![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 21
Когда утром Кайфер прочитал извещение о гибели сына на Восточном фронте, он даже вскрикнул. Стоял, тяжело дыша, как будто задыхался, держа руку на сердце. Потом лёг в постель. Никого не принимал, не отвечал на телефонные звонки, и Зимбелю показалось – генерал плачет.
Под вечер неожиданно приехал командующий армией Фалькенхорст. Зимбель доложил ему, что Кайфер болен и не встаёт.
Сутулый, но по-военному подтянутый, Фалькенхорст даже не наклонил седой головы, смотрел на лежащего в постели Кайфера. Он громко прокашлялся. Кайфер демонстративно спрятал выглядывающий из-под одеяла затылок, укутался с головой.
– Генерал Кайфер?! – протянул Фалькенхорст с миной удивления на лице. – Я приехал по поручению рейхскомиссара Тербовена, чтобы поздравить вас и лично вручить награду за исключительные заслуги в организации обороны… – Фалькенхорст хотел что-то ещё сказать, но, увидев протянутую из-под одеяла руку Кайфера, сунул ему коробку с крестом и тут же ушёл.
Зимбель запер наружную дверь, тревожно посмотрел на часы. Пора было выходить. Прошло около двух часов, как он говорил со Штонцем по телефону.
Адъютант прошёл в свою комнату, начал шарить на столе, в тумбочке, шкафу, даже под кроватью. Чугунную печь он набил старыми письмами, фотографиями друзей, толстыми тетрадями дневников. Всё то, что недавно было дорого, сейчас безжалостно сжигалось.
Потом Зимбель осторожно вошёл в комнату Кайфера. Генерал, закрыв голову подушкой, храпел. Адъютант запустил два пальца под большой коричневый приёмник, извлёк оттуда ключи от сейфа. Вот только когда руки его задрожали. Он даже почувствовал, как трепещет его сердце.
Зимбель торопился. Вот-вот должна была вернуться Эмма, а он хотел уйти к русским не с пустыми руками, чтобы иметь доказательства добровольного и обдуманного перехода.
Щёлкнул замок, пискнула тяжёлая дверца сейфа. Зимбель думал, что у него разорвётся сердце. Он схватил стопку бумаг и бесшумно закрыл дверцу. Ключ он сунул в карман. Торопливо разобрал бумаги.
Карту с обозначенной обороной, несколько приказов из ставки, оперативные сводки и письменные доклады начальников служб дивизии Зимбель разложил по карманам, за пазуху, даже в голенища сапог. Остальное выбросил в горящую печь.
В наружную дверь постучали. Зимбеля бросило в жар и в то же время, казалось, холодная струя пробежала по спине. Он прошёл в прихожую.
– А-а, Эмма. Быстро, быстро вы… – проговорил торопливо адъютант, выходя из дома.
– Что вы! – удивилась Эмма. – Я, наоборот, очень задержалась.
– Мне показалось… У генерала горе – погиб сын, не тревожьте его, он спит.
Зимбель захлопнул дверь, пошёл к штабу дивизии, но с полдороги свернул в сторону передовой.
Ещё с утра Штонц надел чистое бельё, побрился, сунул полотенце во внутренний карман шинели, не подумав, что, сдаваясь в плен ночью, ему не придётся махать белой тряпкой.
Давно стемнело, но Зимбель не появлялся. Штонц нервничал. Ему хотелось перевалить за хребет до полуночи, когда не спят солдаты на опорном участке и пока не наступило ночное напряжение передовой. А для броска через хребет нужен один миг.
Штонц сменил посты, долго стоял около входа в землянку, пока не замёрз. «Уж не случилось ли что с Зимбелем?», – тревожно подумал он, и мысль об опасности целиком овладела им. Он вошёл в землянку. Сменившиеся из огневых точек солдаты кончили ужинать, укладывались спать.
– Ганс! Не забудь разбудить меня позавтракать, – женским голосом сказал солидный, располневший во время войны солдат.
– Спи, Франц, желудок разбудит, если русские раньше не подымут, – ответил Ганс.
– Ты хочешь сказать, русские начнут наступление ночью или под утро? – спросил Франц и съёжился на нарах.
– Хватит болтать, спать пора, – недовольно пробурчал Ганс.
Штонц не смотрел на солдат, но внимательно слушал их разговор. Он вспомнил, как высаживался с ними на берег Берген-фиорда, мечтая о богатом будущем. Много воды утекло с тех пор, всё изменилось.
