![](/files/books/160/oblozhka-knigi-proschayte-skalistye-gory-133693.jpg)
Текст книги "Прощайте, скалистые горы!"
Автор книги: Юрий Семенов
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)
ГЛАВА 4
Полуостров окружала ночная темнота, хотя времени ещё было мало. Не переставая, шёл снег. Он крупными хлопьями падал на землю. В землянках разведчиков заканчивались последние приготовления перед высадкой в тыл к немцам.
– Все готовы? – спросил Ломов, возвратившийся от командира роты.
– Мы, как пионеры, всегда готовы, – сказал Борисов, подходя ближе к Ломову, – а вот куда высадят, не знаем.
Ломова обступил весь взвод, но никто больше не спрашивал, видя, что командир хочет говорить.
– Давайте-ка сюда стол, лампу, садитесь поближе, – предложил лейтенант и, расстелив на столе карту, продолжал: – Товарищи! Сегодня в 23.00 мы должны в полном боевом снаряжении прибыть к причалу у посёлка Приманки и в 23.30 на катерах выйти в море. Высаживаться будем на мыс Суура-Ниеми.
– А что я говорил?! – воскликнул Борисов, прихлопнув на затылке шапку.
Ломов чертил на газете план операции, как это делал Федин, говорил о боевой задаче, не замечая, что всё громче и громче звучат его слова. Казалось, он чувствовал себя не в землянке, а там, на вражеском берегу, в бою.
Бывалые матросы с еле заметной улыбкой слушали лейтенанта, думая про себя: «Растолковывает, как новичкам, а сам-то и боя порядочного не видел». Ломов замолчал и вопросительно посмотрел на окружающих: не знал, ставить ли боевую задачу каждому матросу, как это сделал Федин перед командирами взводов. Но долго размышлять он не стал и, садясь к столу, добавил:
– Наша задача – уничтожить гарнизон, взорвать пушки, сравнять с землёй жилища врага. Не так-то уж много, правда? А как это сделать, думаю, вы лучше меня знаете. Есть вопросы?
– Нет. Всё ясно.
– Прошу сдать документы. Поторопитесь, товарищи, время на исходе.
Взгляд Ломова задержался на Громове и Ерошине. Вспомнил, как они и слушать не хотели о том, чтобы остаться в землянке. С разрешения Ломова они ходили к Федину просить его взять их в операцию. Узнав, как Ерошин с Громовым попали на Рыбачий, матросы отнеслись к ним с особенным уважением. Новички быстро привыкли к новому коллективу, знали почти всех по фамилии, но пока ещё держались друг друга. Выйдет Ерошин из землянки – Громов за ним. Сел Громов писать письмо – и Ерошин тоже. Но к Федину с просьбой ходил один Ерошин. Громов всё подбадривал друга, но когда подошли к землянке командира роты, он остался у входа, сославшись, что коллективно обращаться не положено. Федин разрешил взять друзей в операцию.
Документы, ордена и медали складывали на столе. Ломов достал свой комсомольский билет, раскрыл его и увидел небольшое фото вождя. Он торопливо сделал короткую надпись на обороте портрета и положил его во внутренний карман кителя.
Десантники были готовы к маршу. Курили, не зная, когда снова удастся затянуться махорочным дымом. В новых белых маскировочных халатах они словно помолодели. Матросы теснились около входа в землянку, подшучивали над Шубным. Тот, нисколько не смущаясь, сидел на корточках около чугунной «буржуйки», жёг немецкие листовки, подобранные около землянки. Изредка он посматривал в котелок с супом, качал головой и снова бросал в огонь разноцветные листовки.
– Фома! Ты же хотел баню истопить этими бумажками, а у тебя разогреть котелок супа не хватило, – посмеялся Титов, присаживаясь около «буржуйки».
– Обедняли «фрицы», мало бросают агитации. Наверно, толку не видят… – сказал Шубный, ставя на стол котелок с горячим супом. – Товарищ лейтенант! Поешьте, ведь целый день не ели.
Острый запах супа из солёной трески разжёг аппетит. Ломов быстро опустошил котелок.
В это время прибежал запыхавшийся Чистяков.
– Товарищ лейтенант! Командир роты дал команду на марш.
– Ясно! Кончай курить, выходи строиться, – приказал Ломов и торопливо начал надевать маскировочный халат, принесённый мичманом вместе с новым автоматом.
