![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 25
Русские прорвали фронт. Эта новость страшной вестью летела в глубь фашистской обороны.
По бездорожью сопок потянулись поднятые по тревоге немецкие пехотные части. Наглухо закрывались железобетонные противотанковые ворота, снимались проволочные заграждения с минных полей, подрывались мосты, вновь минировались тропы на пути движения Красной армии.
Фронтовые дороги забили повозки, автомашины, артиллерия, колонны пеших.
Рухнула глубоко эшелонированная оборона немцев южнее Мурманска. Войска Карельского фронта под командованием генерала армии Мерецкова двинулись на Печенгу. Готовы были нанести удар с моря корабли и части Северного флота.
Штаб командующего немецкой армией начал эвакуацию. Около трехэтажного каменного здания сгрудились легковые и грузовые автомашины, танки, бронетранспортёры, оседланные лошади. Штабные офицеры, писари и солдаты из охраны носились по лестницам с ящиками, связками бумаг и ценным имуществом, грузились на автомашины. Всё ненужное и что нельзя было увезти, ломалось, сжигалось. В воздухе носились поднятые ветром чёрные хлопья недогоревшей бумаги, и откуда-то со стороны тянуло едким смрадом незатушенного пожара.
От машины к машине бегал, прихрамывая, взъерошенный корреспондент германского информационного бюро. Он умолял не бросать его с чемоданами, в которых, как уверял, находится ценный архив, просил «подбросить» до Киркенеса, как будто речь шла о двух-трёх километрах. Корреспондент сокрушённо вертел головой, бежал дальше, потом затерялся среди повозок. Около автомашины шофёр поднял сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и прочитал: «Берлин! Вильгельмштрассе, 14/3, генералу Дитмару [4]4
Немецко-фашистский радиообозреватель.
[Закрыть]. Корреспонденция. Неприступность укреплений обороны на заполярном участке фронта… – шофёр перевернул лист, посмотрел на дату: 7 октября 1944 года», – и с тяжёлым вздохом порвал его на мелкие клочки.
Мимо штаба галопом пронеслась лошадь, впряженная в двухколёсную тележку. Сидящие в ней Ланге и матрос, вцепились друг в друга, чтобы не вывалиться. Немцы с ненавистью смотрели им вслед, кто-то дважды громко свистнул.
Ланге был на никелевых рудниках. Узнав о наступлении русских, он сломя голову прибежал к конюшне и с одним матросом тут же выехал в Лиинахамари. С трудом пробивались они до порта и свернули в сторону мыса Крестовый, как раз в тот момент, когда их освистали немцы.
Ланге остановил лошадь под сопкой и бегом направился к обрыву, выходящему к заливу. Оттуда он увидел быстроходную шхуну Уайта, уходящую в море. Ланге побелел. Он смотрел на удаляющуюся шхуну, пока она не вышла из залива и не скрылась за скалой.
– Ушёл подлец! Бросил на растерзание! – вырвалось у Ланге.
Объятый ужасом, он поплёлся к разрушенному транспорту.
Нешироки, ухабисты и круты дороги на севере Норвегии. Узкой лентой вьются они между сопок и больше похожи на малохоженные тропы. А когда посмотришь на них сверху, то они напоминают хитро запутанный лисий след. И попади человек в эти незнакомые края, – растеряется и не найдёт выхода из сопок скалистой тундры.
Ланге шёл всё дальше в сопки Норвегии, а ему казалось, он кружится вокруг одних и тех же обрывистых скал, похожих одна на другую. Ланге спешил на запад, подальше от русских. Надоедливо преследовали слова Уайта: «Не попадайтесь русским – здесь вам не поставят памятника». И он шёл и шёл, насупившийся и потный, забывая об усталости и голоде. С отвращением и ненавистью глядел он на сопки, которые, казалось, громоздились все выше, преграждая ему путь и ни за что не желая расступиться. Он шёл всё медленнее, чаще останавливался, отдыхал.
На одном повороте, где дорога круто сворачивала на север, ехал велосипедист. Подросток-норвежец быстро приближался, и Ланге не без зависти наблюдал за его ногами, обутыми в узорчатые пимы из оленьей шкуры. Не раздумывая, он решил завладеть велосипедом.
…Подросток полетел в кювет, едва поравнялся с Ланге. Американец, сам не зная зачем, погрозил ему кулаком, сел на велосипед и быстро скрылся.
