![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 11
Растокин и Антушенко давали последние указания Ломову, взволнованному до глубины души доверием, которое ему оказало командование, посылая на Леастарес. Это были не просто указания, а советы боевых командиров, видевших виды в тылу врага на сопках Заполярья. Глядя на Ломова, Растокин представил себе полыхающие в огне бензохранилища, подумал, что враг будет наверняка преследовать смелую десятку разведчиков. «Вырвутся ли они из вражеских тисков?»
– Я приглашаю вас на день победы к себе. Плясать русского можете? – неожиданно спросил комбриг.
– Плохо, – улыбаясь, ответил Ломов.
– Это уже не годится. Мы закатим такой бал – сопки задрожат!
Вошёл Федин и доложил комбригу, что все отобранные для операции люди разместились в отдельной землянке.
– Отлично, – сказал Растокин и повернулся к Ломову. – Да, вот ещё что. Очень трудно будет пробиваться сюда, идите на Мурманск, к Карельскому фронту, тем более, если он начнёт наступление. Мы с Рыбачьего пойдём к нему навстречу спустя сорок восемь часов.
– Учту, товарищ полковник.
– В крайнем случае отсидитесь в сопках, дождитесь подхода частей фронта. После взрыва хранилища немцы так просто не отпустят вас. Об этом не забывайте. Избегайте боя, иначе долго не продержитесь.
– Благодарю вас за советы, товарищ полковник.
– Не теряйте времени, – Растокин протянул Ломову руку, ласково посмотрел ему в глаза и тихо сказал: – Желаем успеха… Ждём с победой!
Федин и Ломов вышли из землянки, спустились в лощину и быстро пошли к подножью противоположной сопки. Здесь стояла одинокая землянка. Сейчас в ней было весело и оживлённо. Матросы встали, окружили своих командиров. Глядя на крепкие фигуры матросов, Ломов почувствовал и себя сильнее. Готовясь к опасной операции, они не думали о смерти, шутили, смеялись, и в этой неподдельной радости Ломов видел нерушимую силу русского моряка.
Перед ним стояли богатыри Чистяков и Борисов, худенький матрос Козлов, поправившийся после лёгкого ранения. Неразлучные Громов и Ерошин стояли, как в строю. За ними виднелось довольное, чему-то улыбающееся лицо Шубного. Влюблёнными глазами смотрел на командира отряда такой же молоденький, как и Ломов, радист Башев из роты связи.
Скрипнула дверь, и в землянку вошли неторопливые, даже, на первый взгляд, угрюмые, два сапёра. У каждого из них было по два ящика со взрывчаткой. Они хотели было доложить Федину о прибытии, но тот кивнул на Ломова и отошёл в сторону. Сапёров Чупина и Драгунова, лучших подрывников бригады, разведчики знали давно. И тот, и другой окали. Они были земляки, ходили по-медвежьи, вразвалку, сами шутили редко, но посмеяться любили. Матрос Чупин, находясь с первых дней на сухопутном фронте, имел столько лёгких ранений, что со счёта сбился. И часто после ранения он говорил: «Чёрт семерым нёс осколки, а мне одному достались». Драгунова, наоборот, ни разу даже не царапнуло, хотя нередко случалось, что он чудом спасался от гибели.
Началась подготовка к рейду. Вскоре к разведчикам пришли Хорев и Антушенко. Начальник политотдела принёс с собой свежие газеты, последнюю сводку информбюро. Он прочитал её, сидя среди матросов. Сама собой началась непринуждённая беседа.
– Вы будете заместителем Ломова по политчасти, – обращаясь к Чистякову, сказал Хорев. – Сколько коммунистов у вас?
– Пять человек: Борисов, Громов, Ерошин, Драгунов и я.
– Комсомольцев?
– Радист Башев и командир.
– Отлично, – сказал Хорев, доставая трубку. – Выходит, беспартийных… – начальник политотдела задумался, подсчитывая.
