Текст книги "Не буди Лешего (СИ)"

Автор книги: Юрге Китон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22. Сестричка Лесовичка

Сколько можно с Гостятой сравнивать? Хоть бы уже забыть как нибудь.

Значит, мужа Рада любит, верная. Та, может, тоже – по мужу сохнет. Только вот слабее оказалась телом или воду так старательно выпрашивала. Быстро мысли повернулись не в ту сторону.

Говорила Гостята, что отдала мне сердце, и другого мужчины у неё не будет. Но не знала она, с кем речь ведёт. Нет на ней вины за обещание. Может жить, как хочет.

Рада рядом сидела тихо.

Даже легче стало, что не надо нам.

Я уже кое что другое выдумал.

– Что со мной сделать? – она своё платье поправила.

– В речке утопить. Лёд сошёл уже, но, поди, не выплывешь. Ты хоть богатырка, но пока для тебя вода холодная.

– Так тогда в лесу помру. Перерожусь нечистью, – вдруг она додумалась.

– И то правда, тогда ни в жизнь, ни в смерть от тебя не отделаюсь. Придётся бок о бок жить, – стало мне смешно. – Это ж надо такому случиться! Сколько себя помню, ни разу ещё никого не приходилось так долго уговаривать. Да ещё и неудачно.

– Не отказывают тебе девицы, Алёша? – спросила Рада. – Так девицам чего отказывать? А я то замужем!

– Замужние тем более не отказывают, – я на неё снова взглянул. – От них ещё и отбиваться приходится.

– Мужья наверное у них… нелюбимые…

– Это дело не моё. Силой тебя заставить, что ли… Уже и как-то отпускать обидно! – решил я шутку пошутить. Надо как то расшевелить себя.

– Ты, я уверена, так не делал никогда, чтобы силою, – осмелела Рада, какие ведет разговоры. Вот и про меня предположения делает.

– Не делал, так сделаю. Я же нечисть, кто мне запретит?

– Будешь со мной, а мыслями с Гостятой, знахаркой нашей?

Зря она так со мной.

– А вот и проверим, – я её сгреб к себе, она завизжала, забыла что дети спят. Хотел я её уже обвить кустарником и утащить лес показывать, как сверху на нас прыгнул волк.

– А ты как здесь?

Это Вук прыгнул. Я оттащил его за шкирку. Вук на меня зарычал. Я его за морду перехватил и тоже зарычал.

Баюн сверху запустил свою мурчалку так, что стены зашатались.

– Прекрати мурчать, Баюнка, усыпишь насовсем детей, – строго ему сказал. Баюн послушался. Вук тоже перестал рычать. Я его погладил по морде, потрепал за ушами.

– Что, Вук? Охраняешь девицу? Знаю, знаю, что не моя она. Ну так и у неё своя воля есть. Или бы ты загрызть меня рискнул? Вук за тебя вступился, – я повернулся к Раде. – И где прятался? Я и не видел его. Развёл в своей спальне шерстяной живности…

– Спасибо, друг волче, – она поклонилась волку. Ведь перепугалась на самом деле. Шутить надо заканчивать.

– Девица-красавица, я ведь не отступлюсь от тебя.

Посмотрел я на волка и решил, что поможет он мне. И Раде будет так спокойнее.

– Что тебе надобно, лесной братец? – спросила, а сама ещё дальше отползла.

– Так или иначе, а надо мне взять тебя себе.

– Это как же?

– Ждёт тебя за дверью, Рада, ждёт не дождётся другая нечисть. И они не такие как я, добрые, они спрашивать лишний раз не будут. Так что иди-ка сюда!

Надо объяснять ей, что не про своих я друзей? Хотя и им в этом вопросе веры нет.

Вук голову к лапам склонил, Раду подманивая. Она, хоть с опаской, а подползла назад. Я её схватил и посадил к себе. Так, чтобы она не на меня смотрела, а волка видела.

– Сейчас, может быть, страшно будет, Рада, но ты не бойся!

Я показал ей лес. Своими глазами, своими всеми чувствами. Как вижу, слышу, ощущаю всё вокруг. Всю живность, все малейшие движения.

Пришлось перекинуться в тело Лешего, а потом и вовсе привязать Раду к себе. Она этого не вспомнит, конечно, не поймет сразу, а тело её связало ветвями, крепко вокруг неё обвились кустарник и деревца, иголки хвойные просыпались на кожу, припорошила нас сверху листва.

