветра.
Уайт и Ланге откланялись и удалились. Тербовен грузно опустился в кресло.
На совещание прибыли командиры горноегерских дивизий, специальных частей, авиационной дивизии, старшие офицеры артиллерии, флота и один адмирал. Стульев не хватило, принесли из других кабинетов. Когда все уселись и наступила тишина, торопливо вошли опоздавшие – командующий армией генерал Фалькенхорст с начальником штаба. Выбросив перед собой правую руку, они в один голос гаркнули: «Хайль, Гитлер!» Все, кроме Тербовена, их приветствовали стоя.
Совещание длилось недолго. Говорил один Тербовен. Он рассказал о положении на фронтах и особенно подробно остановился на заполярном участке военных действий.
– Таким образом, обстановка изменилась, – сказал в заключение он. – Мы сковываем крупные сухопутные силы и флот противника, которые могут быть использованы против фатерлянда. Мы должны любой ценой держать фронт. С сегодняшнего дня всю ответственность за наш участок фронта фюрер возложил на меня. Он приказал нам стоять здесь до последнего солдата.
– Как же тогда понимать официальное заявление фюрера о выводе войск из Скандинавии? – недоумевая, спросил один из офицеров.
– Однажды доктор Геббельс сказал: «Нужно уметь не говорить правду, даже после того, как вам выбьют зубы». Зачем стыдиться лжи, когда она вызывается стратегической необходимостью?
– А что сказать солдатам? – спросил генерал Кайфер. – Держаться до последнего – значит умереть…
– А разве они вечно жить у вас думают? – резко перебил Тербовен. – Солдатам надо внушить, что, воюя здесь, они дерутся за Великую Германию. А лучше пресекать всякие попытки думать и размышлять. Паникёров, трусов, дезертиров расстреливать без суда перед строем. – Рейхскомиссар повернулся к командующему армией. – Спешите перебросить части… Танковую бригаду оттяните в Норвегию, может оказаться в котле, дороги завалят. С юга Норвегии снимите необходимые части, переведите к Петсамо. Прикажите войскам, отходящим на север Финляндии, уничтожать всё на своём пути. Ежедневно сообщайте данные разведки и о передислокации наших частей. А о начале наступления русских – немедленно, в любое время суток… – Тербовен встал, усталыми глазами медленно скользнул по лицам присутствующих и добавил: – Фюрер не забывает нас. Помните и вы о своём долге.
Совещание окончилось. Кабинет быстро опустел. Около двери остановились Радиес и Тербовен.
– Я разрешил этим коммерсантам, что были у меня перед совещанием, въезд в Осло. Сделайте так, чтобы они быстрее покинули Норвегию, – предложил Тербовен начальнику гестапо и посоветовал: – Только без шума.