Шубный быстро достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.
– Разрешите обратиться, товарищ полковник, – сказал он, вставая.
Развернув бумагу, Шубный подал её Хореву. Тот внимательно прочитал и, посмотрев на всех, зачитал вслух: «В партийную организацию роты разведки бригады. Прошу принять меня в нашу Коммунистическую партию большевиков. Идя в бой, буду громить врагов по-русски, до смерти. Если что случится, прошу считать коммунистом. Не сомневайтесь, знайте, Шубный честно прожил свою жизнь. К сему матрос Шубный».
Хорев, помолчав, прочитал короткую дописку на обороте заявления: «Мне завтра будет сорок лет». Встал, крепко пожал руку Шубному.
– Товарищ полковник! Разрешите, – встал с места матрос Козлов, подавая Хореву заявление о принятии в комсомол. За ним подошёл матрос Чупин. Он не успел ещё написать заявление и поэтому со смущением поднял курносое лицо на начальника политотдела. Сапёр на словах высказал просьбу о принятии его в комсомол и отошёл к столу писать заявление.
– Товарищи коммунисты и комсомольцы! – начал Хорев. – Где бы вы ни были, высоко несите знамя нашей партии и комсомола. Храните, оберегайте это почётное звание. Просьбу товарищей удовлетворяем. За неимением времени документы оформим после вашего возвращения. Считайте, что ваша кандидатская карточка, матрос Шубный, и ваши комсомольские билеты, матросы Козлов и Чупин, находятся у меня. – Хорев подозвал Чистякова. – Помогайте во всём командиру, вы – первый помощник его. И вот ещё что, мичман. За несколько часов до выполнения операции проведите открытое партийное собрание. С Ломовым я уже говорил об этом. Призовите отряд на выполнение ответственного задания и покажите пример. Знаю, агитировать некого, а по душам поговорить перед боем само сердце просит. А сейчас соберите все документы, ордена. Заодно захвачу, чтобы вам не ходить.
Через некоторое время полковник Хорев принял от Чистякова большой свёрток с документами и орденами разведчиков. Пожелав успеха и победы, он с каждым тепло распрощался и, переговорив с Антушенко, ушёл.
К вечеру была закончена подготовка к операции. До мельчайших подробностей были изучены маршрут движения на Леастарес, детали взрыва хранилища, действия каждого участника небольшого отряда.
– Окончательное решение примете на месте, там будет виднее, – сказал в заключение начальник штаба Ломову.
Предстояло перенести на себе большой груз за сто с лишним километров по бездорожью скалистой тундры. «Тяжело будет», – подумал Антушенко, смотря на ящики со взрывчаткой, на боезапас, продукты. Ломов решил проверить, как будет выглядеть отряд, когда снимется с места. Матросы оделись, как можно удобнее погрузили на себя всё подготовленное для операции.
Потом Ломов приказал раздеться и отдыхать Кое-кто стал писать письма.
Сел писать и Ломов. Он сунул руку за ватник, чтобы достать карандаш, и нащупал небольшой свёрток. Бережно достал его, развернул и, глядя на аккуратно сложенные серые шерстяные носки, вспомнил Иру Вахрушеву. Растроганный её заботой, он припоминал последние встречи. Сейчас, как никогда ещё раньше, ему захотелось увидеть Иру… Как будто очнувшись, он неожиданно встал, аккуратно уложил носки в вещевой мешок и снова сел к столу.
Только один Громов уловил мысли Ломова. Тогда, на сопке, он случайно видел, как медсестра подарила лейтенанту какой-то свёрток, как тот отказывался, а придя в землянку, долго смотрел на обыкновенные носки, как будто никогда такие не видел.
Ломов писал: «Здравствуйте, дорогие мама, папа! Решил черкнуть вам очередную весточку. Дела на службе идут хорошо, сам здоров. Новостей пока нет, да и не предвидится. С нетерпением жду от вас первой ласточки. Как-то вы там живёте? У нас здесь наступает полярная ночь. Выпадал снег, но растаял. Интересный край. Я полюбил его сразу, и чем дальше, тем больше он нравится мне. Пишите. Целую, ваш Сергей».