Надо нам было в лес перебраться, оставаясь на месте, и нас повёл волк.

– Волк – проводник между мирами, Рада, знаешь про это? – подсказал я Раде. – Следи за Вуком внимательно!

Мы оказались в чаще лесной. Густой, чёрной. Не с того начали, да по другому не выберешься, как из одной норы в другую нырнули. Заметил я птиц в небе и к ним мы перекинулись. Снизу расстелилось зелёное полотно леса. От края до края, сколько хватит глаз, колыхалась оно, манящее. Мне долго нельзя здесь, даже мысленно.

Камнем мы рухнули вниз обратно в самую чащу.

Царапали ветки тело, весна будила природу, вся живность наружу вылезла. На земле тепло, трава пробилась свежая. А чуть повыше птицы песни поют.

Солнце пригревает ласковое.

Хочется стать зелёным листом, чтоб его тепло почувствовать. И мы теперь листва.

Лист сорвался с ветки, упал в воду. А мы не лист, мы тяжелее, ушли на дно. Рыбой я не обращаюсь – но можно в выдру. А рыбы вокруг прыгают, сверху утки купаются, гуси дикие – много птицы здесь.

Ну пора и на воздух, вынырнуть и согреться, и вот мы землеройка, а вокруг копошатся змеи, кроты в земле.

Пора всё разом увидеть ей. Весь лес одним целым почувствовать.

Дышать моими легкими, видеть моими глазами и сердцем слиться с сердцем леса. Кровоток станет реками, руки и ноги – деревьями и кустами, волосы – гибкой травой, тело – живой землей. А душа уйдет в небо – на всю эту красоту посмотреть – а потом упадёт обратно – и окажется в тёплой норе – в одной сначала, спит там волк, потом в другой – там бурый медведь. А дальше закружило нас, не хотел я это показывать. Но от себя не спрячешься. Останется быстрее отсюда уйти.

А куда не свернёшь, отовсюду звонкий девичий смех. Гостята это смеётся, но не даётся в руки. Вроде рядом, а схватить нельзя.

И снова она нечёсаная, с распущенными космами. Как в последнее утро, в рубахе моей, которая с неё сваливается. С чего улыбаться мне знахарке? Уводи нас, Вук.

Мелькнул волчий хвост.

Дальше пошли кусты тёмные и нежить наша обычная. Морды оскаленные, клыки, раззявленные пасти! И Лешаки здесь пришлые. И упыри завсегдатаи. Как раз те, кого я порубил. Почуял, что Рада боится их. Уйти хочет, но это тоже лес. Надо и их увидеть ей.

– Сейчас нельзя, потерпи, – я ей сказал. – Не по нраву тебе, так пропусти сквозь себя, не принимай к сердцу близко.

Много пронеслось этой нежити и много дрались они между собою, на части рвали друг друга. Такое случается изо дня в день. То нечисть гуляет, беснуется, то упыри встают, то бегут Лешаки. Так уж заведено у нас.

Пробежались оленем, чтоб выбраться. Из чащи густой да к живой воде. Посмотрели на своё отражение. Оно рябью пошло и вытолкнуло нас. Из мира этого в мир где дом мой стоит. И далек и тот мир от человеческого.

Пока возвращались, тянулось всё. Шелестела листва, пели птички, насекомые стрекотали, всё одним гулом единым собралось. Выдержит Рада или нет? Лес спросил у меня.

– Хозяин, кто с тобой?

И я ответил ему.

– Новая Лесовичка. Примешь на службу?

Ответом лес крепче обвил её тело. Ветви сомкнулись, облепила кора.

– Приму, – был ответ. Раду придушило, но ветви ослабли, она смогла вдохнуть. А потом выбросило нас обратно в комнату. Туда, где и были, на шкуру на пол. Заодно и земли и трухи насыпало. Рада, сидя у меня в руках, открыла глаза. Видела, как прутья разомкнулись, как отпустили её ветви, облетела кора.

Я смахнул с волос девицы землю с листвой. Спросил:

– Как тебе путешествие?

– Это ведь ты был? Ты и наш лес? – говорила она еле как. Видимо, ещё не пришла в себя.

– Так Леший лес свой чувствует. Как часть себя. Как своё тело. Не постоянно, конечно, но можно и так, – я посмотрел вокруг. – Теперь прибраться здесь надо. Всю шкуру засыпали.

