![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 13
Порт Лиинахамари, окружённый неуклюжими, обрывистыми сопками, был главной базой немцев, через которую шло снабжение фронта. Но по заливу, похожему на большое озеро, редко ходили корабли. Окрашенные под цвет камня, они заходили в него ночью и прятались под скалами. Пять причалов редкими зубцами выдавались в залив. Днём они пустовали.
На сопках лепились одинокие домики, землянки, и только около плавучих мастерских, расположенных в самой узкой части залива, выделялись на фоне чёрных мрачных сопок три больших бензохранилища. Вдоль берега шла единственная широкая, укатанная дорога. Она подымалась на сопку, расплывалась ровной площадкой около трёхэтажного каменного здания штаба командующего 20-й горно-стрелковой Лапландской армии, снова выравнивалась у противотанковых ворот и бежала дальше змейкой между озёр и сопок на Печенгу, а за Печенгой разветвлялась: одна дорога шла на Мурманск, другая – через Никель, в Норвегию.
После выхода Финляндии из войны дорога оживилась. День и ночь автомашины, повозки, колонны пеших вереницей тянулись к фронту. Спешно снимались воинские части с юга Норвегии, строились новые опорные участки на побережье Баренцева моря, в предполагаемых местах высадки русского десанта. Тысячи людей занимали оборону на голых сопках, под открытым небом.
Грязь и слякоть покрыли заполярные тропы. Стрелковые части, вырвавшиеся по бездорожью к морю, уже 8 сентября оказались без продовольствия. Тыловые части застряли в пути, а первая партия навьюченных лошадей заблудилась в сопках и вышла на Печенгу.
На третьи сутки суматоха первых дней начала затихать. На побережье стрелковые части 6-й горно-егерской дивизии (ГЕД) занимали новые рубежи. И только 2-я ГЕД на Мурманском участке фронта и в районе Муста-Тунтури осталась на месте. Командир этой дивизии генерал Кайфер был вызван на совещание к новому командующему армией, где пробыл недолго. Не по годам быстрой походкой сбежал он с третьего этажа штаба. У подъезда адъютант ловко открыл дверцу «опель-адмирала». Машина покатила по укатанной дороге между сопок.
Сложив руки на коленях, Кайфер сидел на заднем сиденье, раскачивался всем телом, хрипло прокашливался. Адъютант обер-лейтенант Зимбель, молодой блондин с круглым, немного сплющенным лицом и большими воспалёнными глазами, сидел рядом с шофёром и, как сова, смотрел на дорогу. Его голова, казалось, не держалась на тонкой длинной шее, сильно наклоняясь вперёд, а губы недовольно выпячивались.
Не случайно Кайфер третий год возил с собой Зимбеля по фронтам и оккупированным странам. Он любил его за услужливую исполнительность, осторожность, за находчивость и исключительную изобретательность в исполнении желаний генерала, когда тому хотелось весело провести время.
Два месяца назад Кайфер прибыл в Норвегию из Берлина командовать дивизией, которая сменяла части на побережье, прилегающем к Рыбачьему. Новое назначение Кайфер принял как обиду. Но ничего не оставалось делать. Восточный фронт его устраивал ещё менее.
Сейчас он ехал всю дорогу молча, изредка подымая морщинистые отяжелевшие веки. Мелкий дождь дрожащими струйками скатывался по стеклам машины. Кайфер не любил сырой погоды. Он говорил, что от дождя у него всегда бывает пасмурное настроение и неуютно на душе.
Кайфер остановил «опель-адмирал» около небольшой деревянной часовни, одиноко стоящей на пригорке, перед въездом в Печенгу. Вылез из машины. Большим полем раскинулось перед ним кладбище в четыре с лишним тысячи берёзовых крестов. Они, как строй погибших солдат, окружили гранитный постамент, над которым возвышался большой чёрный крест из мрамора. На бронзовой дощечке были выбиты слова памяти погибшему командующему армией.
