![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 19
Шлюпки с разведчиками быстро неслись по течению, несколько раз налетали на отмели, но сносились водой, постепенно выравнивались, и снова рулевые прятали одну руку за ватник, а другой, прижав локтем кормовик, управляли.
Ломову хотелось говорить, отвлечься и не вслушиваться больше в ночные шорохи ветра и воды. Но разговаривать нельзя было, и он думал. Вспоминая «большую землю», полуостров Рыбачий, он чувствовал, как его преследуют мысли об Ире Вахрушевой.
Вот она, весёлая, с нежной улыбкой на лице и опущенными на грудь косами, стоит около него. Они впервые видят голые, скалистые сопки Заполярья, Баренцево море, боевые корабли и, перебивая друг друга, восхищаются землёй без вишен и без пашен, но землей своей, родной. Потом он видит Иру смущённой и расстроенной в стационаре на Рыбачьем. А вот уж она строгий и боевой медик, делает перевязку раненому бородачу Титову, там, в землянке полевого караула на Муста-Тунтури. Неожиданно вспоминает подарок – носки. Они лежат в вещевом мешке за спиной, и ему кажется, ещё хранят тепло её ласковых рук.
Сергей считал Иру простым и чутким товарищем, а в разлуке обнаружил в своей душе к ней какое-то новое, не испытанное ещё никогда чувство, которое вдруг само охватило его, не хотело отпустить, и он целиком поддался ему, забыв, где сейчас находится.
«Ирочка! Хорошая моя…» – со смущением повторял про себя Ломов. Ему хотелось, чтобы она услышала его, ответила…
– Товарищ лейтенант, светает, – сказал тихо Борисов и таким тоном, как будто знал, что отвлекает командира от заветных дум.
Выбирать место причала не было смысла: кругом тянулись одинаковые сопки. Шлюпки врезались в берег у ближайшего поворота реки. Единственное, чего боялись, – пристать около немецкого гарнизона, который мог оказаться где-нибудь рядом. Пленного немца больше не спрашивали, да и он, видимо, точно не знал, где находится в этот момент. Шлюпки замаскировать на берегу было нечем, и разведчики перенесли их в кустарник на сопке.
Здесь сопки скалистые, мрачно-чёрные. Чем дальше на юг, тем чаще встречались кустарник, деревья, даже низкорослые рощи.
После завтрака Ломов подсел к освобождённому из лагеря бородачу, матросы улеглись рядом. Вахтенный Шубный остался с немцем в стороне.
Бородач-норвежец свободно владел немецким языком, и это помогло ему рассказать Ломову о себе.
– Родился я в рыбацком поселке Талахти, на берегу Баренцева моря, – начал он с охотой рассказывать о себе, и разведчики заметили, как оживилось его обросшее усталое лицо. – Там, а больше в море, я прожил тридцать два года. За год до немецкой оккупации женился. Потом у нас родился сын… Где они сейчас?… Старый и малый на побережье Варангер-фиорда знали Роми Реймо. Я ведь был чемпионом Норвегии по плаванию на дальние дистанции. Но спорт ушёл в прошлое. Быть чемпионом нынешней Норвегии – позор… В минувшем году почти не стало нашего Талахти. Рыбаки не выполнили налога. Тогда немцы набили машины здоровыми мужчинами и женщинами, как ящики – селедкой, и с тех пор я скитаюсь один без семьи. Работал на ремонте дорог, был грузчиком в порту Осло, а оттуда нас несколько человек отправили на остров Шуршэйа в Осло-фиорде. Здесь я тоже работал грузчиком на больших немецких военных складах. 31 августа произошёл большой взрыв на складе боеприпасов. Что-то ужасное случилось на острове. А тут ещё, говорят, покушение на Квислинга было. Начались аресты. Схватили и меня. Камеры забили народом, день и ночь допрашивали, били. Потом меня и ещё два десятка человек отправили в лагерь Лиинахамари, а оттуда в другой – поменьше, около той батареи, на стройку. Камни таскать мне не пришлось. В первое же утро опросили арестованных, кто умеет переплетать матрацы; один чудак, видимо, в шутку указал на меня. Вот в этом доме я и работал, пока вы не освободили.