Чистяков достал из-под телогрейки два запасных диска, гранаты, сложил всё на столе перед Ломовым и быстро ушёл.
Десантники торопливо один за другим выходили из землянки. На верхних нарах остался сидеть один раненый Козлов, за которым заботливо ухаживала медсестра Евстолия. Он тоскующим взглядом провожал матросов. Ломов уходил последним.
– Товарищ лейтенант! – остановил его Козлов. – Возьмите мой автомат, не подведёт.
– Не беспокойтесь, у меня тоже хороший.
– Возьмите, товарищ лейтенант. Всё может быть, смазка заводская, вдруг не протёрта где-нибудь, а на дворе зима…
Тронутый заботой раненого матроса, Ломов не мог отказать. Козлов переживал, что не может уйти со всеми, и, видимо, хотел, чтобы хоть его автомат участвовал в этом бою.
Шёл снег. Иногда будто из-за угла налетал ветер, слабо свистел, и, как по зову, мчались за ним снежинки. И снова тишина. Прибрежные сопки и всё вокруг казалось белоснежной равниной, как заволжская степь. И только поблескивала при свете луны даль моря.
Матросы взвода Ломова расположились под скалой, выходящей к заливу. Сидели плотным кольцом на берегу, около разбитого причала. Ломов пошёл искать Федина.
Коротая время, матросы балагурили.
– А мне, – рассказывал Борисов, – девушка пишет: «И что это за морская пехота? Чего она делает? Армейская пехота – ещё туда-сюда, представляю, а вот чтобы на море… под водой, что ли? Мы, пишет, с девчатами так и решили, что морская пехота в водолазных костюмах охотится за вражескими кораблями. Страшно, наверно, на дне морском, а интересно небось?!» Просит описать.
– А ты, Миша, страшнее и не придумаешь? – спросил Титов.
– Ой, нет. Я сфантазировал чуднее. Пишу: есть у нас лыжи специальные, сами по воде катятся. Корабль немец может услышать, а морскую пехоту – никогда в жизни. Крадёмся мы между волн, как между гор, к вражескому кораблю, прилепляем к нему сильнейшую мину с часовым механизмом – и врассыпную домой, на Рыбачий. А вражеский корабль через несколько минут только раз – и вдребезги!
– Ох и травила ты, Мишка, – засмеялся Ерошин.
– Хватит пустое болтать, о деле потолковать надо, – строго сказал Шубный, и шутки смолкли. – Десант серьёзный. Правда, нам не впервой, а командир… как бы это сказать, ну долго ли до беды… Вот и должны мы его беречь от всех случайностей, пока не обвыкнется. Поняли? – властно закончил Шубный.
Доложив Федину о прибытии взвода, Ломов вернулся к матросам. Он подошёл к воде, облокотился на валун и стал смотреть через залив в море. Волны вяло ползли на каменистый берег, забивались в трещины скал, ручейками стекали обратно, прилизывая взъерошенные лохмотья мха.
– Скучаешь, Сережа? – спросил подошедший Великанов, поправляя большие очки. – Смотришь на море, а перед глазами, наверно, Волга, Саратов, родные… Часто думается так перед боем…
– Когда скучать, Кирилл Васильич? – Ломов придвинулся к Великанову и указал рукой в сторону мыса Суура-Ниеми: – Смотрю я в эту непроглядную темь и вижу…
Великанов невольно посмотрел в сторону, куда показал Ломов, и только пожал плечами.
– Вижу, Кирилл Васильич! Всё вижу: мыс, дальнобойную батарею, врага. Знаю, взять его нелегко… – Ломов помолчал и раздумчиво проговорил: – А на Волге тоже сейчас не спят. Может, о нас кто вспомнил… Смотри, кажется, катера подходят.
– Идут. Я тебе, Сережа, вот что хотел сказать. – Великанов положил руку на плечо Ломова. – В бою всякое бывает. И решение другой раз сразу не примешь, а срок – секунды. Ты не стесняйся, у матросов спроси. Они бывалые, подскажут.
Ломов кивнул головой. Он и сам думал об этом.
Около разбитого пирса столпились матросы. Только сейчас стало видно, как велик отряд. Взвод за взводом спускался к досчатому трапу, и сразу смолкли голоса. Посадка на катера проходила в полной тишине.