Кайфер прочитал несколько надписей на крестах, прошёл по краю огромного кладбища и остановился около ветхой часовни, рассматривая висящий в ней большой бронзовый колокол. По его ободку в один ряд выступали крупные буквы старинного русского шрифта. Генерал с трудом по слогам прочитал: «Подарок князя Печенгского…» – дальше не было видно, а заходить в часовню он побоялся, она могла рухнуть…
Машина круто развернулась и, свернув с главной дороги, закачалась, запрыгала по грязной прифронтовой широкой тропе, направляясь к Чаравара – гарнизону и штабу дивизии около Муста-Тунтури. Кайфер вспомнил почему-то последний виденный им в Лейпциге парад войск. Шум и звон отдавались в ушах. Всё сильнее и чаще дребезжали барабаны, визжали фаготы и трубы. Быстрым маршем проходили войска трёхколонным строем, мелькали ровные ряды высоко подымающихся ног… Потом всё это мгновенно исчезло. Вместо войск мысленному взору представились ряды берёзовых крестов, тянувшихся до бесконечности. Кайфера передёрнуло, по телу прошла дрожь.
– Боже мой! Когда наступит этому конец! – вслух сказал он и тут же подумал: «Пусть лучше его не будет».
Машина пробуксовала на гальке, спустилась в лощину и остановилась около одноэтажного каменного домика. В нём было темно. Зимбель открыл наружную дверь, зажёг свет в прихожей.
– Где часовой? Почему нет охраны дома? – резко спросил Кайфер.
Зимбель пожал плечами, помогая раздеться генералу.
– Где же эта… Эмма? Спит, что ли? – удивился Кайфер, доставая сигару, и вдруг бросился в угол комнаты.
Зимбель отпрянул в сторону и увидел стоящий в углу автомат. В соседней комнате послышались стук и шарканье ног. Кайфер постучал костяшками пальцев в дверь, но тут же сел в кресло, задыхаясь от гнева. Зимбель хотел было открыть дверь силой, но из комнаты донеслось:
– Минутку, дорогой, я открою.
Эмма вышла раскрасневшаяся, непричёсанная, испуганная. Длинный серый халат с вышитыми чёрными оленями был не застёгнут.
– Мой милый!… Ты так быстро вернулся… Что-нибудь случилось в дороге? – Она взяла сигарету, села на низкую спинку кресла. – Почему ты молчишь? – Эмма положила руку на плечо Кайфера, но сразу убрала её. – Прикажи обер-лейтенанту пойти погулять. Я слышала, он так любит природу…
– Кто ещё есть в доме? – спросил Кайфер.
– Мне было скучно. Сегодня ужасная погода. Я пригласила…
Кайфер оттолкнул женщину и кивнул Зимбелю на дверь.
Адъютант выволок за шиворот солдата. Тот, дрожа, вытянулся перед генералом.
– Напишите приказ, – спокойно начал Кайфер, – за оставление поста, солдата… узнайте фамилию… расстрелять. Подпись моя.
Эмма вскрикнула и замерла.
– Без суда? – спросил Зимбель.
– Да! Вот он приказ фюрера 00370, – Кайфер потряс перед носом солдата свёрнутым вдвое листом. – Этот будет первым. А вы! – Кайфер круто повернулся к Эмме, – вы немедленно покиньте этот дом. Зимбель! Выведите эту женщину.
Генерал ушёл в свою комнату.
В доме быстро наступила тишина. На дребезжащий телефонный звонок никто не отвечал. Ровно тикали стенные часы. За окном стучали о гранит подбитые шипами ботинки заступившего на пост егеря. Кайфер сидел за столом, шарил глазами по карте. Видел себя во Франции, Польше, потом в Чехословакии, Румынии, и наконец в России. Неожиданно пришли на память слова Бисмарка о том, что русский ямщик долго запрягает, но уж коли он поехал, скоро не остановишь. Вздыбленной представилась ему Россия у ворот оставшейся одинокой Германии. «Какой роковой конец заготовила нам судьба!» – подумал Кайфер и опять вспомнил большое кладбище с берёзовыми крестами.
– Спирту! – приказал генерал Зимбелю, когда тот вернулся.
Зимбель знал, что Кайфер пил спирт редко, когда ему нужно было заглушить невыносимую душевную боль. Начало этому было положено ровно тридцать лет назад. Кайфер до безумия любил свою жену. На второй год совместной жизни у них родился сын. Жена после неудачных тяжёлых родов сошла с ума и до начала войны находилась в психиатрической больнице, где и умерла. Всё это время Кайфер ждал её выздоровления, да так и состарился с надеждой.