Давно не ездил на велосипеде Ланге, но катил он по дороге все быстрее и спешивался только на крутых подъёмах.
Близился вечер, и Ланге решил заночевать в первом попавшемся посёлке. Теперь, даже на небольшом подъёме, он с трудом давил на педали, прижимался к рулю, потом окончательно выдохся, свернул с дороги и, не успев прислониться к камню, задремал и вскоре уснул. Но спал чутко. Как только услышал шум мотора, открыл глаза. Ежась от холода, посмотрел на небо. Оно было чистым. Хотел было подняться, но в этот момент из-за сопки вывернулся мотоциклист. Ехал немецкий солдат. Он быстро миновал лощину, переключил скорость и стал подыматься на сопку.
Ланге боялся драться с вооружённым немцем, но не мог отказаться от желания завладеть мотоциклом. Опять вспомнил слова Уайта, и какая-то неведомая сила сдавила его руку на пистолете, подняла на ноги и толкнула к дороге, когда мотоциклист был в нескольких шагах.
Ланге выстрелил в упор. Немец дёрнулся, вывалился из седла на дорогу, а мотоцикл описал полукруг, повалился на бок, продолжая тарахтеть. Ланге сунул пистолет в карман и быстро оттащил мёртвого немца от дороги. В ушах звенело от выстрела, и он со страхом посмотрел вокруг.
Заднее колесо мотоцикла всё ещё вращалось. Ланге недолго стоял на дороге, припоминал, как переключать скорость, но размышлять не стал. Когда-то он неплохо управлял мотоциклом, однако на крутом подъёме не смог сразу ехать дальше. Не включая газ, он спустился с сопки, и не успел развернуться, как из-за поворота дороги вывернулась грузовая машина с немецкими солдатами.
Ланге развернулся, дал газ, судорожно включил скорость и сам не ожидал, как ровно и быстро преодолел крутой подъём дороги. Сначала он ругал себя за то, что не поехал навстречу машине, чтобы не навлечь на себя подозрения солдат. Но когда оглянулся и увидел остановившуюся машину на том месте, где был убит немец-мотоциклист, ему стало душно. Оглянувшись ещё раз, он увидел: машина гонится за ним.
Дорога обогнула сопку и пошла с уклоном вниз. Ланге хотелось ехать быстрее, не ехать, а лететь, но он, балансируя, шаркал ногами по дороге, встречая на пути кочки и выбоины. Чаще оглядывался назад. Ему казалось, что расстояние между машиной и мотоциклом неумолимо сокращалось. Так было и в действительности. Машина шла ровно, на большой скорости, только подпрыгивая на дорожных кочках и выбоинах.
За поворотом Ланге увидел небольшой посёлок около моря и, не раздумывая, свернул с дороги. Он бросил в кустарнике мотоцикл и, выхватив пистолет, скрылся под сопкой.
Ланге знал, что его будут искать. Солдаты обшарят сопку и, конечно, найдут его. Он бежал, падал, скатывался по камням, царапая руки. И когда оглянулся, увидел: немцы цепью спускались по склону.
Ланге остановился около сарая, стоявшего на краю посёлка, и посмотрел вокруг так, как будто хотел запомнить, где придётся ему сложить голову. Потом нехотя, не спуская глаз с немцев, вошёл в сарай. И снова ему послышался навязчивый, неприятный голос Уайта: «…Здесь вам не поставят памятника». Он вяло закрыл за собой дверь и задвинул засов.
День над норвежским посёлком, в котором остановились разведчики, наступил обычный, какие были в эти тяжелые годы оккупации. Бывало, старый и малый, чуть забрезжит рассвет, суетятся около домов или на берегу залива, что-то делают, торопятся, и на каждом шагу была видна жизнь. Она чувствовалась в плаче и смехе ребенка, стуке топора и жужжании пилы, в весёлых голосах молодежи и даже в хриплой брани подвыпившего рыбака, уходящего от шинкарки. Теперь всё иначе: мрачно, тихо и безлюдно, как будто всё живое вокруг вымерло.
Вот почему в посёлке удивились небывалой прыти старого Реймо, когда он вышел к заливу, счистил шапку снега со своей шхуны и принялся её ремонтировать. К окнам сейчас же прилипли недоумевающие лица. Некоторые с сожалением думали, что у горбатого Реймо, видимо, что-то не в порядке с головой. Зачем здравомыслящему человеку в такое время тратить силы на ненужную работу?