Реймо замолчал, но Ломов всё смотрел на него и мысленно представлял себе сотни тысяч таких же простых людей Норвегии, с такой же судьбой, которые так же радостно встретили бы русских освободителей. Потом Ломов начал пересказывать разведчикам эту короткую и горькую историю, а Реймо рассматривал моряков, сильных, спокойных, так смело идущих по тылам врага всё ближе к его родине. Он не знал, куда идёт отряд, но о многом догадывался. Он хотел попросить автомат, который отобрали у немца, хотел быть воином этого небольшого отряда, мстить открыто, с оружием в руках, но решил, когда потребуется, разведчики сами дадут это оружие.
– Фашиста оставить здесь надо, – посоветовал Реймо, когда Ломов закончил рассказывать. – Он сильно мешает вам. Можно? – Реймо посмотрел на немца, и у него скрипнули зубы.
Немец не выдержал взгляда норвежца и виновато опустил глаза.
Ломов отрицательно покачал головой и задумался. Немец действительно – обуза, особенно, когда придут на Леастарес, его нужно будет охранять, а людей и без того мало. Что делать с ним при отходе?
– Роман чего-то просит, товарищ лейтенант? – спросил Чистяков, дав норвежцу русское имя.
– Да. Просит разрешить похоронить немца.
– Хоронить – не хоронить, а запрятать куда-нибудь надо, – проговорил Борисов.
– А что с ним нянчиться? Сколько он, поди, жизней-то загубил? Вы бы спросили его, товарищ лейтенант, – сурово вставил сапёр Драгунов.
– Жди, откроется он тебе, – сказал с расстановкой, тоже окая, сапёр Чупин.
И Ломов начал снова допрашивать пленного. Фашист, видя, что его не только не убивают, не бьют, но даже накормили, повеселел, охотно отвечал на вопросы.
– Нет, я никогда не стрелял в русских. Я и на передовой не был. У наших солдат паршивое настроение, фюрер приказал держать фронт, а мы рассчитывали уехать в Германию… Я доволен, что закончил войну. Думаю, теперь увижу своих детей, когда повесят Гитлера.
Ломов перевёл ответы немца и больше не спрашивал. «Обстановка подскажет», – решил он и приказал Шубному связать пленному руки и не спускать с него глаз.
– При малейшей попытке к бегству похороним здесь, – добавил Ломов, укладываясь спать. Он вспомнил домик у речки, где захватили пленного, представил себе, какой там произошёл переполох, когда обнаружили, что исчезли немец и норвежец. Конечно, обнаружили пропажу шлюпок, а может быть, сейчас организовали и поиски по реке. Ломов укутался с головой, решив: «Какое мне дело до того, чего они там думают? День поищут, а мы ночью будем у цели».
После обеда сменившиеся с постов наблюдатели доложили Ломову, что вокруг не появилось ни живой души, нигде не замечено ни домика, ни землянки. После вахты разведчики повалились спать. Уснули Ломов и Реймо. Бодрствующий Громов охранял немца.
Стояла тишина. Сладко похрапывал Чистяков. Громов широко зевнул. Его клонило ко сну. Он вынул клинковый нож, стал точить о камень и вдруг подскочил, будто обрезал себе палец. По спине прошёл холодок. Там, где только что лежал пленный, валялась спутанная веревка. Громов бросился бежать по узкой лощине, единственному направлению, в котором мог уйти немец, но след его уже простыл. Громов не чувствовал, как падал на камни, царапал себе руки и снова бежал. После безрезультатных поисков вернулся к своим.
– Немец! Ушёл немец! Товарищ лейтенант! – виновато повторял Громов, расталкивая спящих.