– А вы что не пишете? – спросил Антушенко Чистякова.
– Мне некому писать, родные погибли в Ленинграде.
Ломов отдал письмо начальнику штаба и подошёл к столу, открыл коробку с шахматами и молча расставил фигуры. Матросы один за другим отдавали Антушенко письма, не спеша собирались. Начало смеркаться.
– Кто хочет сыграть в шахматы? – спросил Ломов.
– Давайте со мной, – предложил радист Башев, снял шапку и пригладил зачёсанные набок белёсые волосы. Около играющих собрались матросы, и Антушенко не хотелось прерывать задумчивую тишину в землянке. А уже пора было выступать.
– У меня есть предложение, – оказал он, кладя руки на плечи Ломова и Башева. – Вы закончите эту партию, когда вернётесь. Хорошо?
– Согласен, – сказал Ломов, двинув через квадрат пешку и спросил: – Что ж, пора, товарищ капитан второго ранга?
– Да, батенька мой, вам пора.
Через несколько минут отряд был на сопке. Первыми шли Антушенко и Ломов. За ними Шубный, Чистяков, радист Башев, Борисов, Ерошин с Громовым, сапёры, замыкающими – Козлов с Фединым. Разведчики миновали лощину, перевалили через сопку, вышли на перешеек. Впереди высился еле различимый в ночном сумраке хребет Муста-Тунтури. Отряд подошёл к речке. Один за другим перебрались по перекинутым доскам на другую сторону и направились вдоль хребта к левому флангу.
Антушенко остановился, окинул взглядом растянувшуюся цепочку людей. Свернув с тропы, он стал подниматься на хребет к землянке левофлангового опорного пункта. Ещё никто не чувствовал усталости, неся тяжёлый груз, но двигались за начальником штаба медленно.
Перед тем как перевалить отряду через хребет, Антушенко завёл разведчиков в землянку. В ней сидели три матроса и сержант. Один из них тихо играл на гармошке. Увидя вошедшего начальника штаба, он отложил гармонь, все четверо встали.
– Играйте, играйте, – сказал Антушенко.
Разведчики сняли с себя тяжёлый груз, закурили.
– Я плоховато играю, – сказал матрос, надевая ремень двухрядки.
– Не скромничайте, сыграйте, – предложил Федин.
– Давай, жми, чего там, – послышались голоса разведчиков. – Мы споём.
– Правильно, товарищи, давайте споём, – поддержал Антушенко. – Только тихонько.
Матрос быстрыми пальцами пробежал по клавишам, медленно растягивая меха двухрядки. Он будто догадался, куда уходят разведчики, и, может быть, поэтому заиграл «Вечер на рейде».
Тихо запело несколько голосов:
Споёмте, друзья, ведь завтра в поход
Уйдём в предрассветный туман…
Их сразу поддержали другие. Ломов пел и думал. Он вспомнил первый вечер на Рыбачьем. Вот так же он стоял с Фединым около двери землянки, так же пели тогда матросы… Но теперь уж не было в Ломове прежней застенчивости и смущения.
– Идём посмотрим на Рыбачий, – предложил Федин.
Они вышли из землянки. Дул ветер, сырой, холодный. Лица стали влажными.
– Единственная молчаливая спутница наша, – сказал Федин, глядя на мелькающую из-за туч луну.
Рыбачий скрыла тёмная осенняя ночь.
– У тебя никакой просьбы не будет? – спросил Федин.
– Вроде нет. Книгу только забыл вернуть матросу из взвода Великанова.
– Это алгебру, что ли?
– Да, пришёл матрос, просит помочь, не выходит, говорит, задача. Стали вместе решать, не выходит. Стыд: матрос попросил, а я не сделал.