Федин дал команду выходить в море. Небольшие «посудинки» обогнули выступающий далеко в море мыс полуострова и, расходясь, легли курсом к местам высадки. Далеко позади в районе Муста-Тунтури вспыхнула осветительная ракета, чуть слышно простучал пулемёт.
Ломов стоял на мостике около командира катера, всматривался в еле различимое очертание берега. Брызги разбивающихся о борт волн летели косым дождём к рубке и вместе с падающим снегом били в лицо.
Катера быстро шли к финскому берегу, подымаясь и опускаясь на волне.
Ломов сошёл на палубу и протиснулся к правому борту. Он опять вспомнил слова боевого устава пехоты: «Командир взвода личным примером…» и подумал, что должен первым прыгнуть за борт, первым встать на вражеский берег. Только бы не ошибиться на местности и точно выйти к орудию!
Сбавив ход, катер подходил к мысу. Вскоре он врезался в каменистый грунт, остановился. Выброшенный трап не доставал до берега.
– Опять в воду сигать, – сказал кто-то.
Ломов прыгнул с борта в ледяную воду, за ним – матросы. Несколько десантников пробежали по трапу и, загребая сапогами воду, первыми достигли берега.
Взвод залёг в прибрежных камнях. Ломов огляделся по сторонам. Понял, что десант не обнаружен. Спокойно и тихо скомандовал:
– За мной!
Рассредоточиваясь, матросы шли быстро, но осторожно… Остались позади склон первой сопки, два ряда проволочных заграждений, а вокруг по-прежнему было спокойно и тихо. Бледным отблеском светила луна.
Взвод двигался углом вперёд, и когда Ломов оглянулся, довольная улыбка скользнула по его лицу: он был остриём боевого строя.
Вдруг справа раздался одиночный выстрел, за ним – автоматная очередь. Одна за другой в воздухе поднялись три белые ракеты и, рассыпаясь, осветили местность.
Взвод залёг в камнях на снегу. Сердце Ломова учащённо забилось. Надо было решать, что делать. Матросы ждали его команды.
– Обнаружили! Это у Федина, – вполголоса сказал Борисов, следовавший за лейтенантом по пятам.
На сопке Ломов увидел громадный ствол дальнобойного орудия, ниже, у землянок, немецкий часовой, не понимая, смотрел на падающие ракеты.
Матросы только что пересекли снежную дорогу, некоторые ещё лежали на ней. Слева, в кювете, вверх колёсами лежала разбитая машина. Склоны сопки были крутые и обрывистые. «Где-то у землянок должен быть проход к пушке», – подумал Ломов.
В руке Борисова блеснул самодельный клинок с цветной ручкой. Ломов кивнул ему:
– Давайте!
Богатырь Борисов пополз к часовому, перерезал попавшийся на пути телефонный кабель, ловко, бесшумно двигался вперёд, и только было видно, как работали его локти. Матросы полукольцом охватили землянки. В той стороне, где только что стреляли, стояла тишина. Одна за другой погасли ракеты, и сразу темнота стала ещё гуще. Вдруг справа снова затрещали автоматы, послышались глухие разрывы гранат. Ломов понимал – медлить больше нельзя, пока на пути один вражеский часовой. Он встал во весь рост и, увидя поднявшихся матросов, рванулся вперёд, обогнав Борисова.
– Хальт! – окрикнул немецкий часовой и, не дожидаясь ответа, хотел скрыться за землянкой, со страха дав короткую очередь в воздух.
Ломов нажал на спусковой крючок. Немец пригнулся и медленно повалился на землю.
Сразу же ожил весь мыс. В трубы землянок полетели гранаты, звонко затараторили матросские автоматы, и бесконечное эхо прокатилось над сопками.
Ломов подбежал к двери одной из землянок, но перед ним вырос Борисов.
– Минутку! – предостерегающе пробасил он и ударом сапога раскрыл дверь. Дав автоматную очередь по проходу, матрос скрылся в землянке.
«Вот как надо», – подумал Ломов и быстро повёл взвод на сопку к пушке.
Около вражеских землянок задержалось несколько матросов. Ерошин догнал за валуном здорового егеря, выскочившего из землянки в нижнем белье, и навалился на него сзади. Матрос хотел взять немца живьём, но поскользнулся и оказался под егерем. Они катались по снегу, душили друг друга.