Неслышно в землянку вошёл Зимбель. «Наконец-то», – подумал Штонц и тяжело вздохнул. Они, как всегда, поздоровались за руку, начали болтать о пустяках.
– Да, Штонц, у меня есть срочное дело, – обрывая разговор, сообщил Зимбель, видя уставившиеся на него глаза солдат, лежащих на нарах. – Проводи меня.
После света в землянке ночь казалась непроглядной. Всё сливалось перед глазами. Зимбель отставал, шёл ощупью за Штонцем, вытянув вперёд руки. Они прошли высокое двухметровое проволочное заграждение, спустились в траншею, шли выше и выше на хребет.
Гранитная траншея кончилась. Проползли немного дальше, залегли. Совсем рядом возвышался гребень хребта. Стояла тишина, и было слышно тяжёлое дыхание Зимбеля.
– Здесь мины ещё не установлены, – шепнул Штонц. – Ползи прямо через эту седловину, видишь? Огневые точки повыше, справа и слева. Давай, только тише, а я следом…
Зимбель вынул парабеллум и быстро пополз. Штонц держал, прислушивался, озираясь по сторонам, и когда он решил тоже ползти, донеслись шаги. Кто-то шёл по траншее. Вспомнив всех святых, Штонц распластался на земле, раскинув руки, как будто держался за склон хребта, боясь скатиться. Но шаги быстро удалились, и тут-то случилось самое ужасное. В той стороне, где должен быть Зимбель, раздались одиночные выстрелы, за ними затрещали автоматы, небо прошили одна за другой три белых ракеты. Земля заходила под ногами Штонца, дрожали колени. Он свалился в траншею, огляделся и побежал обратно к землянке. Опорный участок гудел.
На повороте Штонц сбил с ног идущего солдата, кубарем перелетел через него, и, когда поднялся, ничего не слышал и не видел. Он подумал, что оглох и ослеп. Оказалось, просто погасли ракеты. С русской стороны не послышалось ни одного выстрела, и опорный участок замолчал. Штонц пощупал глаза, хлопнул себя по ушам и, чуть успокоившись, поплёлся к своей землянке.
Он остановился около двери, не решаясь открыть её, страшась показаться солдатам, которые, как ему казалось, прочтут на лице его мысли. «А что будет завтра? Узнают о побеге Зимбеля, спросят солдат. Они, конечно, расскажут, что обер-лейтенант был здесь и просил ефрейтора проводить его… А может быть, Зимбель не успел… Всё равно мне здесь смерть. Нет, надо бежать», – подумал Штонц, но в это время белая ракета упёрлась в небо и рассыпалась над Муста-Тунтури. Не успела она догореть на камне, в воздух взметнулась вторая, за ней – третья, четвёртая… Штонц тяжело вздохнул и вошёл в землянку. Солдаты ещё не спали и, к радости ефрейтора, на него никто не обратил внимания. Он разделся, лёг на свои одиночные нары, накрылся с головой шинелью, хотел уснуть, чтобы забыться от этого ужасного кошмара. Но сон не шёл к нему.
Ещё до рассвета Гроссу сообщили, что кто-то в офицерской форме ночью перешёл линию фронта. На опорных участках люди проверены, дезертиров нет. Гросс позвонил генералу Кайферу и, не услышав ответа, спешно выехал в штаб дивизии. Капитан взбесился. Давно не было случая, чтобы офицер дивизии переходил на сторону противника. «А может быть, солдатам показалось ночью, или переоделся кто. Впрочем, для плена нет большой нужды в маскараде», – подумал Гросс.
Дежурный в штабе дивизии, тучный, обрюзгший майор, сообщил гестаповцу, что о происшествии на третьем опорном участке только что доложили командиру дивизии. Оглянувшись по сторонам, дежурный шёпотом, чтобы никто не слышал, рассказал об исчезновении со вчерашнего вечера адъютанта генерала. Гросс помчался к особняку командира дивизии.
Узнав о дезертирстве Зимбеля, Кайфер вначале махнул рукой. Но когда обнаружил пропажу ключа от сейфа, беспокойно заходил по комнате. Одна мысль тревожила его: цела ли в сейфе карта переднего края. Он быстро оделся, попросил Эмму на время уйти.
Вскоре пришли два заспанных слесаря из артиллерийских мастерских. Они просверлили несколько отверстий около замка и стальным крючком, как отмычкой, открыли дверцу сейфа. Кайфер, бледный, опустился в кресло. Через полуоткрытый рот чуть вывалился язык, а нижняя челюсть задрожала. Глаза округлились, стали жалобными, просящими. Его поразил паралич.