Разведчики повскакивали с мест, готовые броситься на поиски, но Ломов остановил их, подошёл к Громову и спросил:
– Когда?!
– Только сейчас! На глазах сбежал. Я хотел… добежал до обрыва…
– В каком направлении?!
– Не знаю. По лощине, больше некуда.
Ломов на мгновенье задумался. У немца было большое преимущество: он мог открыто бежать по сопкам, звать на помощь, понимая, что, если будет погоня, по нему не сделают ни одной автоматной очереди во избежание шума. Ему помогали и наступающие сумерки. Правда, немец ушёл без оружия, и поэтому его можно было искать, не прячась.
Лейтенант приказал оцепить сопку и во что бы то ни стало захватить немца. Сам он вместе с Борисовым побежал по лощине. У обрыва сопки их ждала ещё одна неожиданность. В укрытии из камней не оказалось наблюдателя Чупина. В стороне справа валялась плащ-палатка.
Они пробежали на другой конец обрыва, залегли. Отсюда шёл пологий подъём к другой сопке, а за ней по спускающемуся к воде обрыву карабкался человек.
– Подлец, куда ушёл, – процедил Ломов, глядя, как немец, прижимаясь всем телом к скале, прошёл над обрывом, спрыгнул ниже и исчез за сопкой. Но тут же появилась вторая фигура. «Чупин! Молодец!» – подумал лейтенант. Сапёр шаг в шаг прошёл за немцем и тоже скрылся за сопкой.
Борисов побежал к расположению отряда предупредить, чтобы прекратили поиски. Ломов подобрал плащ-палатку и снова вернулся к обрыву, откуда хорошо было видно противоположную сопку. Натолкнулся на телогрейку Чупина, поднял её. Лейтенант смотрел туда, где только что исчезли немец и сапёр: ждал, может быть, вот-вот Чупин покажется снова. Но сапёр не появлялся.
Быстро сгущались сумерки, и вскоре стало совсем темно. Неожиданно завыл ветер.
– Проклятие! – вырвалось у Ланге, когда окончилась бомбёжка.
Он стоял среди мазутных бочек, весь грязный и черный, смотрел на краснозвёздных бомбардировщиков, строем удаляющихся в море. «Этот високосный год полон коварных приключений. Как бы он не закончился печально для меня», – подумал Ланге, перелезая через бочки. Он удивился, как далеко убежал от берега. Несколько минут назад он сидел около весёлых самодовольных матросов, увлечённых игрой в «муху» у круглого стола в одном из кубриков транспорта.
Над столом летала большая чёрная муха. Перед каждым лежало что-либо съедобное: кусок сала, колбасы, хлеба. К кому садилась муха, тот выигрывал кон.
Так их застала воздушная тревога. Когда Ланге вернулся к берегу, он не узнал транспорта. Бомба попала в корму и разрушила надстройку. Транспорт сел на грунт, накренился на правый борт и прижался к скале.
Прибежал капитан. Он вернулся с Никеля. На матросов обрушилась его брань, как будто они были виновниками гибели корабля. Начали спасать имущество.
Ланге хотелось курить, но, с головы до ног измазанный мазутом, он боялся огня. Ему принесли керосин и тряпки. Он усердно оттирал керосиновой тряпкой лицо, руки. За этим занятием его и застал возвратившийся из Осло Уайт.
– О-о! Вы уже здесь, Ланге. Говорят, вас тут побеспокоили, – небрежно спросил Уайт, присаживаясь на камень.
– Врут. Нас навестили союзники, – Ланге не понравился безразличный тон Уайта.
– Ничего, ничего! Война требует и некоторых убытков, – Уайт усадил около себя Ланге и заулыбался.
– Можно подумать, вы вернулись в Америку и радуетесь своим уцелевшим костям, – сострил Ланге.
– О-о! Я буду хохотать не один, когда вернусь в нашу страну… Пойдёмте лучше отдохнём, – предложил Уайт.