– Ва-ся! – услышал Громов голос друга.
Немец судорожно дёргал за ремень автомата, намереваясь снять его с шеи Ерошина, но в этот момент подскочил Громов. Схватив врага за подбородок и затылок, он так перегнул ему шею, что тот со стоном повалился на снег и разбросал руки.
– Ничего, Андрей, первый блин всегда комом, – тяжело дыша, проговорил Громов и, обхватив руками пленного, поставил его на ноги.
В землянке Борисов обстрелял из автомата все углы, прислушался, включил фонарик. У стены стояла неубранная койка. По обставленной с некоторым комфортом землянке можно было догадаться – в ней жил офицер. Борисов взял со стола объемистый планшет и уже хотел выйти из землянки, но в этот момент скрипнула низкая деревянная кровать. Он посмотрел на свисавшее до пола одеяло, не раздумывая, запустил под него руку.
– Ах ты, гад, кусаться! – Борисов отскочил к двери и скомандовал:
– Ханде хох! Иначе файр открою.
Из-под кровати появились руки. Немец полз по полу, зажмурив глаза. Борисов поднял его за шиворот, вытолкнул за дверь и передал Ерошину, конвоировавшему пленного, Борисов осторожно опустил в трубу землянки противотанковую гранату и бросился бегом догонять взвод.
Узкая траншея, ведущая на сопку, не давала матросам возможности рассредоточиться. Сверху совсем рядом ударил пулемёт. Шубный с силой дёрнул за руку Ломова, прижал к граниту. Над головами пропели пули. Цепляясь за камни, Шубный выдвинулся вперёд к неумолкающему пулемёту, швырнул гранату. Раздался взрыв. Шубный первым вырвался на открытое место, из автомата расчищая дорогу. Он что-то кричал, но в шуме стрельбы никто не разобрал его слов. Взвод рассыпался по сопке, захватил три землянки и огромный котлован, где стояло дальнобойное орудие.
Выскочившие из землянок полураздетые артиллеристы, отстреливаясь, уходили в сопки к перешейку мыса.
Ломов добежал до котлована, спустился к орудию. У пушки уже хозяйничали сапёры, укладывая рядом с ящиком со взрывчаткой крупнокалиберные немецкие снаряды.
– Товарищ лейтенант! С сопки уходить надо, от неё сейчас яма останется, кругом погреба снарядов, – крикнул сапёр.
Ломов задумался – отходить или выйти на помощь соседям. На северном, самом большом опорном пункте, где действовал Федин, всё ещё шёл бой. На перешейке у автоматчиков тоже навязалась перестрелка.
Ломов приказал сапёрам подрывать орудие и бегом по гранитным уступам выскочил из котлована.
С «большой земли» по мысу начал шарить луч прожектора. Он выхватил из темноты автоматчиков, прошёл их и снова вернулся. Сразу же заговорили вражеские миномёты.
«По автоматчикам бьют, гады!» – подумал Ломов и только сейчас вспомнил немецких артиллеристов, бежавших к перешейку.
– Порядок, товарищ лейтенант, дело за сапёрами, – доложил Шубный, вытирая шапкой лицо.
Слова бывалого матроса несколько успокоили Ломова. «Может быть, зря я волнуюсь за другие взводы, видно, всегда так в бою, одни раньше выполняют боевую задачу, другие позже», – подумал он. Но, вспомнив слова Федина: «Ты, Великанов, уничтожишь гарнизон и поможешь нам», – решил идти туда, где командир отряда всё ещё вёл бой.
Матросы один за другим подходили к Ломову.
– Товарищ лейтенант, автоматчики, кажется, отходят, – тревожно сказал Шубный прислушиваясь. – Не помочь ли им?
Ломов представил себе, что будет с отрядом, если немцы прорвутся на мыс, и, не раздумывая, кинулся к перешейку.
– Взвод! За мной! – во всю силу лёгких крикнул он на бегу.
Навстречу шёл со взводом Великанов. Ломов обрадовался встрече, громко сказал ему:
– Кирилл Васильич! Иди левее, сейчас пушку подорвут.
– Хорошо! Торопишься к автоматчикам?… Правильно! – ответил Великанов, сворачивая на север.