Таким его застал Гросс. Он поудобнее усадил Кайфера в кресло, хотел положить его правую руку на колени и не мог. Она мёртвой хваткой вцепилась в штанину, и, когда Гросс освободил её, скрюченные пальцы сжались в грозящий кому-то кулак.
– Карр… карр… – Кайфер хотел сказать, что пропала карта, и не мог.
«Раскаркался старый ворон», – подумал Гросс и начал звонить на третий опорный участок. Он хорошо помнил рассказы Штонца о двоюродном брате Зимбеле, поэтому и больше доверял ему при встречах. «Адъютант перешёл линию фронта на третьем опорном, там, где служит Штонц. Логичное совпадение», – решил капитан.
Командир опорного пункта ответил, что ефрейтор Штонц на месте.
Уже рассветало, когда Гросс добрался до третьего опорного участка. Он бегло опросил нескольких солдат, стрелявших по Зимбелю, двоих из землянки, где жил Штонц, среди них оказался солдат, которого ефрейтор сбил с ног в траншее. Больше вопросов у Гросса не было. Он нервно застегнул шинель и быстро направился к землянке, где жил ефрейтор Штонц.
Было время завтрака. Солдаты сидели за столом, на нарах, хлебали из мисок остывший суп. Хлеб застрял в горле Штонца, когда он увидел в дверях гестаповца.
– Встать! – рявкнул с порога Гросс и, подойдя к Штонцу, дважды ударил его в лицо. Солдатам он рукой подал знак сесть.
Гросс обыскал Штонца, обшарил карманы шинели, и когда извлёк сложенное полотенце, Штонц обмер. Он всю ночь думал, как будет отвечать на вопросы, если попадёт в гестапо. «Да, был у меня Зимбель, он всегда заходит, когда бывает на опорном участке. Поболтали о всяких пустяках и он ушёл по каким-то делам. Я же не стану спрашивать офицера, куда и зачем он идёт. А если Зимбель перебежал к русским, при чём же здесь я? Если бы я был его единомышленник, то ушёл бы с ним», – так намеревался Штонц оправдать себя. Но теперь, увидя в руках гестаповца вещественное доказательство, почувствовал близость смерти.
Гросс начал рыться в постели ефрейтора. Он вытряхнул грязное бельё из вещевого мешка, стал прощупывать матрац.
Штонц блуждал глазами по сторонам, вспомнил, как на этом же месте стоял когда-то солдат Даутенфельс, расстрелянный перед строем. Знал, что будет с ним сегодня или завтра. И вдруг он увидел стоящий в углу ломик. Штонц схватил его, бросился в тамбур и, подперев ломиком дверь, выскочил на сопку.
Он бежал, не чувствуя ни земли, ни ног. Когда окончилась траншея, Штонц оглянулся и не увидел за собой погони. Но Гросс бежал ему наперерез. Вот он остановился, вскинул парабеллум и, опустив руку на камень, выстрелил, потом ещё, пока не разрядил обойму… Штонц повис на низком проволочном заграждении, а его выброшенные вперёд руки как будто просили помощи у Рыбачьего.
ГЛАВА 22
Две ночи разведчики пытались прорваться в сторону Мурманска, но в пути без конца наталкивались на немецкие гарнизоны, колонны пехоты, артиллерии и поневоле сворачивали на юг, на восток, на запад, кружась около аэродрома Леастарес. Разведчикам было непонятно такое скопление немецких частей. Но вот радист Башев принял последние известия из Москвы: «Немецко-фашистские войска начали отходить на север Финляндии. Они зверствуют, грабят население, сжигают жилища. Пожары видны даже со шведской границы…»
В Финляндии горели сёла. Далёкие зарницы полыхали ночами на юге, и разведчикам порой казалось, что они слышат артиллерийскую канонаду долгожданного наступления. Но его всё ещё не было. Главной целью теперь было вырваться из вражеского котла, идти к Рыбачьему. Все знали – не удастся избежать встречи с врагом, ждали неизбежного боя, знали, какой это будет бой!
Ночь была холодной. Гремели промерзшие плащ-палатки, звонко стучали сапоги о корку льда на граните, и колкий ветерок, насвистывая, налетал то справа, то слева. На рассвете повалила снежная крупа. Отряд спешно готовил два укрытия из камней. Их накрыли плащ-палатками, замаскировали низкорослыми кустами морошки. На этот раз организовали один наблюдательный пост.