– Я уберусь завтра, братец Леший.

– Уберись, сестричка Лесовичка.

– Как ты меня назвал, братец?

– Лесовичкой, Рада. Ты теперь она и есть. Только с Лешачихой не путай. Эти бабы неразумные могут сами из земли и листвы появиться, словно в них кто-то волю и подобие жизни вдунул. Призрак какой воспоминания отдал или колдун пошалил.

– Так что же это значит, братец?

– Ты у меня в услужении. Принадлежишь тоже этому лесу. Но, в отличие от меня, уходить и возвращаться сможешь. Лес тебя будет принимать как родную, звери не тронут, нечисть будет стороной обходить. Отметины на своем теле видишь?

– Где, братец?

– Платье сними, там они. Помочь?

– Обойдусь, братец, потом посмотрю.

– Мужу как-нибудь объяснишь, придумаешь что-нибудь.

Ветви ей синяки оставили, не сойдут с неё эти отметины.

– И зачем тебе это? – спросила меня.

– Сказал ведь уже – мелкая нечисть к тебе теперь не подступится. Друзья мои тоже тебя не тронут, ты мною, как моя, помеченная. И другие побоятся подходить, если меня слабее. Муж твой всё равно не поймёт, синяки да синяки, ну не сходят и не сходят.

– И всё – ничего больше? Кроме отметин на теле?

– Говорю же, в услужении. Только появись в лесу – в один момент могу службу стребовать.

Что-то она не обрадовалась.

– Ну всё, пошли спать, Рада, – я с пола поднялся. Рада тоже встала и чуть не свалилась обратно вниз. Я её поднял и донёс до её места с другой стороны постели.

– А могли бы сейчас миловаться с тобой, – напомнил ей.

– Не нужна тебе девица, в другого влюблённая, какой молодец будет этому рад? – ответила. – И мне мужчина не нужен, у которого другая на сердце.

Спустил её на кровать. Хотел уйти уже, а она внезапно задержала меня, схватив за руки. Сказала, заглядывая в глаза.

– Гостята очень хорошая девушка. Не знаю я, что между вами случилось, но она бы просто так не ушла!

– Передала она, что я ищу тебя?

– Нет, – Рада потупилась, будто пристыженная. – От птиц я услышала. Гостята не сказала.

Не смогла подружку выгородить.

– Ладно, спи, – я уже почти отпустил, а потом обнял Раду и поцеловал. Просто так, без всякого умысла.

– Что это ты, Алешенька, делаешь? – она спросила сразу же, как я отпустил.

– А так просто, захотелось, – не смог не улыбнуться, такая она была сердитая. – К чему грустить, скоро рубиться с другой нечистью. Как знать, вдруг завтра все умрём, а ты нормально нецелованная.

И не узнает девица, как приятно поцеловаться с Лешенькой. Несправедливо это, и ни одна девушка несправедливости такой точно не заслуживает.

– Я вообще-то…

– Замужняя. Но уж наверное я лучше твоего селянина. Будешь с ним целоваться, как вернётся, вспомнишь ещё Алёшу.

– Даже ни разу не подумаю!

– Ты ещё скажи, что не понравилось.

– Я тебе тогда отвечу, когда спасёте от беды наши селения!

Ну кто бы сомневался. Опять пошёл торг.

Я обошёл кровать и лёг с другой стороны. Сон не шёл. Может, и хорошо, что здесь сейчас Рада.

Василиса бы и мгновения не думала и началась бы снова моя жизнь беспутная.

Хотя той жизни, может быть, остался день.

Глава 23. Водяной

Рада заснула, а мне не спалось. Выбрался из постели и пошёл проверить дом. За столом застал Водяного.

– А ты что это, Воднейшество, не спишь? Выпить всё равно нету да и не надо сейчас.

– Да знаю, – он махнул рукой. Сидел перед расстеленной картой.

– До Кикиморы не пошёл?

– Да поди спит она, к чему будить?

– Что тогда не в пристройке? Надо чего? – я сел с ним рядом.

– Да ничего не надо, Алёша. Так, сижу, смотрю на карту, думу думаю.

– Хочешь, вместе твою думу подумаем, – я тоже посмотрел на размеченную на карте территорию. – Завтра столько леса спалим.

– Леший, друзья у тебя, конечно, знатные, – Водяной покачал головой. – Кощей царь, и Горыныч – летающий змей. А я так – нежить речная. И таких как я в каждой реке по Хозяину.