Ломов посмотрел вслед уходящему Великанову, и вдруг ему захотелось остановить его, обнять и расцеловать. «Что это я?» – подумал он, перепрыгивая через камни.
С помощью миномётного огня немцы прорвали правый фланг прикрывающих, устремились к перешейку.
В этом направлении и рассредоточил свой взвод Ломов. Матросы вперебежку заняли оборону, подпускали врага на близкое расстояние. Немцы были без маскировочных халатов и ясно выделялись на снегу.
– Приготовить гранаты! – скомандовал Ломов. В голове лейтенанта настойчиво работала мысль: «Любой ценой задержать. Что будет, если прорвутся…»
– Гранаты к бою! – крикнул Ломов и одну гранату за другой швырнул в цепь врага. Рядом взвились и другие гранаты, но сразу же длинные автоматные очереди заглушили их разрывы.
Наступила критическая минута, которая часто решает исход боя. Ломов поднялся во весь рост:
– Взвод! В атаку! За мной!
Ломов бежал по перешейку, с ходу стрелял, не давая опомниться врагу. Вдруг он почувствовал, как что-то тяжёлое и тупое ударило по голове. Всё вокруг поплыло, стало тихо. Лейтенант упал вниз лицом, а неумолкающий автомат в его застывших руках выпускал последние пули в землю, опустошая диск.
…Катера полным ходом шли к Рыбачьему. На головном поместили пленных. Они забились в угол каюты и, как воры, боялись смотреть матросам в глаза. В этой же каюте сидел с перевязанной головой Ломов. Рядом лежала раненная в грудь Толя. Она, как всегда, участвовала в операции. С Толи сняли шапку. Две короткие косички с бантиками из бинта тронули до слёз матросов. Они до боли сжимали зубы, глядя на медсестру. В глазах Чистякова накапливались слёзы. Тряхнув головой, он подошёл к насторожившимся пленным и за подбородок поднял вверх лицо долговязого офицера.
– Ты, «высшая раса»! – сжав кулаки, мичман тяжело дышал.
К Чистякову подошёл Титов.
– Что ты хочешь толковать им? Это же вот, – он постучал кулаком по стене. – Ты скажи им коротко: сала не будет!
Пленные смотрели то на Чистякова, то на Титова, жались друг к другу.
…Около разбитого пирса Приманки стояли Антушенко, офицеры штаба, санитары. Катера подходили к берегу. Немецкая артиллерия обрушила огонь на полуостров Рыбачий. В залив упали снаряды, подняв снопами воду.
– Наугад бьёт, по ошибке и попасть может, – как бы в шутку заметил Антушенко.
Начальник штаба подошёл к катеру, с которого уже сходили по трапу, прыгали через борт матросы. Вынесли раненых. У трапа появился Федин. Он легко спрыгнул на берег, но чувствовалось, нервы его всё ещё были напряжены. Федин доложил:
– Приказ выполнен. Двое убиты, трое тяжело ранены, несколько – легко. С того берега сняты все.
Антушенко не дал договорить Федину, обнял его за плечи и приказал:
– Тяжело раненых в землянку, врачи их ждут. Кто легко – на санки, в стационар. Мы – пешком.
Разведчики на руках вынесли из катера Толю. Санитары шли рядом, стараясь помочь разведчикам. Поддерживаемый под руку Борисовым, вышел Ломов.
– Ломова тоже ранило? – спросил Антушенко у Федина. – И что это за взвод, никак командиры не держатся: то ранит, то убьёт, – сожалел начальник штаба.
Всё ещё шёл снег. Спокойно было море. Близился рассвет.
ГЛАВА 5
– Жив-здоров, Егорыч? – спросил полковник Растокин своего ездового, усаживаясь в легковые санки.
– Так точно, товарищ полковник! Здравия и вам желаю! – отчеканил Егорыч и натянул вожжи.
Неугомонная лошадка Пулька рысцой побежала от аэродрома к штабу бригады. Светало. Около землянок суетились матросы. Они всматривались в проезжавшие санки и тут же исчезали в землянках, сообщая весть: «Приехал командир бригады».
Растокин прилетел с «большой земли». Он был на совещании у командующего флотом, поэтому в бригаде ждали его возвращения с особенным нетерпением, предполагая, что готовится наступление в Заполярье.