Невысокая сопка господствовала над местностью. К ней прилегала широкая лощина, которую отделял от аэродрома и посёлка Леастарес гранитный хребет. В нескольких километрах на севере бежала река, по которой разведчики пришли сюда, а на востоке далеко виднелась скалистая тундра, похожая на гигантские волны внезапно окаменевшего моря.
– Немцев будем бить здесь, – сурово сказал Чистяков, глядя на запад.
– Вчера они проморгали нас, а этой ночью их часовые, видимо, засекли наш маршрут. Бить наверняка, патроны жалеть. Главное – продержаться до ночи, а там – оторвёмся. Кто умеет громко свистеть? – спросил Ломов.
– Известное дело кто. Старый голубятник у нас – Миша Борисов, – ответил Шубный. – Он гонял свистом тульских жёлтокрылых, чумаков сизых, а вот чтобы немцев – не слышал.
– Вот и хорошо, – сказал Ломов. – Борисов! Когда прикажу, свистом дадите сигнал отхода, больше нечем. Не позволим врагу окружить себя, отойдём на ближнюю сопку. Пока немцы перегруппируются, пройдёт время, а там и ночь. Потом мы ведь в выгодном положении, лежим в камнях, а они идут. Если есть вопросы, говорите, может быть, советы какие…
– Можно мне? – приподнялся Громов.
– Говорите, только лёжа, – разрешил Ломов.
– Насчёт боя тут все ясно. А вот дальше куда теперь пойдём? Может, нам к заливу у Рыбачьего путь держать? Там брёвна остались, переплывём с Ерошиным ещё раз, пришлём катера. Самое близкое – домой…
– Ты смотри, расхрабрился как! А ведь верно говорит, брёвна остались, – поддержал Ерошин и добавил: – Готовь, Васька, штаны.
Улыбка прошла по лицам разведчиков, вспомнивших, как эти два смельчака без оружия шли по немецкому тылу и пришли к своим на полуостров Рыбачий, который теперь называют домом.
Ломов согласился с Громовым. Это решение он обдумал ещё прошлой ночью, поэтому и свернул на север. Но катера он хотел вызвать по радио.
Не хватало продуктов. Как ни экономил Чистяков, их почти не осталось. Целым сохранился только спирт во флягах, о нём как бы забыли. Обросшие щетиной матросы словно постарели, и Реймо уже не раз повторил по-русски слово «борода».
Норвежец, видимо, понял смысл разговора, подполз к Ломову. Он нерешительно, смущаясь, предложил на шлюпках уйти в Норвегию, чтобы немцы потеряли след отряда. У себя на родине он найдёт шхуну, а на ней в море – хоть на край света. Реймо затаил дыхание, нетерпеливо ждал ответа.
Ломов перевёл слова норвежца и задумался.
– Товарищ лейтенант! Думаю, толковое предложение. Хоть бы не в Норвегию, а километров за тридцать уйти в сторону, – живо согласился Чистяков.
– У моря всегда шлюпку найдём, – поддержал Шубный, и все почувствовали, что положение не такое уж и безвыходное.
Но всё же невесело было на душе. Приказ выполнили, но среди разведчиков нет Чупина и Драгунова…
Ломов поднял немецкий автомат и протянул его норвежцу. Глаза Реймо блеснули влагой. Он прижал к груди автомат, закивал головой и на родном языке, понятном ему одному, благодарил командира, матросов за доверие.
Донёсся шум приближающегося самолёта. Разведчики нырнули в укрытия под плащ-палатки. Наблюдать за воздухом остались Ломов и Ерошин.
Снежная крупа уже не падала. В чистом воздухе далеко были видны сопки. Невысоко в небе беззаботно плыли белёсые барашки облаков. Истребитель Me-109 кружился над сопками и можно было догадаться, что он кого-то ищет.
– Много не налетаешь без горючего, – с усмешкой сказал Ломов.
Бреющим полётом прошёл над сопками по кругу и ещё долго шарил в стороне на востоке.
Укрытия от снежной крупы и ветра замаскировали разведчиков от авиации врага.
– И это предусмотрел командир, – сказал Громов, сидя в укрытии.