Они направились к скале и расположились в заброшенной землянке. Ломиком подпёрли ветхую дверь, сели на нары один против другого.
– Думаете, было случайное попадание в наш транспорт? – первым начал Ланге. – Не пора ли нам сматывать удочки? Всё равно эта кампания сорвана.
– Ой, нет! Она только благоприятно начинается, мой разочарованный коллега, – Уайт медленно опустил на стол узкую ладонь и добавил: – Щупальца начинают опутывать жертву… Да, а как у вас дела, видели Мусейда?
– Нет, не видел, – тихо ответил Ланге и нехотя начал рассказывать о своих невесёлых приключениях в Тронхейме, но о случае с Линой промолчал.
– Между прочим, за мной тоже следили, но я обманул гестапо. Демонстративно купил билет на один из поездов, а уехал с другим, в противоположную сторону. Всё идёт хорошо, мой друг, – Уайт развалился на койке и, высоко задрав ноги на стену, продолжал: – Летом 1940 года англо-германская борьба за Норвегию окончилась победой немцев. А что у нас на сегодня? Союзные войска без труда прошли линию Зигфрида, немцы сидят за Рейном, а мы уже около бельгийско-голландской границы. Русская армия стучится в ворота Германии, но немцы не бегут из Норвегии. Это о чём-нибудь говорит?
– Вы неплохо разбираетесь в обстановке, – похвалил Ланге.
– Нет. Я только хорошо знаю, где и как можно добыть деньги. Дипломатия доллара минус логика совести – незаменимая теория в моей практике. На этот счёт хорошо сказал Адольф Гитлер. Он заявил: «Я лишу немцев этой химеры, которая называется совестью». В этом глубокий смысл. А какое будущее!? – Уайт заулыбался, широко зевнул и отвернулся к стене.
Ланге погасил карбидную лампу, тоже лёг. Он долго ворочался в темноте, хотел уснуть и не мог.
– Чертовщина всякая лезет в голову, – вдруг сказал Уайт. – У нас там в разгаре предвыборная кампания. Кто-то будет президентом?
– Очевидно, Рузвельт пройдёт… Да, а как же выберется отсюда команда разбитого транспорта? – вдруг вспомнил Ланге.
– Какое мне дело до них! – грубо оборвал Уайт, укрываясь с головой. Больше он не сказал ни слова и вскоре сладко захрапел.
ГЛАВА 20
Шлюпки плыли в непроглядной мгле, их сдерживал встречный ветер и вздыбленные, сбивающиеся волны. Не переставая, моросил дождь. Разведчикам казалось, вот-вот их накроет ледяной ливень. Горькие думы, как тяжёлые корабельные цепи, сдавили сердца матросов. Разведчики думали о Чупине, где он сейчас? Догнал ли он немца? А может быть, погиб? На берегу его ждали долго, с тревожной надеждой. Ломов молча сидел на камне, беспокойно посматривая на стрелки часов. И матросы чувствовали, как трудно ему дать первую команду, чтобы уйти с места стоянки, когда, может быть, совсем рядом сапёр Чупин карабкается по обрывистым скалам, торопится к своим. Но Ломов поднялся и громче, чем обычно, приказал спустить шлюпки на воду.
Сейчас он лежал на носовой слани, ждал, когда река сделает крутой поворот. А тогда ещё один бросок по сопкам к Леастарес – и бензохранилища будут пылать в огне… Неожиданно Ломов вспомнил Николая Островского, а с ним и его слова: «Жить – значит гореть! Кто не горит, тот коптит. Да здравствует пламя жизни!»
– Видно, здорово горят бензобаки… – вдруг вслух сказал Ломов.
– Я, товарищ лейтенант, тоже подумал об этом, – хрипло шепнул Борисов, придвинувшись к Ломову.
На повороте реки шлюпки врезались в берег. За кормой заворчала вода.