Над заливом летали крылатые чайки, взмывали вверх и, пролетев над посёлком, снова устремлялись к воде.
Старый Реймо присвистывал им вслед, стучал молотком, забивая щели шхуны паклей и рейками. Он всегда быстро уставал, не мог долго работать согнувшись, а тут даже и не отрывался от работы, хотя бы перекурить.
Ветер нёс поземку, лизал кустарник, а старый Реймо щурил глаза на тёмно-синюю даль моря и снова стучал молотком. Он не заметил, как неслышно подошёл сзади сосед из крайнего дома, всегда хмурый Томассен.
– Помоги Бог от лишних хлопот!
– Бог-то поможет, только в рот не положит, – ответил Реймо, продолжая работу.
Сомнения Томассена моментально рассеялись. «Вовсе не сумасшедший он. Тогда зачем ему шхуна? В море выходить запрещено, да и опасно», – подумал Томассен, садясь на камень.
Старый Реймо работал быстро, умело. Он больше не промолвил ни слова, продолжал ремонт, а когда закончил, обошёл шхуну, постучал в борта ногой и присел около Томассена.
– Желание такое у меня перед смертью. На волне хочу покачаться, воду почувствовать под собой… Э-эх! Сейчас бы в море чайкой улетел! – Реймо развёл руками и звонко хлопнул в ладоши. Он достал кисет с русской махоркой, стал набивать трубку. – Кури, – предложил соседу.
У Томассена не оказалось трубки, но он насыпал махорку на ладонь, осмотрел её крупинки и, свернув папироску, спокойно сказал:
– Русский, хороший!
Над головой Реймо как будто выстрелила пушка. Он пригнулся и соскочил с камня.
– Какой? – спросил он, пряча кисет в карман.
– Хороший, говорю, табак. Куривал его в Архангельске. Не помнишь, привозил? Давно это было, лет тому двадцать.
– Не знаю, не знаю, – забормотал Реймо, завёртывая в тряпку инструмент. «Вот старый дурень, попался, как треска на поддев. Может быть, рассказать ему? Он свой, горемычник. Нет, лучше завтра, когда русским не будет грозить опасность», – подумал он и ответил: – А и впрямь видать, русская махорка. Прохожий, у которого выменял, оборванный, в серой шинели с номером на рукаве. Пленный, конечно.
– Он небось года три тебя с ней искал, а ты и не знал, – пошутил Томассен и, глядя вслед уходящему Реймо, подумал: «Ох и хитер, дьявол. Ведь что-то задумал. Дай Бог ему счастья».
Старый Реймо по пути прихватил в сарае вёсла, сломанный кормовик и, протиснувшись через двери, сложил всё посредине лачуги.
Разведчики чуть свет помылись в бане. Сейчас они брились. Все, кроме Башева, решили оставить усы. Дали зарок не брить их до дня победы. Как посвежели лица, рассыпались на головах хорошо промытые волосы! Ломова не узнали бы даже родные. Его осунувшееся, огрубевшее лицо украшали пушистые, правда, ещё короткие русые усы.
Шубный был за парикмахера. Он уже имел по этой части небольшую практику ещё на Рыбачьем и сейчас ловко щелкал ножницами. Смотря на него, Чистяков весело сказал:
– А я бы одну басню Крылова изменил и сказал так: «…И не беда, коль сапоги начнёт точать пирожник, а пироги печи сапожник. Во всяком деле как-никак Фома Кузьмич – на всё мастак».
Старушка ходила по комнате с литровой бутылкой и гранёным стаканчиком. В который раз она угощала всех рыбьим жиром и ни одного разведчика не пропускала, как бы он ни старался улизнуть. Когда она наливала в стаканчик жёлтую, маслянистую жидкость и протягивала матросу, тот залпом выпивал, довольной улыбкой благодарил заботливую старушку и отходил в сторону с такой гримасой на лице, как будто он проглотил ежа.
Старый Реймо усердно ремонтировал вёсла и кормовик. Он ещё утром хотел сходить к соседу за парусом, который был артельный на троих. Но Ломов сказал, что ходить не нужно. Парус решили сделать из плащ-палаток. За эту работу и принялись сейчас. Старый Реймо осмотрел плащ-палатки, пощупал их со всех концов и, отобрав четыре штуки, причмокнул языком. Разведчики поняли, он остался доволен материалом.