– Предусмотрел. Не то что некоторые с широким клёшем, которые спят на вахте, егерей упускают, – пошутил Борисов и, глядя на покрасневшего Громова, дружески похлопал его по плечу. – Я шучу, Васёк. Чего только на войне ни бывает? Ты же не сам отпустил, а упустил. Вот и успокой себя этой грамматикой. А стыдиться надо, виноват. Устрой себе драйку, ох и помогает. Я тоже иногда отпущу гайки, а потом так подкручу – дыхнуть невозможно. Ну, а если в разведку идёшь или на операцию какую, тут, брат ты мой, не только все гайки подкручивай до отказа, но чтоб ни задиринки-придиринки к тебе не было, понял? Подумай об этом, о дисциплине-то, – серьёзно добавил он, глядя в открытые голубые глаза Громова.
– Немцы идут! – сообщил Шубный.
Отряд рассыпался по сопке, заняв круговую оборону.
По лощине со стороны аэродрома шли два немца, а левее, на сопке, показались ещё три автоматчика. Они двигались, не торопясь, далеко друг от друга, озираясь по сторонам.
– Ищут неуверенно, но почти без страха, думают, мы далеко на востоке, – шепнул Ломов Чистякову и посмотрел на часы. До темноты оставалось больше двух часов.
Ждали недолго. Трое автоматчиков подымались на сопку всё ближе к отряду, а двое свернули на север. Ломов не спускал глаз с патруля, и когда передний немец подошёл совсем близко, нервы его сдали. Короткая автоматная очередь разрезала напряжённую тишину. За командиром нажал на спусковой крючок кто-то из матросов. Автоматную стрельбу услышали двое солдат, ушедших на север. Они побежали обратно к аэродрому, иногда оборачиваясь на сопку, где погиб патруль.
Реймо, с разрешения командира, обшарил убитых и приполз, нагруженный тремя автоматами, патронами, шестью гранатами. Прихватил он и документы. Ломов положил их к себе в карман.
Ломов разделил отряд на две части. Чистяков, Громов и Реймо ушли на соседнюю сопку. Оставлять эту командную высоту Ломов сейчас не хотел. С двух сопок можно было обстреливать в широком секторе, создать видимость большого отряда. Две позиции затрудняли и окружение отряда.
Время шло. Разведчики сделали укрытия из камней, оставив амбразуры, наполнили патронами запасные диски. Только сейчас Ломов заметил на головах матросов сдвинутые на затылки бескозырки. Ленточки с золотыми якорями обнимали их плечи. Из-под расстёгнутых ватников выглядывали полосатые тельняшки.
– Идут! Идут, товарищ командир, – пробасил Борисов, пододвинув к амбразуре ствол автомата.
По лощине, со стороны аэродрома, шло человек пятнадцать немцев с собаками. Они быстро приближались. Метров за триста они свернули на юг и скрылись за ближней сопкой, а на ней уже показались вражеские автоматчики
Немцы хотели окружить сопку, где погиб их патруль, но по ним открыла огонь группа Чистякова. Тогда немцы решили, что отряд отошёл, и начали окружать другую сопку.
«Не иначе как дали приказ взять живыми. Тем лучше», – подумал Ломов и, дав возможность немецким автоматчикам подняться на склоны противоположной сопки, где находилась группа Чистякова, открыл огонь с тыла.
В это время на сопку, где находился Ломов, забрался миномётный расчёт немцев. Услышав рядом автоматную стрельбу, миномётчики кинулись бежать, но были уничтожены Шубным и Ерошиным.
– Вот к чему приводит неорганизованность, – сказал Борисов командиру и, довольный, заулыбался.
По камням били пули, с визгом рикошетили, но разведчики прекратили огонь, время сейчас работало на них.
К Ломову подполз молоденький Козлов и попросил разрешения добыть миномёт, торчавший около убитых немцев. Заманчиво было приобрести эту «лёгкую артиллерию». Ломов разрешил.
Козлов быстро пополз к склону сопки, остановился и, сжавшись в комок, прыгнул вниз за валун. Немцы открыли по нему огонь, но отважного разведчика прикрыли с сопок. Тяжело нагруженный, Козлов приполз обратно.
– Ротный миномёт, товарищ командир, – доложил он и, отвязав от пояса верёвку, тянувшуюся за ним, стал её сматывать. На другом конце верёвки было привязано семь лотков с минами и автомат «шмайсер».
– Это я, чтобы два раза не ходить, – пояснил Козлов, доставая из-за ватника три мины. Оказалось, он освободил специально один лоток и насыпал в него патроны, собранные у убитых.