Сойдя на берег, Чистяков и Борисов отправились в разведку, а Ерошин стал отыскивать укрытие, где можно было бы замаскировать шлюпки.
Ломов приказал разгрузить шлюпки. Выпрямились, расправили плечи матросы, вставая на твёрдую землю. Тяжело было горбиться, тесниться в маленьких посудинках. Но привал был недолгим. Первым неслышно вернулся Ерошин. Ветер и начавшийся дождь глушили все звуки. Такой тёмной осенней ночью можно было встретиться с врагом только лицом к лицу. Шлюпки, по совету Ерошина, оттащили под сопку, за валуны, перевернули, замаскировали камнями. Вскоре вернулись Чистяков и Борисов. Ломов, укрытый плащ-палаткой, сидел над картой, освещая её узкой полоской света карманного фонаря.
– Всё в порядке, товарищ лейтенант. Путь открыт. За сопкой тянется лощина, правда, узкая, топкая… Мы думали, в погреб попали, – доложил мичман.
– Выходит, мы находимся вот здесь, – Ломов карандашом проткнул на карте точку, прочертил кривую линию. Остриё карандаша впилось в чёрный кружок с надписью «Леастарес».
Ломов изучал по карте последний бросок, как штурман прокладывал курс. «Через три километра выйдем к сопке, обойдём её справа, слева останется аэродром. А потом опять вправо и вдоль подножья сопок пройдём последние пять километров», – запоминая, про себя говорил Ломов. И впервые после неудачи с пленным немцем ему стало легче. Лицо его, усталое и строгое, повеселело.
Отряд снялся с места и задолго до рассвета был уже на сопке, на которой, по расчётам лейтенанта, находился Леастарес.
В свежем утреннем воздухе растаяла ночная темь, и над сопками закурился слабый туман. Шумел листопад. Кружась хороводом, опавшие разноцветные листья стекались в лощины и, гонимые ветром, неслись по ним бурным потоком. Светлело мрачное небо и, казалось, вот-вот где-нибудь пробьётся луч солнца. Но его не ждали уже до весны. Полярная ночь с каждым днём становилась длинней и длинней.
Разведчики по одному побывали на вновь оборудованном наблюдательном посту, на макушке сопки, подолгу изучали дно гигантского котлована.
Впереди, в полукилометре было разбросано около десятка деревянных одноэтажных домов. Из печных труб валил густой дым.
– Смотрите, дома, печки топятся, а в горнице небось жарко и щами пахнет, – нараспев проговорил Шубный, запустив пальцы в курчавые с сединой волосы.
Посёлок Леастарес казался мирным, безобидным селением, похожим на многие другие, разбросанные по скалистой тундре Заполярья.
Но чуть левее и ближе виднелись прижавшиеся к сопке круглые металлические каркасы бензохранилищ. Их было пять, маленьких и больших. Обнесённые тремя рядами колючей проволоки, охраняемые часовыми, они выглядели мрачными…
– Нет! Это не мирное, не безобидное селение, – говорил не громко, но отчётливо и твёрдо Ломов на открытом партийном собрании, созванном Чистяковым вечером. – Это берлога врага, откуда фашистские стервятники питаются горючим и бомбят, обстреливают на севере наши мирные города и села. Поклянёмся, товарищи, что уничтожим эту берлогу, не жалея крови и жизни.
– Клянёмся! – вразнобой ответили матросы и как-то встрепенулись, насторожились.
Разведчики говорили коротко, несколько торопливо, но душевно и торжественно.
Роми Реймо сидел в стороне. Он не спускал глаз с матросов, стараясь понять, о чём говорят они. Норвежец был одет в телогрейку и плащ-палатку Чупина, кто-то дал ему вязаный подшлемник. Теперь только борода и ноги в шлёпанцах отличали его от разведчиков.