Теперь Шубный стал портным. Большой парусной иглой он зашил в плащ-палатках прорезы для рук, потом загнул угол, как советовал старый Реймо, и вскоре парус был готов.
Близился вечер. Снег на дворе, казалось, начал сереть, а небо хмуриться, как перед грозой. Разведчики в последний раз плотно закусили, свернули самокрутки, и когда разместились на полу, к ним подсел старый Реймо.
Он начал рассказывать о прошлом Норвегии. Роми переводил слова старика, и Ломов чувствовал в них вопрос: «Сколько же будет продолжаться так? Будем ли мы когда-нибудь свободны и самостоятельны?» Старый Реймо говорил о господстве Швеции над Норвегией, гнёте датской династии королей, хозяйничании в стране англичан, немцев…
Вдруг старый Реймо спохватился: вспомнил о мачте для шхуны. Он побежал к соседу просить её.
Разведчики под впечатлением его рассказа молча курили.
– Тёмный, забитый, а смотри, как в политику ударился, – первым нарушил тишину Шубный. – Чтобы вот так все проснулись, открыли глаза.
– Верно, Шубный, – поддержал Ломов.
– А вот прогоним немцев, и пусть живут по-новому, – пробасил Борисов. – А как же вы думаете?
– Правильно, Миша, – из угла откликнулся Ерошин. – Мы кровь прольём, освобождая норвежцев, да и они немало выстрадали не для того, чтобы на них снова какой-нибудь пришлый дядя верхом ездил.
В этот момент сломя голову влетел старик Реймо. Разведчики насторожились. Реймо говорил долго, забыв, что русские его не понимают. Роми перевёл всё по порядку, и, ещё не дослушав его, Ломов сообщил разведчикам о начале наступления войск Карельского фронта в Заполярье.
Оказывается, в посёлок возвратились два норвежца, бежавшие из лагеря. Они-то и принесли эту радостную весть. Старый Реймо столкнулся с ними в дверях соседа, когда уходил с мачтой.
Разведчики всполошились. Выйдя к морю, они надеялись до начала наступления возвратиться на Рыбачий. Известие старого Реймо обрадовало их и в то же время огорчило. Без них начиналось то большое, о чём они с надеждой мечтали три года.
– Товарищ лейтенант! – заглушая разговор, обратился Чистяков. – Может, нам навстречу выйти, быстрее дело будет?
Ломов поднял руку. Разговоры смолкли.
– Наступление началось ночью, можно сказать, сегодня утром, – тихо начал Ломов. – Морская пехота с Рыбачьего пойдёт навстречу Карельскому фронту через сорок восемь часов. Только завтра ночью, товарищи!
Больше говорить было не о чем. Матросы, возбужденные, подталкивали один другого, быстро одевались, шутили.
Из сеней торопливо вошёл Громов, стоявший на вахте, и тревожно сообщил:
– Немцы идут!
Ломов бросился к окну. За дорогой под сопкой он увидел около десятка немцев. Они полукольцом, охватили сарай на краю поселка, перебегали от валуна к валуну.
– Спокойно, товарищи! – остановил Ломов засуетившихся матросов.
Известие Громова всполошило разведчиков. Полуостров Рыбачий, казавшийся матросам до последней секунды таким близким, растаял как в тумане. Сознание каждого было занято мыслью о предстоящем бое, неожиданном для всех.
Немцы залегли около сарая, не больше чем в ста метрах от дома, в котором находились разведчики. Они открыли автоматный огонь по сараю, потом поползли к нему. Сначала Ломов подумал, что немцы напали на след разведчиков, но тут же понял, что ошибся.
– Товарищ лейтенант! Фашисты кого-то ловят, – вполголоса сказал Чистяков. – Не партизан ли? Смотрите, немца ранили! Отстреливаются…
Ломов согласился с предположением мичмана. Он уже не мог спокойно наблюдать за врагом, который настиг кого-то и готов был растерзать. Лейтенант разделил разведчиков на две группы, и вскоре матросы с двух сторон двинулись на немцев с тыла. Ломов с Борисовым и Шубным заходили со стороны поселка, Чистяков с остальными, среди них был и Роми, ползли от дороги, которая спускалась с сопки. И только радист Башев с тревогой наблюдал за разведчиками через окно.