– Молодчина! – дружески похвалил его Ломов. – Миномётчика у нас только нет… Ничего, я сам.
– Как нет! Я зря, что ли, в учебном отряде учился? – сказал Козлов и провёл рукой по чёрной трубе миномёта, как будто боясь, что её сейчас отберут.
– Оборудуй позицию, – приказал Ломов и, глядя на «шмайсер», подумал: «Без оружия и патронов не останемся».
Немцы ударили снова. Свистели над головами пули. Протяжно взвизгнули мины. Теперь никто из разведчиков не думал, что их хотят взять живыми.
Козлов навёл миномёт и выпустил первую мину. Она разорвалась на склоне противоположной сопки, вторая дальше, третья – за сопкой. Козлов вносил поправку в прицел, сам корректировал огонь… Вражеский миномёт замолчал. Козлов, раскрасневшийся и потный, ликовал. Он так увлёкся, что даже встал во весь рост, но вовремя спохватился. Радость была недолгой. Снова завыли мины, теперь с двух сторон. Немецкие автоматчики хоть и наугад, но били не переставая.
Козлов суетился около миномёта, пока не осталось у него два нетронутых лотка. Их оставил на всякий случай. Он прислонился к камню и, всё так же радостно улыбаясь, заправил густые волосы под бескозырку… С воем проныла мина и разорвалась, ударившись о камень около Козлова. Ломов видел, как погиб разведчик, видел, как он повалился на землю. Не верилось глазам. Казалось, матрос Козлов всё ещё стоит перед ним радостный, улыбающийся.
Слева от Ломова простонал Башев, но остался лежать у амбразуры. Борисов подполз к нему.
– В руку, Миша, в левую, – сквозь зубы проговорил Башев.
Они отползли в сторону. Борисов разорвал индивидуальный пакет, стал перевязывать.
В это время, как по команде, замолчали миномёты, начала стихать автоматная перестрелка. Потом она прокатилась где-то за сопкой.
Никто из разведчиков не мог понять, в чём дело. Казалось, немцы дрались между собой. Но вот на макушке противоположной сопки, пригнувшись, пробежал человек в тельняшке и, с ходу стреляя из автомата, залёг. Ломов успел вскинуть бинокль, и у него вырвалось:
– Чупин!
Неизвестно откуда появившийся сапёр отвлёк немцев на себя. Разведчики теперь уже стреляли длинными очередями. Очень хотелось подняться во весь рост и гнать, гнать врагов!
Небо постепенно начало синеть, и дальние сопки слились в серую дымку. С юга потянуло сырым, холодным воздухом. Шубный и Ерошин перенесли тело Козлова в небольшую ложбинку, сняли шапки, опечаленные посмотрели на друга. Заложили тело камнями. К ним подошёл Ломов. Опустившись на колено, он несколько секунд молчал, потом встал и приказал Борисову дать сигнал отхода. Чистяков дважды подбросил в воздух бескозырку – сигнал принят, к прикрытию готовы.
Ломов с матросами, прихватив миномёт с двумя лотками мин, ползком спустились в лощину и короткими перебежками соединились с Чистяковым.
– Чупин на сопке дерётся! – сообщил мичман командиру.
– Знаю. У тебя все целы?
– Все. Кроме Романа. Ранен в ногу.
Стрельба затихла. На сопке, где был Чупин, шныряли немцы. Разведчикам не верилось, что он погиб.
Быстро смеркалось. Небо стало тёмно-синим, а над сопками сгущалась темь. Отряд занял оборону. Чистяков предложил уходить, иначе будет поздно. Он рассказал, что с северной стороны сопка крутая, обрывистая, но другого пути нет.
Ломов приказал связать ремни и подготовиться к спуску. Теперь беспокоило другое – как быть с ранеными Башевым и Реймо. Решили привязать их и по одному спускать вниз.
Когда всё было готово и начали отход, Ломов одну за другой выпустил шесть мин и спустился с сопки. А за ним последним – Борисов. Отряд вытянулся в цепочку. Реймо несли четверо в развёрнутой плащ-палатке. Он умолял командира бросить его и спасаться, но Ломов не слушал норвежца. Чистяков сообщил командиру, что Реймо дрался как моряк!
Отряд бесшумно миновал равнину, сопки и через то самое ущелье, по которому прошёл на Леастарес, вышел к реке.
В полночь две шлюпки миновали крутой изгиб реки и понеслись в сторону моря. Разведчики не заметили, как пересекли границу Норвегии.