Генерал и адъютант пили вместе. Зимбель старался быстрее проглотить разбавленный спирт. Пил большими глотками. Потом долго вдыхал носом свежий воздух и, отворачиваясь в сторону, выдыхал ртом. Кайфер, развалившись в кресле, тянул чистый спирт, бросал в рот клюкву, без конца курил. Мрачный, насупившийся, смотрел на затемнённое окно. Он быстро пьянел. Голова его наклонилась, губы отвисли. Он продолжал о чём-то думать, иногда высказывая вслух обрывки обуявших его мрачных мыслей. Видение кладбища с берёзовыми крестами не покидало его. Зимбель делал вид, что слушает генерала, но ему хотелось спать. Он начал икать. Сначала неожиданно громко, потом всё чаще, так, что стало больно в животе.
Кайфер допил остаток спирта в стакане, хотел подняться, но тяжело опустился в кресло и, вытянув длинные худые ноги, попросил адъютанта раздеть его.
Зимбель проснулся от выстрела около дома. Подскочил на койке, прежде чем открыл глаза. Болела голова, во рту пересохло. «Перепил, видно», – подумал он, снова укладываясь спать.
Опять выстрел. Донёсся женский плач. Адъютант вскочил, заметался по комнате. Выбежав в прихожую, хотел вернуться, но ударился лицом о ребро полуоткрытой двери и со стоном повалился на пол.
Кайфера охватил ужас, когда он вышел в прихожую. Свет из его комнаты, как луч прожектора, падал на недвижное тело адъютанта с окровавленным лицом. Хмель из головы как выдуло. Генерал похолодел, выставив перед собою дрожащую руку с парабеллумом.
В дверь сильно постучали. Кайфер затрясся, озираясь по сторонам. Он кинулся в освещённую комнату, захлопнул за собой дверь, дважды щёлкнул замком. Никто не преследовал его. «Но кто убил Зимбеля?» Генерал торопливо выключил свет.
В дверь продолжали стучать. Снова заплакала женщина. Слышалась ругань часового.
«Что это такое? Не русские ли?» – думал Кайфер. Он снял телефонную трубку.
– Дайте… где этот… – Кайфер забыл, кого хотел вызвать по телефону.
– Слушаю, господин генерал! – донёсся из трубки бодрый голос, успокаивающе подействовавший на Кайфера.
– Дежурного по дивизии, – ответил он и прокашлялся. – Что там у вас?! – громко спросил дежурного, когда тот ответил.
– Где, господин генерал?
– Здесь! У меня в прихожей убит адъютант… Вышлите роту к моему дому. – Кайфер бросил телефонную трубку.
В прихожей кто-то зашаркал ногами.
«Сейчас до меня доберутся», – подумал Кайфер, забиваясь в дальний угол спальни.
Зимбель очнулся. Тяжело дыша, опираясь, обеими руками о стенку, он добрался до двери. Запрокинув назад голову, старался остановить кровь, всё ещё бежавшую из носа по подбородку. Нащупав ручку, он открыл дверь. Струя холодного воздуха освежила его. Перед ним стояла Эмма. Полураздетая, она жалась от холода.
– Об-бер лейтенант, вы ранены? Что с генералом? – с дрожью в голосе спросила Эмма и взяла Зимбеля за плечи. Но руки её скользнули вниз. Она медленно опустилась у ног Зимбеля.
– Что здесь происходит? – выдавил адъютант.
– Я не пускал её, как было приказано, господин обер-лейтенант, – доложил часовой и добавил: – Она, как сумасшедшая, под пулю лезет. Я не пускал!…
Зимбель окончательно пришёл в себя. Он только сейчас увидел, что стоит босой, в нижнем белье.
– Эмма! Встаньте, не смешите людей. Идите в комнату или я закрою дверь.
– А генерал? Меня приказано не впускать, – со слезами проговорила Эмма.
– Да, я забыл…
Из затруднительного положения их вывел сам Кайфер. Он узнал говоривших, вышел в прихожую.
– Эмма! Пройдите в комнату, – без злобы сказал он, отстраняя рукой Зимбеля. – Идите же, я не сержусь на вас.
Эмма в эту ночь почувствовала себя заброшенной, никому не нужной. Не хватало сил наложить на себя руки. Её не впускали в дома, одиноко стоящие в гарнизоне Чаравара. «Так приказано генералом», – слышала она всюду ответ. И вот сам Кайфер стоял перед ней и не сердился… Эмма робко переступила порог и прошмыгнула в комнату генерала.
К дому цепью подходили солдаты.
– Так и утащат русские, пока эти молодчики выручат. Часовой! Остановите и верните их назад, – приказал генерал.