Санки быстро катились по извилистой дороге. Егорыч сдерживал Пульку на поворотах, потом расслаблял вожжи, и морозный утренний воздух снова бил в лицо.
– Глядишь, товарищ полковник, так мы и доедем втроём до конца войны, – весело сказал Егорыч, взглянув на Растокина.
Командир бригады кивнул головой, но ничего не ответил, вспомнив сорок первый год и день, когда Егорыч опытным глазом отобрал в тылах бригады суетливую лошадь и дал ей кличку Пулька.
– Что же ты, Егорыч, рассказывай, как на горизонте? – спросил немного погодя Растокин.
– Чисто, товарищ полковник. По ночам только тревожат…
– Кто?
– Да клопы появились, нечистая сила, и какие-то рыжие, видать германские…
– Смотрю я на тебя, Егорыч, и думаю, как ты изменился. Помнишь, в сорок нервом снаряд во-он где разорвётся, а ты уже за валуны прячешься.
– Был грех. Да недолго… В том же сорок первом, во время декабрьских боёв, не помню, куда-то вы послали меня, а там немцы. Кругом стреляют и такой компот заварился, что не поймёшь, где свои, а где неприятель. Все в белых халатах, знаков никаких, подстрелят, думаю, сукины сыны, и меня, и кобылку и, стало быть, приказ не выполним…
– Об этом ты, наверное, не успел подумать, – пошутил Растокин, плотнее закрывая ноги оленьей шкурой.
– Думал, товарищ полковник, от того и живой остался. Пулька по брюхо залезла в снег, бьётся, не вылезет, саней не видать. И я, как воробей, в снегу бултыхаюсь, хотел дальше ползком двигаться, а тут начальник штаба Антушенко. Он-то мне и рассказал, как немцев от своих отличить. Наши стреляют басом: бу-бу-бу, а вражеские автоматы тенорком: дрррь-дрррь. Чего же мне с лошадью делать, бросить придётся? – спрашиваю я начальника штаба, а он мне: «Она овёс ест?» Конечно, – отвечаю. «А как желудок, исправно работает?» Нормально, – докладываю ему, а он, стало быть, только этого и ждал. «Да какое ты имеешь право, – говорит он, – разбрасываться такими ценностями». Уж так он распушил меня, так распушил! В том бою я дрался рядом с начальником штаба, а когда немцы отступили, мне помогли вытащить из снега Пульку, санки, и я помчался дальше. Вот с той поры, как впервые увидел улепетывающих егерей, и страх мой исчез.
– Об этом я и говорю, изменился ты так, что и не узнать. Да и не только ты, – Растокин задумчиво помолчал и добавил: – Все мы изменились.
Миновали последний поворот, за которым открылась прямая дорога, проложенная через лощину. Вдали виднелись землянки штаба бригады. Пулька взмахнула головой и весело, галопом рванулась вперёд. Егорыч присвистнул, натянул вожжи и вдруг неожиданно спросил:
– Наступление будет, товарищ полковник?
Растокин ответил не сразу. Занятый своими мыслями, он как бы не слышал вопроса. Но когда Пулька остановилась около землянки, громко сказал:
– Обязательно будет.
В землянке медсанроты горела коптилка, хотя уже наступил рассвет.
Медсестра Ира Вахрушева всё ещё не могла уснуть. Этой ночью она впервые в жизни делала перевязку раненым, прибывшим на катерах после боя на Суура-Ниеми, впервые видела убитых – и её девичье сердце не находило покоя. Она лежала на спине, заложив под голову руки. По щекам скатывались крупные слёзы, падая на толстые русые косы.
Ира Вахрушева совсем недавно приехала на Рыбачий с делегацией Новосибирской области – шефов Северного флота и, с разрешения командующего, осталась в бригаде. Она была награждена орденом Трудового Красного Знамени на оборонном заводе. Ночью раненый матрос сказал ей во время перевязки:
– Эх, сестричка, с орденом ты, а руки дрожат.
Вахрушевой хотелось сказать раненому матросу, что медсестра Евстолия всё ещё без сознания и, может быть… Но она промолчала, не в состоянии не только говорить, даже думать о возможной смерти подруги. Их короткая дружба с первых дней перешла в привязанность друг к другу. Они любили посидеть в землянке ранним осенним вечером и поговорить. Часто мечтали о дне, когда отгремят пушки и фронтовики вернутся к своим родным местам. Особенно больно было вспоминать Ире слова Евстолии: «Хочу быть врачом. После войны обязательно пойду учиться в медицинский институт».