Как только Чистяков закрыл партийное собрание, Башев с Козловым развернули рацию, настроились на Москву. Передавали сводку. Башев стал записывать…
– Ну, что там наши взяли, читай, – нетерпеливо попросил Чистяков, когда радист снял наушники и выключил питание рации.
– Войска Белорусского фронта овладели крепостью Прага – предместьем Варшавы и важным опорным пунктом обороны немцев на восточном берегу Вислы. Был массированный налёт нашей авиации на Будапешт. За десять дней сентября в Балтийском море потоплено 14 кораблей противника. Народ Румынии приветствует соглашение о перемирии…
Башев читал так, как будто за ним записывали, и Борисов не выдержал:
– Да не тяни ты!…
– Английское правительство прекратило эвакуацию из Большого Лондона и Южной Англии. Угроза налётов самолётов-снарядов миновала, – скороговоркой закончил радист.
– Мы о конце войны думаем, а они всё ещё переселяются из угла в угол, – вставил Шубный.
С вахты прибежал Ерошин и доложил Ломову, что к бензохранилищу идёт развод. Ломов с Чистяковым, а за ними и Ерошин кинулись к гребню сопки, залегли и ползком добрались до наблюдательного поста. По дороге от посёлка вдоль тройного проволочного заграждения шли четыре автоматчика. Они остановились около въездных ворот, закрытых шлагбаумом. Началась смена постов. Первый часовой стоял у будки в воротах, другие двое – в углах ограды, около крайних баков. Сменившиеся с постов быстро ушли в посёлок. Часовой около будки проверил исправность телефона, повесил трубку, облокотился на шлагбаум, широко расставив ноги, и застыл.
Наблюдая за часовыми, Ломов пришёл к окончательному решению.
Близилась полночь. Немцы дважды сменили часовых. Ломов с Борисовым затаились за валуном около сторожевой будки, слабо освещённой синим светом. Разведчики слышали, как первый часовой перед сменой останавливал развод окриком: «Стой! Пропуск, восемь»! Разводящий недовольным тоном нараспев отвечал: «Семь». Второй часовой назвал цифру двенадцать, разводящий ответил – три. Пропуск – пятнадцать, смена через два часа. Когда стихли шаги немцев, Ломов потянул Борисова за руку, и они поползли к отряду, ожидавшему их у дороги.
Ломов отыскал Чистякова, сел около него прямо на дороге.
– Лучше всего, думаю, сделать, как и в прошлый раз, «развод», – сказал он мичману и посмотрел на часы. – Ровно через час «сменим» их. Со мной пойдут трое. Ты с Громовым держи дорогу. А за нами следом посылай остальных. Как появится немецкий развод, уничтожишь его – и к нам. Запомни, твой выстрел – для нас сигнал к взрыву. – Он крепко обнял Чистякова, и тот почувствовал, сколько радости и силы было сейчас в командире.
Медленно двигалась стрелка часов. Волнение всё больше и больше охватывало разведчиков. Ведь в это же время немцы в караульном помещении тоже собирались выходить на посты.
Ломов перерезал телефонный кабель, вышел на дорогу. За ним продвигались Борисов, Ерошин, Шубный. Оставшиеся у дороги разведчики напрягали зрение и слух, смотрели по направлению дороги, где растворились в темноте силуэты первой четвёрки. Чуть левее слабо поблескивал синий кружочек света. Значит, где-то рядом стоял часовой. Пошла третья минута ожидания. Мичман приказал второй четвёрке тронуться в путь, как приказал командир, а сам с Громовым залёг в кювете.
Ломов шёл широким шагом, с немецким автоматом на груди. Накрытые плащ-палатками, разведчики не боялись разоблачения на расстоянии. Вот уже тридцать шагов до еле различимого силуэта часового, двадцать пять, двадцать…
– Стой! Пропуск! Девять, – неожиданно и торопливо выкрикнул часовой, и Ломов догадался, что немец их только что увидел.
– Шесть, – на немецком языке резко ответил Ломов.