Он за руку втащил в прихожую Зимбеля и захлопнул наружную дверь.
– Что с вами? Кто разукрасил вас?
– Не помню, кажется, о дверь.
– А я думал… – Кайфер усмехнулся. – Отдыхайте. Эмма будет у меня. Зачем себе отказывать перед смертью в том, чего не увидишь на том свете…
Генерал ушёл к себе. Шатаясь, Зимбель прошёл в другую комнату. Сбросив на пол подушку, лёг на койку, задрал подбородок. Он начал вспоминать всё, что произошло со вчерашнего вечера. «Почему так напился? Ведь этого давно не было. Почему Кайфер сказал: перед смертью… на том свете?… Пожалуй, он прав». Больше всего обер-лейтенант страшился смерти. Он вскочил с койки и заходил из угла в угол. «Неужели конец, неужели не будет спасения?» – спрашивал он себя и не находил ответа.
Из соседней комнаты донёсся короткий смех Эммы и звон рюмок. Зимбель повернулся к двери. Душила злоба, хотелось кричать, рвать, ломать всё, что попадается под руку, и бежать. Впервые он ощутил страшное отвращение к генералу и горькую жалость к самому себе. Всхлипывая, он повалился на койку, но плакал без слёз. И даже не плакал, а жалобно скулил, чувствуя тошноту и слабость во всём теле.
ГЛАВА 14
Около мыса Крестовый, находящегося напротив порта Лиинахамари, стоял большой транспорт и рядом – быстроходная моторная шхуна. Они находились в распоряжении финансиста и крупного ростовщика Уайта, американца по происхождению, прибывшего в Финляндию и оккупированную Норвегию.
Уайт спал, когда в дверь его каюты нетерпеливо постучали. Он открыл глаза, но не подымался. «Не во сне ли?» – подумал Уайт, смотря на чёрную металлическую дверь, покрытую застывшими пузырьками краски. В полумраке каюты на белой подушке выделялось его смуглое, овальное лицо, с большим горбатым носом. Густые каштановые волосы перепутались, закрывая небольшой плоский лоб. Уайт закрыл глаза, широко зевнул, оскалив редкие белые зубы. Стук повторился.
– Сделайте одолжение – войдите, – недовольно пробурчал Уайт и… увидел перед собой Ланге. – Что за кошмарный сон! Ущипните меня, Ланге, – сказал вскочивший с постели Уайт.
– Мне тоже кажется, что это – сон. Но в сегодняшнем мире, видите, не без чудес, – Ланге опустился на стул около небольшого квадратного столика под иллюминатором, включил свет и, глядя на торопливо одевающегося Уайта, начал рассказывать.
Он говорил, раскладывая на столе спички, изображая линию фронта, и вдруг замолк, увидев перед собой толстые сигары с золотыми кольцами этикеток. Последние дни он не курил, почти привыкнув к этому. Ланге нетерпеливо взял сигару, отгрыз кончик и, прикурив, несколько раз глубоко затянулся. Сразу закружилась голова.
Уайт решил, что Ланге, видимо, так же хочет есть, как и курить. Он распорядился, чтобы принесли завтрак.
– Сколько я пережил из-за этих рудников, будь они прокляты, – продолжал Ланге. – Хотел бежать в первую ночь, но это оказалось невозможным. Я не знал, как перейти линию фронта. Стал изучать местность, подходы к хребту. Подготовился очень хорошо, и вдруг Стемсон не решился идти со мной. Этот человек оказался тёмным, как пивная бутылка, и порядочным мерзавцем… Я ещё сквитаюсь с ним когда-нибудь! – Ланге отложил сигару, посмотрел в иллюминатор, через который был виден светлый круг неба. Начиналось утро.
– Нас отвезли к причалу, где должны были посадить на транспорт и отправить на «большую землю». С наступлением темноты я сбежал. Но в этих чёртовых сопках я проблуждал до рассвета и не успел пересечь Муста-Тунтури. Весь день пролежал в камнях и не зря пролежал. Сегодня ночью я удачно обошёл полевые караулы, – Ланге снова зажал в зубах сигару.
– Молодчина, Ланге! – с восхищением сказал Уайт. – Вы просто герой. За мной не пропадёт, я награжу вас за усердие и находчивость по заслугам.
Ланге сидя поклонился, удовлетворённый похвалой.
Принесли какао, паштет в двух небольших жёлтых банках, сыр, масло, два бруска сухого варенья, пачку пиленого тростникового сахара и бутылку виски. Ланге набросился на еду.