И чем больше сейчас думала Ира об Евстолии, тем сильнее хотелось увидеть её, посидеть рядом, переплести её короткие тонкие косички, поухаживать за подругой. Она боялась только одного – увидит Евстолию и разрыдается. И сон не шёл. Ира быстро встала с нар, надела телогрейку, шапку, вытерла влажные, покрасневшие от слёз и усталости большие глаза и вышла из землянки. Она торопливо направилась по тропе.
Сопки утюжила неугомонная поземка. Низко над головой жалобно стонал ветер, уносясь к югу на «большую землю». Кругом снег и не так тоскливо, как было совсем недавно: черно и мрачно.
Ира вошла в стационар.
– Ты что не отдыхаешь? – спросил её дежурный врач, полная, со строгими чертами лица женщина. Но голос её прозвучал ласково.
– Я уже… Евстолия здесь?
– Нет. После перевязки её отправили на аэродром. Она уж, видно, в Мурманске, – врач взяла Иру за плечи и посмотрела прямо в глаза. – Будь мужественной и не плачь. Не забывай, ты – воин. Иди отдыхай, тебе сегодня дежурить.
Выйдя из стационара, Ира решила было и в самом деле пойти уснуть перед дежурством, но, увидев около землянки взвода разведки вахтенного, пошла к нему. Ей хотелось узнать подробности ранения Евстолии.
На вахте около землянки стоял Шубный. Он вяло повернул голову в сторону подходящей к нему медсестры и холодно посмотрел на неё.
– Здравствуйте – сказала Ира, подходя к нему.
– Здравия желаю, птичка-сестричка. В охоточку порхаете с сопки на сопку?… А в землянку, простите, нельзя. Там матросики ещё первый сон видят.
– Я к вам, – ответила Ира, намереваясь сесть на камень.
– Да ну?! – вырвалось у Шубного. Он рукавом стряхнул снег с камня, на котором летом играли в домино, широко улыбнулся и с поклоном предложил: – Садитесь. Погодка сегодня – отворотясь не насмотришься.
– Отвернуться-то некуда, кругом метёт.
По просьбе Иры матрос рассказал подробности ранения Евстолии и как её вынесли с поля боя.
– Я думаю, у всех у нас есть свой календарь жизни, – сказал Шубный после небольшого раздумья. – И только одна страничка в нём отпечатана чёрным шрифтом – это последняя.
– А может быть, вы её сегодня оторвали? – спросила Ира, представив себе большой календарь, на котором остался один траурный листок.
– Не-ет, – качнул головой Шубный и весело добавил: – Я половину своего календаря дома жене оставил. Зачем он мне здесь целиком?
– Значит, вы бессмертный, – задумчиво и тихо сказала Ира и неожиданно спросила: – Меня могут перевести в разведку медсестрой?
– Вместо Евстолии?… Могут, могут… – Шубный начал объяснять Ире, как написать рапорт, на чьё имя. А она слушала его, не моргая, как слушает первый урок счастливая первоклассница.
Днём в роте разведки стояла мрачная тишина. Не слышалось прежних песен. Лишь иногда у кого-нибудь вырвется шутка и оборвётся, словно прижатая рукой звонкая струна.
До землянок доносился гулкий звук кирки. Он, как эхо, отдавался в голове, сдавливал сердце.
Чистяков вышел на сопку. Сильный ветер перехватил дыхание, разбросал расстёгнутые полы телогрейки, обжигая холодом тело. Без шапки, подставив подымающемуся бурану открытую грудь, он шёл к месту, где матросы хоронили боевых друзей. Сюда не залетали ни снаряд, ни шальная пуля. Будто сама смерть охраняла покой братских могил, расположенных под упершейся лбом в небо однобокой сопкой. Матросы не рыли глубоко ямы, не бросали туда на прощание горсти земли. Киркой и ломом они расчищали площадку, тяжёлыми камнями навсегда закрывали друзей.
– Готово? – тихо спросил Чистяков, подходя к матросам, и посмотрел на могилу, как бы прикидывая: «Хватит ли?»