– Книгу отдам. А больше никому ничего передавать не надо?…
Ломову показалось, Федин назвал имя «Ира» Он повернулся к командиру и, не слыша его последних слов, хотел было попросить, чтобы Федин передал ей: «Сережа сейчас далеко от нас, но он обязательно вернётся, и вы снова встретитесь…» Но Ломов так и не ответил на вопрос Федина.
Из землянки кто-то вышел, и через открывшуюся дверь донеслись слова песни:
…Обратно вернусь я не скоро,
Но хватит для битвы огня…
И радостно встретит героев Рыбачий,
Родимая наша земля…
Захлопнулась дверь землянки, песня сразу оборвалась. И хотя её не было слышно здесь, она ещё долго звучала в ушах Ломова.
ГЛАВА 12
Выход Финляндии из войны всполошил части северной группировки войск немцев в Заполярье.
В предчувствии наступления русских немецкие солдаты, фельдфебели и офицеры всё чаще подходили к карте. Они меньше смотрели на восток, где их недавно интересовали Мурманск, Архангельск. Они смотрели на запад, на весь Скандинавский полуостров, представляя себе, как далёк будет путь отхода. Но куда? Этот вопрос каждый задавал себе, не говоря вслух. Немцы надеялись на «чудодейственную интуицию» фюрера, который должен спасти их от гибели, вывести из заполярных сопок, или, как говорили они, – «голого, мёртвого края полуночного солнца».
Отступление гитлеровской армии на Центральном фронте, выход Финляндии из войны давали основание немецким солдатам предполагать об оставлении оккупированной Норвегии. Предположение их оправдалось. Вечером 7 сентября 1944 года до переднего края обороны на Муста-Тунтури докатилась обнадёживающая весть. От солдата к солдату передавалось заявление Гитлера, сообщенное по радио, о выводе в ближайшее время всех частей из Скандинавии.
Положение переставало казаться безвыходным. И только одна мысль – о неизбежном наступлении русских уже не покидала никого.
В землянке третьего опорного участка на Муста-Тунтури спали солдаты. Бодрствовал один разводящий ефрейтор Штонц. Скоро смена постов. Он спешил написать донесение, изредка бросая косой взгляд на нары. Когда он отрывал карандаш от бумаги, рука его заметно дрожала.
А через несколько минут Штонц уже шагал во главе цепочки в пять человек. Сменив солдат в огневых точках, он отпустил продрогших постовых, спрыгнул в траншею и, дойдя до крутого поворота, стал ждать. Шёл мелкий дождь, ветер холодил лицо. Кругом неприятная, неуютная сырость, темно. Штонц нащупал в кармане шинели сложенный вчетверо лист, поднял ворот шинели и быстро направился к крайней огневой точке.
Слабая перестрелка на соседних опорных участках перекинулась и на третий, но быстро смолкла.
Штонц, пригнувшись, протиснулся в укрытие огневой точки, прилёг около молодого солдата Даутенфельса, прибывшего с последним резервом с юга Норвегии.
– В кого стреляешь? – громко спросил ефрейтор.
– Проверяю автомат, – не задумываясь ответил Даутенфельс.
– Два дня на передовой, а отвечаешь, как бывалый вояка, – пробурчал Штонц, глядя через амбразуру на еле заметный клочок неба, висящий над горизонтом. Он думал о своём. Лист бумаги в кармане не давал покоя. Ему хотелось скорее отдать его капитану из гестапо, но тот сегодня, к удивлению ефрейтора, опаздывал. Штонц повернулся к солдату, спросил:
– Наверно, новичкам не по душе передовая? О чём мечтают? Боятся нашествия русских?
– Не знаю. Спросите их, – осторожно ответил Даутенфельс.
– А как думаешь ты?
– Никогда не думаю вслух. Мой приятель недавно размечтался вслух и попал на рога.
– Кому?
– Гестапо.
– О-о! Да ты не глуп, я смотрю…
Штонц выполз из укрытия, спустился в траншею.