– После войны Северная Финляндия отойдёт России, – с сожалением заговорил Уайт. – А с ней и никелевые рудники…
– Северная Финляндия… Рудники тоже. Лишиться такой концессии… Неужели наши не придумали ничего лучшего?
– Предпринять что-либо невозможно, мой друг, – рассеянно ответил Уайт, присаживаясь к столу. – Северная Финляндия объявлена исконно русской землёй.
– Да, а как дела на рудниках? – спохватился Ланге.
– Откровенно говоря, неважно. На транспорт пока не погрузили ни одной детали. Я ещё не был на рудниках. Но сегодня свободен, и мы сможем к вечеру проехать на Никель.
– С удовольствием, – обрадовался Ланге и забарабанил пальцами по столу.
– Не дай бог, русские в самом деле начнут наступление. По всем расчётам в ближайшее время этого не должно случиться. Логика, дорогой Ланге, тоже главное в стратегии войны.
– Не уйти ли нам отсюда, пока не поздно? – с тревогой посоветовал Ланге. Вместо ответа Уайт предложил выйти на палубу подышать свежим воздухом. Они оделись и поднялись по узкому трапу наверх. Над заливом курился слабый туман, но в чистом, морозном воздухе хорошо были видны прибрежные сопки.
– Теперь отвечу на ваш вопрос, – не торопясь начал Уайт, уводя Ланге на корму. – Для вас важно вывезти ценные машины, оборудование – вашу собственность. Это же мизерные дела. Вы спешите удрать отсюда. Я же не тороплюсь. Рудники – не главное в моей экскурсии по северу. Вот-вот освободится Норвегия, а мы должны будем кое-что подготовить для возврата потерянного четыре года назад капитала, – взгляд Уайта остановился на шхуне, плавно покачивающейся на волнах. Он повернул Ланге за плечи в её сторону и добавил: – В случае необходимости моя шхуна – к вашим услугам. А пока не спешите с отъездом. Вам не придётся больше рисковать. Но только не попадайтесь русским – здесь вам не поставят памятника, – Уайт хрипло захохотал.
Бурная, неширокая речка бежит около Никеля. Она огибает сопки и, кажется, торопится скорее вырваться на простор в море. Вода в ней мутная, со стальным отблеском, как будто забеленная. И прохожий не решается пройти её вброд: неглубокую, но бурную и мутно-серую.
Ланге и Уайт осторожно встали на дощатый подвесной мост, покачивающийся из стороны в сторону, и, стараясь не смотреть на воду, перешли на другой берег.
– Отчего такая мутная речка? – спросил Уайт, опустив пальцы в воду.
– Промывают породу на рудниках, – ответил Ланге, направляясь к посёлку.
Ланге не был в этих местах несколько лет, и ему казалось, что за это время здесь ничего не изменилось. Только посёлок стал чуть больше, появились каменные дома, а в остальном всё то же: деревянные скрипучие бараки и низкие торфяные домики.
Они вышли на широкую, укатанную дорогу, идущую к обогатительному заводу. Шли молча, занятые: один – воспоминаниями, другой – изучением посёлка.
Около шлагбаума их остановил немец-автоматчик. Уайт неторопливо достал пропуск, подписанный рейхскомиссаром Норвегии Тербовеном.
– У меня неприятное ощущение, когда вижу перед собой вооружённого немца, – признался Уайт, оглянувшись в сторону шлагбаума.
– Хочется схватить его и задушить? – спросил Ланге.
– Не-ет, – протянул Уайт с усмешкой. – Встреча с тигром опасна в лесу, а когда он в клетке, – забавна, хотя зверь и не прочь броситься на тебя и растерзать.
Их обогнала автомашина с рабочими и скрылась за поворотом. Она напомнила Ланге о людях, которые когда-то жили в этом посёлке. У него здесь были знакомые, связи.
– Почему безлюдны улицы, чёрт возьми! – воскликнул Ланге с удивлением.
– Вас это должно радовать, мой друг, – вставил Уайт.
– Почему?
– Меньше свидетелей.
Навстречу им от барака, где расположилась команда с транспорта, принадлежащего Уайту, выбежал здоровенный матрос по прозвищу Томагаук. Широкие скулы его шевелились (он даже спал с жевательной резинкой). Томагаук громко сказал: «Добрый день!» – и, узнав Ланге, вытаращил на него глаза.