– Ну так а я нежить лесная, и таких Хозяев в каждом лесу. Ты чего это, Воднейшество, начал?

– Да не того ранга я нежить, как-то неловко мне.

– Не хочешь завтра на битву идти?

– Не то говоришь, Алёша. Не о том подумал, – Воднейшество загрустил. – Думаю, сгожусь ли? Я никогда в таких сражениях не участвовал. Не с кем тут у нас рубиться и незачем. Лес, как ты появился, ты и защищаешь. А я… уже давно от дел отошёл. Сижу в болоте со своею страшною бабою. Да ещё и люба она мне.

– Ну так главное что тебе люба. Живи да радуйся, – я его похлопал по плечу. – Живёте вы дружно. Ты речная нежить и она тоже. И никакая она не страшная. Зелена слегка с лица да космата. Да кожа как у жабы бугриста.

– А ты тоже заметил, какова кожа у моей красавицы! – заулыбался Воднейшество. – Хороша шкура у Кикиморы, этого не отнять.

– Ну… да, – поддакнул я кое-как. Видать у разной нежити и вкусы разные.

– И вот пришёл же супостат! Иди теперь, рубись с ним!

– Боишься, Воднейшество?

– Да не то чтобы… – он посмотрел в стол, покрутил рукой. – Не то чтобы… Не сильно я ловок в этом, говорю.

– За реку отвечай, а в драку тебя никто насильно не гонит.

– Да как же я не пойду, Алёша? Неужели я хуже Кощея с Горяном? Ну пусть я нечисть мелкая, низкоранговая. Не такого высокого полёта птица. Налим я речной, но и я сгожусь. Я про другое думаю. Кощей сказал, умрёт из нас кто-то.

– Может, не так разглядел. Мало ли нечисти?

– Да нет, он именно нас имел в виду. Да и уж наверное не себя, Кощея. Он же бессмертный. Да и не свою жену – она сама смерть.

– Не такой уж Кощей и бессмертный. Про смерть его в игле, что в яйце, только глухой не слышал.

– Ну может. А ведь верней всего, Алёша, что это ты будешь, – он вздохнул глубоко и в карту ткнул. – Врага мы будем в лесные ловушки заманивать и огнём жечь. Посмотри сюда. Правильно я рассудил, что сердце леса недалече от того места, где мы с тобой сидим?

– Да, мой дом аккурат над ним.

– Ну вот, а окружен он мёртвым источником. А по большой дуге живым. И дальше два ручья сливаются в немалое озеро.

– А ты чего эту воду считаешь – ведь не твоя она.

– А всё же вода. И законам природным подчиняется. Стало быть, и мне. Только не годна эта вода для защиты леса. Мало её, да и не того она качества.

– Ты что удумал?

– А то, что если совсем всё будет плохо, я по этим двум руслам реку пущу, и окружит она дом твой и хоть какую-то часть леса. Потому как если весь лес сгорит, стало быть, и ты умрёшь тоже.

– Если мне суждено сгинуть, пусть так, – я помолчал, раздумывая. – Я не боюсь.

– Ты что это, Алёша? – удивился Водяной.

– Ты всё верно говоришь. Мы будем загонять вражину в ловушку, окружим лесом. И будем сжигать всех огнем. И лес заодно. А лес это я.

– И как же это понять, что ты не боишься?

– До сих пор не пойму, хороший я Хозяин или плохой? Почему Лешаки всё со мной воюют? Почему не перешли ко мне, если так хотят в этот лес? Почему постоянно встают вурдалаки? Какой Леший каждый день бьётся? Я уж привык. Да так быть не должно. Не охотно принимает меня лес Хозяином, а после того, как разрешу пожечь его на корню, так и вовсе он меня отринет. А это и так и эдак смерть. Видать, суждено так.

– Это зря ты так, Лешенька. Тебя всякая птица и зверь уважает. Все в руки идут. Каждая тварь тебя слушается.

– А надо, видать, пожестче. Лес это не лужайка одна с цветочками да травками-муравками. Много всего происходит в лесу.

– Ну ты как хочешь, рассуждай, а я по-другому скажу. Надо будет – я по этим руслам реки пущу, как сразу сказал. Чтоб воды было больше – лес защищать.

– И тогда смешаешь источники с живой и мёртвой водой и ни одного у нас не будет.