Немцы прекратили автоматную стрельбу. Сарай стоял мрачный и молчаливый, казалось, в нём не было никого. Но стоило хотя бы одному из немецких солдат подняться и пробежать несколько шагов – из сарая гремел выстрел. Разведчики всё ещё ползли, когда неожиданно увидели бегущего к сопке немца. Он залёг, потом пробежал ещё и торопливо стал карабкаться вверх и вскоре исчез. Матросы только сейчас увидели на сопке грузовую машину. Немец вскоре появился снова, держа в руках моток пакли. Он спустился с сопки, свернул к сараю и залёг.
Ломов не сводил глаз с этого солдата. Матросы укрылись в камнях, не шевелились, ждали приказа командира.
Вскоре солдат приподнялся и швырнул горящий моток на крышу сарая. «Вот что задумали, – мелькнуло у Ломова, – решили сжечь. Не выйдет!»
Пламенем охватило угол ветхого сарая, огонь быстро пробежал по крыше. Ломов поднялся, вскинул автомат и, не спуская глаз с немцев, открыл огонь. Рванулись Борисов с Шубным. Они били в упор и только трое уцелевших немцев, как дикие козы, бросились бежать к сопке в сторону горящего сарая, потом метнулись к дороге, налетели на группу Чистякова и сразу были скошены несколькими автоматными очередями. Бой длился меньше минуты.
Немец, который поджигал сарай, даже не пытался убежать. Лезть на сопку к автомашине он не решился, его могли легко убить. Он поднял руки и, перепуганный, пошёл к разведчикам.
Огнём уже охватило крышу, стены сарая, а к небу потянулся сизый столб дыма.
Ломов с Борисовым бросились к горящему сараю. Когда они подбежали к двери, к ним навстречу, весь в дыму, выскочил высокий и худой человек. Он был страшен. Перекошенным в ужасе ртом незнакомец жадно хватал воздух. Ломову и Борисову показалось, что одежда на спасённом человеке горит. Они стащили с него куртку, но она не горела, как показалось вначале. Из кармана куртки вывалился пистолет с отведённым назад затвором. Ломов догадался: человек стрелял до последнего патрона.
Ломов участливо взял под руку неизвестного и, приглядевшись к нему, воскликнул:
– Ланге!
Тот протёр воспалённые, слезившиеся глаза и, часто моргая, посмотрел на разведчиков. Он уставился на подбежавшего Чистякова, и вдруг лицо его дёрнулось, застыло в ужасе.
– Как он очутился здесь? – недоумевая, спросил Чистяков. – Их же отправили в Мурманск.
– Странно… Немцы чуть не ухлопали его, – пожал плечами Ломов.
Ланге всхлипнул и зарыдал. Он распростёр руки и дрожащим голосом проговорил:
– Боже мой! Опять вытащили меня из могилы вы… Не гадайте, как я очутился здесь – Ланге снова вспомнил слова Уайта… – Я всё расскажу, когда у вас будет время.
Подбежавший Шубный доложил командиру, что в сарае больше никого нет.
– Все быстро в посёлок! – громко приказал Ломов.
Разведчики подобрали немецкие автоматы и вместе с пленным и Ланге поднялись на сопку. Они остановились около автомашины. В кузове лежало восемь туго набитых вещевых мешков с продуктами и бельём. Разведчики сняли вещевые мешки, свалили машину в кювет, разбили её так, как будто в неё попала бомба. Возвратились в посёлок, когда уже начало темнеть.
Около дома старого Реймо собралось несколько пожилых норвежцев. Они о чём-то возбужденно говорили, потом вдруг принялись обнимать матросов.
Все вошли в дом. Разведчики, разгорячённые и весёлые, присели было отдохнуть, стали угощать норвежцев махоркой, но Ломов приказал собираться.
Старый Реймо поил водой утомившихся матросов, гордый и счастливый поглядывал на своих друзей-норвежцев. Только сейчас разведчики заметили, что он одет по-праздничному.
Ломов подозвал Роми и велел ему раздать народу захваченные вещевые мешки.
Роми кивнул головой и спросил:
– А немецкие автоматы?
– Они твои, а что с ними делать, сам знаешь, – ответил Ломов.