– Да, всё, – ответил Шубный, беря у Титова лом. – Я только вот эти острые углы отобью.
Две роты – разведчики и автоматчики хоронили погибших. Пришли сапёры, связисты – положить камень на гранитный холмик.
Троекратный салют с воем пурги унёс вдаль, на «большую землю» матросскую скорбь с Рыбачьего. Две бескозырки на камне с золотистыми буквами «Северный флот» заносила поземка, шевеля ленточки.
Не успел Растокин раздеться, как услышал траурный салют автоматов. Он резко повернул удивлённое лицо к Егорычу, но в это время зазвонил телефон. Комбриг привычным движением взял трубку.
Егорыч суетился в прихожей землянки. Когда зазвонил телефон, он сел на лавку и возмущённо покачал головой. «Загорелось, передохнуть не дадут человеку», – подумал он, внимательно рассматривая раскрасневшееся на морозе лицо комбрига и гладко зачёсанные назад тёмнорусые волосы. Потом взгляд его перешёл на гимнастёрку и задержался на орденах. Оглядев плотно сложенную фигуру комбрига, Егорыч только сейчас заметил, что тот, кажется, начал полнеть.
Растокин говорил но телефону недолго, нахмурившись, а когда положил трубку, посмотрел на ездового строго и недовольно.
– Значит, Егорыч, чисто на горизонте, клопы только тревожат? – серьёзно спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Сегодня ночью наши матросы пролили кровь, а ты хоть бы заикнулся об этом.
Егорыч смутился и оторопел. Он уехал на аэродром за Растокиным ещё ночью и ничего не знал о бое на Суура-Ниеми. Егорыч часто заморгал, хотел было объяснить, но в это время в землянку вошёл начальник политотдела полковник Хорев, ещё сравнительно молодой, стройный, с орлиными чертами лица мужчина.
– По лицу вижу, новостей… – пробасил он, вынимая изо рта давно потухшую трубку.
– Новостей, как говорят, целый воз, где прикажете свалить, – всё ещё находясь под впечатлением печальной вести, угрюмо пошутил Растокин.
Егорыч нахлобучил шапку и вышел из землянки.
– Где свалить? На вражеские опорные пункты. И не просто свалить, а завалить их, – тоже серьёзно пошутил Хорев.
– Метко, реально и, главное, доходчиво.
– Когда? – спросил Хорев, нетерпеливо глядя комбригу в лицо.
– Скоро.
Хорев опустил глаза, задумчивый сел к столу. И так говорили они всегда, с полуслова понимая друг друга.
– Вот также и я задумался, когда командующий флотом сказал на совещании: «Скоро», – Растокин сел около Хорева, положил ему на плечо руку. – А командующий подошёл ко мне и сказал: «Правильно сделали, товарищ Растокин, что задумались. Солдаты и матросы вышибут немцев из Заполярья, но изгнать врагов надо с минимальными потерями для нас и в короткий срок. Об этом должны немедленно задуматься командиры флота большие и маленькие».
На пороге появился Антушенко. Он смотрел то на Растокина, то на Хорева, намереваясь определить важность привезённых новостей.
– Разбор операции был? – спросил Растокин начальника штаба, вставая. Поднялся и Хорев.
– Нет, вернулись перед рассветом.
Растокин позвонил Федину и вызвал его к себе.
С минуту все стояли молча.
– Понимаю, товарищи, зачем вы пришли, – нарушил молчание Растокин. – Коротко, основное расскажу, а подробно – на совещании. Вызовите, Анатолий Прокопьич, к восемнадцати часам командиров частей, отдельных подразделений и начальников служб.
– Есть! Дам телефонограмму, – скороговоркой ответил Антушенко.
– Мы на пороге больших событий. Скоро Карельский фронт и части Северного флота начнут наступление. Перед бригадой уже поставлена боевая задача. Мы прорываем оборону врага на Муста-Тунтури и совершаем рейд по его тылам на важнейших коммуникациях, пока последний егерь не подымет руки. Командующий флотом напомнил: «Не забывайте тяжёлые природно-климатические условия, в которых будет действовать морская пехота, почти без поддержки танков и артиллерии. Эту поддержку должны будут осуществить авиация и корабли флота».
– Без артиллерии?! – вырвалось у Антушенко, но, собравшись с мыслями, он тихо сказал: – Я предчувствовал это.