Капитан Гросс был в условленном месте, в траншее, у разбитой огневой точки. Облокотившись на бруствер окопа, он напряжённо смотрел на очертание хребта, будто видел его впервые. Длинное лицо Гросса расплывалось в темноте. Капитан был не в духе. Появившиеся случаи дезертирства, донесения агентуры о паническом настроении в дивизии бесили его. Ему хотелось всё видеть, всё знать, предотвращать преступления в зародыше. Властолюбивый и самоуверенный, он смотрел на работу в гестапо как на службу, которая вознесёт его к власти и богатству. Но последнее время ему не везло. Не везло так, что сон не шёл к нему. Он часто в мыслях видел перед собой злое, выцветшее лицо Радиеса – начальника гестапо оккупационных войск в Норвегии, слышал его упрёк: «Ловите мелкую рыбёшку, капитан! Боюсь, вам придётся обидеться на свою судьбу». Гросс знал смысл этих слов, знал, что Радиес не забывает своих обещаний. Он думал сейчас об этом. Подошедший Штонц оборвал его мысли.
– Что нового? – хриплым голосом спросил капитан.
Штонц торопливо достал сложенный вчетверо лист бумаги.
– Здесь всё изложено, господин капитан…
– Я перестаю доверять вам, – резко оборвал Гросс. – Почему вы обманули меня в тот раз и не выполнили задания? Почему у вас бездельничают люди?!
– Виноват! Но я всё выполнил, господин капитан!
Гросс тяжело задышал. Он ухватил Штонца обеими руками за ворот шинели, привлёк к себе так, что у того заныла шея.
– Где же Кляуст?! Где Крумм?! Где, я тебя спрашиваю?! У русских, в Финляндии… – прошипел Гросс.
В укрытии соседней огневой точки раздался глухой выстрел и короткий вскрик. Гросс не слышал свиста пули. «Самострел», – мелькнуло у него в голове. Он кинулся к огневой точке, Штонц бежал по пятам. За поворотом траншеи Гросс нырнул в укрытие. До Штонца дошёл слабый стон и невнятный короткий разговор. Из укрытия первым выполз солдат. Придерживая раненую правую руку, он с трудом поднялся. Из темноты вырос Гросс.
– Фамилия? – резко спросил он.
– Солдат Даутенфельс, – ответил раненый.
– Вам придётся обидеться на свою судьбу! Ефрейтор Штонц! Конвоируйте его за мной, – приказал гестаповец.
Через несколько минут они уже были в землянке опорного участка. Находившиеся в ней солдаты робко полукольцом встали в стороне, наблюдая за гестаповцем.
Не дожидаясь вызванного из госпиталя врача, Гросс до пояса раздел солдата, осмотрел рану. Красная от крови рука Даутенфельса безжизненно повисла. Его помутневшие, испуганные глаза шарили по окружавшим лицам, которых он почти не знал. Нижняя челюсть солдата медленно отвисла, обнажив ровные, белые зубы. Он не чувствовал боли, которую причинял ему Гросс, исследовавший пулевую рану. В землянку ввалился полный, с выпяченным подбородком, врач.
– Что вы делаете, капитан? – удивлённо спросил врач, бесцеремонно отстраняя Гросса от раненого. – Будет заражение. Необходимо перевязать и отправить в госпиталь.
– У меня к вам вопрос, – сказал Гросс врачу.
– Хоть десять, – не подымая головы, ответил врач, разрывая обёртку широкого бинта.
– Только один. Какое ранение – осколочное или пулевое? Если пулевое, то здесь налицо пуля «дум-дум».
– Не время любопытству. К тому же я врач и в ваших «дум-дум» не разбираюсь.
– Я – капитан!… – сказал Гросс, показывая жетон гестапо. – Мне нужно знать, какое ранение – от разрывной пули или простой?
Врач внимательно посмотрел на Даутенфельса, потом на Гросса и, сообразив, в чём дело, ответил:
– Разрывной.