Лейтенант первым подошёл к старушке, склонил голову и пожал её костлявую маленькую руку. Она встрепенулась, выпрямила сгорбившуюся спину и трижды перекрестила Сергея. За ним подошли остальные разведчики. В молчаливых рукопожатиях и выражениях лиц матросов старая норвежка чувствовала благодарность, простую и искреннюю.
Роми сидел на лавке, уныло опустив голову. До последней минуты он считал себя бойцом русского отряда. И вот разведчики уходят, может быть, навсегда, и он больше никогда не увидит своих освободителей. Тяжело и больно было у него на душе. Подошёл Ломов и провёл рукой по его голове. Роми встал.
– Ну, что же, Роми, с нами пойдёшь или останешься? Решай сам.
– Я должен остаться здесь. Вы научили меня бороться за свободу, честь моего народа. Раньше я боялся врага. У меня были голые руки, сейчас я говорю себе: «Буду бороться!» Сейчас нас двое, а завтра мы подымем сотни людей и будем драться с врагом, как научили меня вы. Наш народ день и ночь будет ждать своих освободителей – Красную армию и никогда не забудет братской крови, пролитой за его счастье.
– Ты хорошо и верно сказал, Роми. Благодарю тебя за помощь. Передай своим, что Красная армия и флот не оставят вас в беде.
Роми крепко обнял Ломова и на секунду застыл, глядя ему в глаза.
– Прощай, Сережа! – с тоской проговорил он.
– Нет, только не прощай, а до свиданья, до скорой встречи.
Первыми из дома вышли Ломов и старый Реймо с мачтой, за ними – Роми, пленные и один за другим шесть разведчиков, с парусом и вёслами. Старушка долго стояла в сенях раскрытой двери, чуть слышно шептала молитву, щуря глаза в сторону, куда ушли разведчики.
Шхуну осторожно опустили на воду. Недолго было прощанье на берегу. Ломов сказал, что разведчики вернут новую шхуну с рыбацкими снастями. Роми перевёл ответ старого Реймо:
– Брать и отдавать во время войны – одна путаница. Вот прогоните фашистов, тогда найдём ли мы чем отблагодарить вас, наших друзей?
Шхуна отвалила от берега, плавно скользнула по заливу, и когда Чистяков натянул концы раскрытого паруса, она рванулась вперед и полетела в море.
Заполярный ветер никогда не уставал дуть, особенно в море; он, казалось, все время крепчал, становился упруже. Чистяков управлял парусом. Остальные лежали на дне шхуны, укрытые оставшимися плащ-палатками.
Вскоре шхуна накренилась, описала полукруг и легла курсом на полуостров Рыбачий. Ломов следил за компасом и всматривался в горизонт. «Только бы не нарваться на вражеский корабль», – думал он. Сердце молодого лейтенанта переполнялось радостью. Окончилась почти месячная разлука с Рыбачьим. Ломов невольно представлял себе неожиданное возвращение отряда в родную бригаду, доклад Растокину и Антушенко, встречу с друзьями.
Стало холодно, брызги волн накрывали шхуну, текли за плащ-палатки на разведчиков. Чистяков, весь мокрый, всё чаще вытирал лицо рукавом телогрейки. Он стал как одно целое с парусом и шхуной, умело управлял ими. Ломов хотел сменить его, но мичман попросил разрешить ему управлять шхуной до места. Чувствовалось, он дорвался до моря и хотел насладиться им вдоволь.
В полночь стало тише. На небе то тут, то там вспыхивали радужные нити. Переливаясь, как бы играя, они неслись навстречу друг другу и, столкнувшись, расходились кругами, образуя гигантскую люстру северного сияния.
А шхуна неудержимо летела вперёд. Под утро в отблесках северного сияния разведчики ясно увидели выступающий в море полуостров Рыбачий. В борта шхуны била волна, и Чистяков невольно вспомнил слова песни:
А волны и стонут и плачут,
И бьются о борт корабля,
Растаял в далеком тумане Рыбачий,
Родимая наша земля…
Чистяков сильнее натянул концы паруса, вытер мокрое лицо и простуженным хриплым голосом запел:
Прощайте, скалистые горы…
Запев подхватил весь отряд. Песня быстрее шхуны влетела в узкий залив, отозвалась эхом. Разведчикам показалось, что вместе с ними запели скалистые сопки Рыбачьего.