– А нам они особо и без надобности!

– Я в своём каждый день купаюсь, – не согласился я.

– Будешь купаться в другом месте. Я тебе реку ближе пушу, вертать не буду. Разберёшься со временем.

Тревожно. Начал заниматься сырой рассвет. Надо бы немного отдохнуть. Отправил Водяного спать в пристройку, сам вернулся к Раде в комнату.

Девица спала, раскинувшись по своей половине кровати. Её сын, Радогор, сам добрался до матери и пробовал добыть себе еды. Я растолкал Раду.

– Девица, у тебя ребёнок голодный.

– А-а, который? – сонно ответила она, высвобождая грудь.

– Да уже оба, – я за ней наблюдал. Она покормила Радогора, не поднимаясь, потом взяла на руки Велислава и привстала, приложив второго ребенка к другой груди. Я положил ей под спину подушку. Рада, прикрывая глаза, прошептала.

– Лешенька, если я засну, положи детей между нами, а?

– Хорошо, Рада.

Она и впрямь заснула. Я забрал у неё ребенка и положил рядом с братом. Посмотрел на Раду. Одел её, накрыл и лёг спать сам. Какое-то время смотрел на детей и на свою руку рядом. Знают мои руки и тепло новорожденных волчат, оленят, другой лесной живности. А теперь подержал в руках детей людских. И те же самые руки мои знают тяжесть топора. Знают, как опускать его на чужие головы.

И лежу я сейчас в кровати с чужими детьми и чужой женой, а её муж умрет завтра, может, и так ничего этого и не увидит.

А сам я? Подсмотрел чужую жизнь за одну ночь. А завтра пойду своею жизнью жить, мне привычною.

Заснул всё-таки. Проснулся уже от того, что Рада сама меня будила. Глаза открыл, понял, что пошевелиться не могу.

А всё потому что на груди у меня спит один ребёнок. На голове второй ребёнок – грызёт мой рог. На животе у меня Баюн, блохастая нечисть, мурчит довольно, а в ногах спит белый волк.

– Девица, признавайся, а ты где спала?

Что-то покраснела она подозрительно.

Со всех сторон обложили, что и не сдвинуться. И это в моей постели собственной. Вот она какая – жизнь семейная…

Глава 24. Накануне

С утра уже все были на месте. Прилетел Кощей. Водяной пришёл сонный. Отлучался всё-таки к Кикиморе. Рада нас накормила завтраком, а после Кощей сообразил для неё одежды поудобнее и подарил меч.

Мы перед облётом территорий задержались, пока ждали Горыныча, с Кощеем вместе тренировали Раду сражаться на мечах.

Ничего путного у неё не получалось. Но вскоре стало выходить. Ну сможет хоть правильно поднять меч, да если вдруг – рубануть как надо.

Прилетел Горыныч, оценил новый облик Рады – но приставать не стал, уважительно ей поцеловал пальчики и предложил на спину забираться.

Рада растерялась.

Тогда сперва он Змеем перекинулся.

Вот и начался этот день.

Нам надо ещё раз, на месте, посмотреть, что где. С высоты полёта взглянуть и на селения, и на реки. А потом задание мы Раде дали – чтоб она заставила всех баб защитной вышивкой и правильными знаками украсить все селенья. И по периметру, и каждый дом. И не от нашей нечисти, от пришлой.

Ещё им надо посадить деревья. Чтоб лесу проложить дорожку. За саженцами этими подтянется и остальной наш лес.

Снабдили её всем чем надо. Сначала они с Горяном всё облетели. А как вернулись, ещё всё сверили по карте.

Пора бы уже Раде возвращаться. Один лишь светлый день чтоб подготовить всё и встретить нежить.

Как ей идти в селение – её снова взялся сопровождать белый волк. Я ей сплёл корзинки для детей, чтоб посадила на спину или впереди себя и не тащила на руках. Рада нас выслушала, пересказала все наказы, низко поклонилась и уехала верхом на Вуке – удивлять своих селянок.

А мы уже разведывали местность. Поймали пару чёрных спрутов в моём лесу. Снова обезглавили – допрос уже был не нужен. Кощей увидел всё как на ладони и нам всё показал на медном блюде. Потом на карте. И мы стали собираться.

Ещё по лесу надо разместить ловушек. Кощейке надо много колдовать, а нежити, что мы собрали много – занимать позиции.

Мы ждали Мару.