– А этот болван утверждает, что его ранили русские.
– Может быть, – согласился врач.
Усмешка прошла по лицу Гросса. Он нервно достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и, пустив густое кольцо дыма, сел у стола.
– Вы ошибаетесь! – сказал он. Злые прищуренные глаза его смотрели то на Даутенфельса, то на врача. – Забыли одну важную деталь – русские не применяют разрывных пуль.
– Ах! Да, да, да, – закивал головой врач.
– Может быть, ты расскажешь правду, – повернувшись к Даутенфельсу, спросил Гросс. – Русская сторона, как видишь, отпадает.
Перед глазами Даутенфельса стояли плачущая мать и отец-инвалид. Услышав вопрос Гросса, он вздрогнул и тихо ответил:
– Русские.
Бросив сигарету на пол, Гросс приказал Штонцу:
– Сопроводите в гестапо!
Штонц накинул шинель на Даутенфельса и вывел его из землянки. Врач пожал плечами, нагнулся над чемоданом, закрыл крышку и тоже быстро исчез за дверью.
Только сейчас в землянке услышали частую автоматную трескотню. Небольшое окошко блеснуло светом. Солдаты, похватав оружие, выбежали на сопку. За ними вышел Гросс. Одна за другой вспыхивали белые ракеты, высоко свистели пули. Русские усилили огонь. Над Гроссом завыла мина. Он прикрыл руками голову, сел в траншее. Сопка загудела. Мина разорвалась в стороне.
Вскоре всё смолкло. Гросс выпрямился. Неожиданно он услышал речь на ломаном немецком языке. Гестаповец пригнулся, выхватив парабеллум. Вскоре он рассмотрел двоих немецких солдат, кого-то конвоировавших. Солдаты подталкивали пленника, торопились, боясь нового обстрела.
Гросс вслед за ними вошёл в землянку. При виде капитана солдаты вытянулись, один из них доложил:
– Перебежчик с русской стороны, просит, чтобы его отправили на Никель.
Гросс внимательно осмотрел высокого и худого пленника в шапке со звездой и телогрейке, под которой был светлый штатский костюм. Дряблое, с отвисшей кожей лицо неизвестного было покрыто редкой рыжеватой щетиной. Ни на кого не глядя, он сел около стола, пододвинул к себе чайник и прямо из дудочки начал жадно пить.
Гроссом овладело странное оцепенение. Он молча наблюдал за неизвестным, который держал себя хладнокровно, как дома. Казалось, все ждали, когда он заговорит сам. Так и случилось. Напившись, перебежчик сказал по-немецки:
– Я не рассчитывал попасть на Никель с востока, да ещё под пулями. Мне чертовски повезло…
– Кто вы? – не дослушал Гросс, которому явно не терпелось узнать личность перебежчика, внушающего своим внешним видом и поведением доверие. И он решил, что неизвестный, видимо, разведчик, работающий на немцев, перешёл линию фронта неспроста: либо с большими срочными новостями, либо после провала у русских.
– Моя фамилия Ланге. Больше я не скажу ничего, – проговорил перебежчик, вставая, и, подойдя к Гроссу, добавил: – Прошу помочь мне добраться до Никеля.
Эти слова ещё больше убедили Гросса в его предположении. Он решил поговорить с Ланге наедине. Взяв с собой на всякий случай солдата, они втроём вышли из землянки. Гросс задумался, куда идти: к себе в гестапо или в штаб дивизии, а может быть, на месте убедиться в личности Ланге и, если у того действительно срочное дело, отправить его на Никель.
«Но почему на Никель? – недоверчиво подумал Гросс. – Какое может быть дело у неизвестного в захудалом поселке рудника, где, кроме коменданта, нет ни начальства, ни порядочных немцев?»
Гросс шёл первым. Он не спеша спустился с хребта, круто свернув направо к дороге, направляясь в гестапо.