Расстояние между ними быстро сокращалось. Немец пошёл вдоль шлагбаума к будке, где светил синий фонарь, остановился, посмотрел на часы.
– О-о! Мои часы отстают, – сказал он и поднял лицо.
Ломов вцепился обеими руками в автомат врага и так рванул к себе, что лопнул ремешок на шее немца, а сам он рухнул на дорогу. Остальное закончил Борисов.
– Становись! – спокойно приказал Ломов. Он действовал расчётливо, уверенно, но кровь прилила к его лицу, в висках часто стучало.
«Развод» ушёл в темноту. Около крайнего левого бензобака Ломов было замешкался. Темно, ничего не видно. Неизвестно, где находился пост…
– Ночка сегодня чудесная, – вдруг услышал Ломов немецкую речь. Часовой, видимо, не сомневался, что это идут его сменять, даже не окрикнул, не остановил и, весёлый, вырос около Ломова.
С ним возились тоже недолго, но немец успел вскрикнуть. Ломов приказал Шубному вернуться, быстро привести матросов со взрывчаткой и готовить к взрыву первый, третий и пятый баки.
Ломов посмотрел на часы. Оставалось восемь минут. «Вдруг раньше подойдёт немецкий развод, и Чистяков откроет огонь. Скорей к часовому у пятого бака», – подумал Ломов и быстро пошёл вдоль сопки, за ним Борисов и Ерошин. У пятого бака постояли, обошли его, натолкнулись на ряд колючей проволоки, но часового нигде не было. «Уж не услышал ли он тот крик?» – холодея, подумал Ломов.
Ерошин остался делать проход в проволочном заграждении. Квадратные ножницы щёлкали, перерезая проволоку. Ломов с Борисовым вернулись и около третьего бака встретили пять разведчиков. Они уже пристроили взрывчатку к металлической стенке, Драгунов вставил запал и протянул бикфордов шнур. Оставшуюся взрывчатку понесли к пятому баку. В это время темноту разрезали две длинных автоматных очереди. О третьем часовом думать было некогда.
– Товарищ лейтенант! Разрешите подрывать первый? – спросил сапёр Драгунов.
– Подрывайте! – приказал Ломов. Он смотрел на полоску света у шлагбаума, ждал. Вот она мигнула раз, другой – теперь уже ясно были слышны шаги бегущих Чистякова и Громова.
Драгунов добежал до первого бензобака, опустился на колено около взрывчатки и зажёг несколько спичек. Когда огонёк бикфордова шнура задрожал на камне, сапёра сбил с ног немец, убежавший с третьего поста. Его большой сапог затоптал огонёк. Драгунов собрал все силы и по-кошачьи прыгнул на немца. Они покатились по земле. Драгунов мысленно видел своих друзей рядом у третьего бака, но не звал их на помощь, чтобы не помешать им подготовить взрыв. Он до боли в пальцах сдавил горло врага, тот хрипел, но царапал лицо, кусал руки, неожиданно вывернулся и отскочил в сторону. «Только бы не убил», – думал Драгунов, кинувшись к ящику со взрывчаткой. Он торопливо достал из-за пазухи коробку спичек. В его сознании мелькнули неясные силуэты сына, матери, жены. А руки продолжали судорожно работать. Вот он нащупал конец бикфордова шнура, поджёг его и поднёс к запалу. Немец дал по сапёру длинную автоматную очередь.
Разведчики повернулись в сторону выстрелов. В этот же миг большой силы взрыв потряс воздух, и блеснувшее пламя накрыло две фигуры.
Горел бикфордов шнур у третьего бака, подожгли у пятого, и вот уже Ломов последним пробежал проход в трёх рядах колючей проволоки.
Пятый взрыв застал отряд за сопкой. Стало светло, как днём и, казалось, за спиной разведчиков горело море…
А утром на Рыбачьем комбриг читал радиограмму: «Бензохранилище взорвали, отходим. Ломов».