Прихорашивается она, что ли, перед битвой?

Наконец мы все собрались:

КОЩЕЙ

ЛЕШИЙ

ГОРЫНЫЧ

МАРА

ВОДЯНОЙ

БАЮН

ОСТАЛЬНАЯ СОБРАННАЯ НЕЖИТЬ:

Хотели уже выдвигаться, как в дом мой приходит Кикимора. В руках у неё горшок дымящийся, в нём какая-то зверюга речная плавает.

– А ты как здесь, Кикимора моя дорогая? – смутился Воднейшество, голову чешет.

– Так… убежал ты быстро. Не поевши. Я… вот… – она протянула горшок. – Ушицы наварила. Густой, ароматной, как ты любишь. Да тут на всех хватит, братцы! – она посеменила к столу, неловко передвигая перепончатыми лапами, поставила горшок на стол.

– Да куда ты! – Водяной смутился. – Тут карта у нас.

– Покушайте, братцы, я весь день варила, хороша вышла ушица, забористая!

– Спасибо, красавица, – Горян ей ручку поцеловал.

– Спасибо, краса-Кикимора, – Кощей к груди руку приложил, поклонился слегка.

– За угощение благодарствуем, – я тоже поклонился. – Только горяча уха, а нам как раз выдвигаться надо.

– Так… может, как вернётесь, сразу и откушаете? – суетилась Кикимора. – А я пока в печку поставлю её, чтобы не остыла.

– Эх, хороша ушица! – Водяной ткнулся носом в горшок, запах вдохнул. – Удружила, радость моя, удружила!

– Вот и славно! – расцвета Кикимора. – Только откушайте обязательно! Всё-таки, может, сейчас? Я и на стол вам накрою.

– Пора нам уже выходить, хозяюшка, – Горян из-за стола поднялся, Кикимору за плечи взял, в глаза заглянул. – Как вернёмся, откушаем обязательно.

– Ты, мать, в болото возвращайся, – начал указывать ей Воднейшество, тоже выйдя из-за стола. – Как я тебе и сразу сказал – сиди в болоте, в реку не суйся. Вообще никуда не высовывайся!

– Это правда, уважаемая Кикимора, – Кощей встрял. – Мы уже на карте всё разметили, и болото ваше тоже. Сиди там и нос из камышей не высовывай!

– Хорошо, братцы, пойду я тогда! – она вместе с нами вышла из дома. На поляне как раз ждала Мара.

– Ну что… – смущаясь, Кикимора подошла к Воднейшеству, руки на него сложила и поцеловала. Да так горячо, что мы, нечисть, в смущении потупились. Разве что Кощей смотрел внимательно, не ожидая такой прыти от Кикиморы.

– А что, завидуешь? – к нему подошла Мара. – Хочешь я, жена твоя любимая, тебя поцелую?

– Ну не откажусь, – ответил ей Кощей, сбивая пламя с черепа.

– Может, личико человеческое покажешь? – жена его спросила. – А то я боюсь пеплом лицо себе попортить.

– Какая ты, Мара, привередливая, – Кощей обратился в человека.

– Вот упущен момент романтический, Кощеюшка! – Мара покачала головой. – Секунду назад хотелось, а сейчас уже не хочется. Ну если будешь драться хорошо, может, я тебя ещё и приласкаю, – и она отошла, вращая мечом и лихо запустив его в ножны.

Кощей вздохнул и повернулся к нам с Горяном, стоящим в одиночестве. Обратился ко мне:

– Выбирай, Леший, хорошо, на ком жениться. А то потом всю бессмертную жизнь мучиться.

– Может, сгинешь сегодня, тогда и мучиться не надо, – ответил Горыныч, отслоняясь от дверей моих. – Ну что, други, пошли уже, что ли? Посмотрим на противника. Кто сверху хочет взглянуть? Лешему не предлагаю.

– Я на колеснице поднимусь, если надо, – ответил ему Кощей, отмахиваясь.

Пошли мы от моего дома на возвышение, откуда будет нам видно, что в лесной низине делается. Кощей нам вид открыл. И на нас, и на них, пришлых. Всю картину да под углами разными.

От края до края раскинулось войско противника. Закат вечерний их в яркие краски раскрашивал. А скоро не один закат художествами заниматься будет. Окрасит всё вокруг в краски багряные и их, и наша кровь.

Много нас, но и противника много. Ещё в вечерних сумерках всё началось…