– Почему пустынны улицы? – спросил Ланге матроса.
– Немцы арестовали всех финнов и заставили работать в шахтах.
– Вот как!…
– Друзья до чёрного дня, – осклабился Уайт. – Шли под руку, а теперь… Забавная эта война.
– Почему не грузите на транспорт оборудование? – спросил Ланге Томагаука.
– Немцы только сегодня разрешили вывозить. А пока мы складываем оборудование вот здесь, – матрос повёл Ланге и Уайта за угол барака.
Ланге торопливо обошёл большой двор, заваленный техникой из подземных магистралей, и, побагровев, подскочил к Томагауку.
– Куда вы натащили эту дрянь? – закричал он, тряся головой. – Вагонетки, противовесы, шкивные колёса, стальные канаты, скреперные лебёдки… Боже мой! Вы, вообще-то, понимаете, что к чему?
Томагаук пожал плечами и вытянул губы, которые и без того у него обвисли. Только Уайт был безразлично спокоен. Ланге показалось, что тот в душе даже смеётся над ним.
– Я сам спущусь в шахты, – хвастливо заявил Ланге, подойдя к Уайту. Он впервые вспомнил горного инженера, погибшего на сгоревшем транспорте. Пожалел, что его нет.
Они обошли барак и сели на скамейку. По дороге быстро приближалась большая колонна людей под охраной немцев.
– И если мы ничего не вывезем… – тихо сказал Ланге, сунув в рот сигарету, и только когда прикурил, щуря правый глаз от дыма, добавил: – Я взорву вход в главный квершлаг.
– Что это за штука? – спросил Уайт.
– Основная транспортная магистраль рудника, – ответил Ланге, смотря на быстро проходящую колонну. Неожиданно он вскочил со скамейки и крикнул:
– Хекконен!
Но колонна уже скрылась за поворотом. Уайт вопросительно посмотрел на Ланге.
– Хекконен – финн, бывший заместитель управляющего рудника, наш человек, – шепнул Ланге на ухо Уайту.
Ланге обрадовался встрече с Хекконеном, который отлично знал все закоулки шахт и подземную технику. Зачем же Ланге лезть в тоннель, когда за него несравненно лучше всё сделает Хекконен?
Ланге и Уайт направились к немецкому коменданту.
Капитан фон Хадлер, начальник концентрационных лагерей и комендант поселка Никель, надел пенсне и, насвистывая, вышел на крыльцо каменного дома. Он не любил пускать к себе посторонних.
– А зачем нужен вам арестованный? – спросил фон Хадлер, выслушав просьбу Ланге и возвращая Уайту пропуск, подписанный Тербовеном.
– Как проводник, – по-немецки ответил Уайт.
– Я готов помочь вам, – нараспев сказал фон Хадлер и, приоткрыв дверь, позвал солдата: – Оскар! Назначаю тебя проводником к этим господам. – Глаза фон Хадлера открыто улыбались.
Ланге и Уайт переглянулись, не ожидая такого оборота дела, но долго благодарили капитана за внимание. В конце разговора они повторили просьбу о Хекконене.
Фон Хадлер снял пенсне, неторопливо протёр стёкла куском зелёной замши и вдруг ни с того, ни с сего захохотал. Потом приказал Оскару привести Хекконена и, сославшись на свою доброту, сказал отрывисто: «Разрешаю», – и скрылся за дверью.
Ланге и Уайт нетерпеливо ходили около дома коменданта из стороны в сторону, долго сидели на крыльце, курили, пока наконец не появился на дороге рыжебородый и дряхлый Хекконен в сопровождении немецкого солдата.
На крыльце снова появился фон Хадлер.
– Господа! Арестованный будет вашим проводником под охраной моего солдата. Оскар! Ночевать отведёшь его в лагерь.
– Благодарим вас, – расплылся в улыбке Ланге и, повернувшись к Хекконену, сказал по-английски: – Здравствуй! Пойдём!
– Куда? – спросил Хекконен, переступая с ноги на ногу.
– В шахту, покажешь… – Ланге взглянул на коменданта и потянул Хекконена за рукав.
– Не пойду! – отрезал финн, освобождая руку. – Работать за твою шкуру? А мою-то ты давно уже продал. – Хекконен отвернулся и пошёл обратно к руднику.
Солдат растерянно смотрел на коменданта, но фон Хадлер, насвистывая, захлопнул за собой дверь.