Текст книги "Не буди Лешего (СИ)"

Автор книги: Юрге Китон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 37. Рада в лесу

– Я ведь живые души на тот свет отправил. Чем, ты думаешь, я расплачиваюсь?

Лес осенний звучит по-особенному, воет в ветвях ветер. Не хочет природа смиряться с близкой своей кончиной. Всему живому пора на покой. И всё ж таки, как будто больше из привычки, жизнь сопротивляется. Ведь замереть надо, притвориться спящим до весны или впрямь в спячку впасть, но завывает ветер, зверьё ходит понурое, отъелись плохо, лето неспокойным вышло, осенние дары скудными – не получилось запастись ни жиром, ни припасами, как надо бы. С тревожным сердцем все мы ждём зиму.

Но есть ещё с пару погожих дней. Может, и я чего успею сделать?

– Какими бы твои глаза ни были, живыми или мёртвыми, а мне твой ласковый взгляд всегда душу радует, – Рада сделала ко мне пару быстрых шагов и упала в лапы. Она, как обычно, сначала делает, потом думает.

А спросила она меня, отчего как будто цвет глаз моих поменялся, да и общий облик весь? Не признать теперь меня. Зверь зверем и есть. Так я сначала к ней медведем вышел, и в медведе она меня не узнала. Удивлённо спросила так:

– Батюшка?

Потом чуть более уверенно:

– Алёша, ты?

То я ей братец, то батюшка, то Алёша. Сама всё никак не определится, бедная.

Перекинулся Лешим. Объяснил про глаза. Что нынче они у меня оба мёртвые, и не надо ей в глаза мне смотреть. Она хоть девица и крепкая, и привычная, но человеку теперь лучше взглядом со мной не сталкиваться.

Теперь мёртвый я.

Рассказала мне Рада, что за Родькой пошла. Я даже шутить не стал, чтоб оставалась со мной. Зачем ей Родька беспутный её? Тут такой хороший Алёша… был. Промолчал, даже начинать лень. Рада мне это заметила. И вообще заметила многое.

– А что это на тебе такая плохая рубаха?

– Да чем она плоха?

– Так в дырах вся. Худая. Да холодная. Неужто потеплей нельзя одеться к осени? – Рада меня рассматривала.

– Помилуй, Рада. Я же свою имею шкуру. И сверху на мне ещё медвежья и волчья.

– И всё равно рубаха плоха, – девица покачала головушкой. – Я, правда, шить не мастерица, но зашила бы. Зайти к тебе, Алёша, похозяйничать? Мне где-то бы ребёнка покормить. Но надолго я не смогу. Хочу уйти ещё по суху.

Вот дура баба или нет?

Куда идти – не знает. Где её Родька, и что за ведьма забрала его – не ведает. А по суху собралась уйти. Пока не дожди, не грязь, да после и не снег. Как будто далеко до этого.

– Пойдёшь в края южные. Немного обхитришь погоду, обгонишь, – говорю я. – Не отпущу тебя я, Рада, незнамо куда. Ведь ты, куда путь держать, не ведаешь.

– Буду у людей спрашивать. Битву не заметить было нельзя. Кто-нибудь да укажет путь. Дойду.

– Дурная. Себя погубишь и дитя. Зачем взяла с собой?

– Не смогла не взять, – она понурилась, потом сына вытащила из корзинки, которую ещё я давненько плёл, и обняла.

– Уйти хотела без него, а он не дал. Всё плакал и тянул ко мне ручки. Велиславчика-то оставила в доме Велимира. А с Радогором сказала, что пойду к матери. И у матери хотела его оставить. Уложить спать и сама уйти, пока ночь. А он как почувствовал. Всё ревел. Не дал уйти мне без себя, пришлось на руки брать и выходить.

У ней с собой всё её барахло. И доспех прихватила, и меч, и платье. Сама стоит в селянском, а одежду, что Кощей дарил, взяла с собой.

– Про одёжу не знаю, а что взяла доспех и меч, то правильно. Я тебя тоже кое-чем в путь снаряжу. Пойдём в дом. Да будь поласковее с моей Хозяйкой.

– С какой ещё Хозяйкой? – Рада насторожилась.

– Женился я недавно на Кикиморе.

Кажись, Рада, там где стояла, там бы и села. Да я не дал ей на землю садиться. Встряхнул за плечо.

– Чего так удивилась, девица? Расстроена, что сама замуж за меня не вышла, а теперь уж поздно?

Она как онемела. Потом только глазами похлопала.

– А что так худо смотрит за тобой твоя жена? Для женатого ты больно плохо выглядишь.

– Почему это плохо?

– Рубаха не починена, сам лохмат.

– Кикимора мне не прислуга. Хватает у Хозяйки Водной своих забот. А мне красоту наводить без надобности.

– Жена то не смогла уважить мужа? Помнится мне, кто-то меня заставил сапоги с него снимать и стирать рубахи. А я никто была тебе, просто мимо шла девица!

Вон оно как. Мимо она шла. А то, что я не дал ей заблудиться и сгинуть в лесу, а потом увёл от волчьего братства, не позволив из-за неё в лесу состояться драке, про то она не думает. На ночлег её устроил, ей обеспечил ужин. Утром на медведе отправил восвояси. Леший за услугу должен службу стребовать. Но… мог, конечно, заставить и снимать с себя сапоги, и готовить мне, и вообще любил какую учудить забаву…

– Не помню, чтобы ты противилась.

– Всё ж таки ты Лесной Хозяин. И молодец красивый, – добавила она, чуток задумавшись.

– Я человеком больше не обращаюсь. Ни к чему мне, – ответил ей.

– Значит, ты женат, и больше не хочешь быть человеком? – переспросила Рада в задумчивости.

– Нынче до тебя сказанное не сразу доходит? – провёл её в дом. Рада попросила подержать её сына. Как попросила? Просто сунула его мне в лапы, пока разбирала свою котомку.

Вроде бы Радогор меня узнал, хотя такой малой не должен бы. Заулюлюкал и схватил меня за коготь. Дурная Рада девка. Мне теперь только держать детей в лапах. Лапы непослушные. Я бы, наверное, уронил дитё или ещё чего, но он сам хорошо за шерсть схватился.

Вышла Кикимора, на Раду взглянула удивлённо. Потом на меня. А на дитё в моих лапах тем более. Я объяснил ей, кто это пожаловал к нам в гости. Кикимора девицу поприветствовала сдержанно.

Рада взялась, с позволения Кикиморы, готовить ужин, я нашёл на полке блюдце, вытащил, подул на него, постучал.

– Чего-то не работает, перепутал, что ли, плошку? – подул ещё раз. Рада на меня смотрела как на полоумного, однако блюдце заблестело, по центру пошло рябью донышко и вскоре появилась на дне донца рожа Кощеева.

– О, Леший, чего звал?

– Клубок у тебя ещё или обменял на ерунду какую-нибудь?

– Клубок? У меня, должно быть. А тебе зачем?

– Рада пошла искать Колдунью.

– Не царицу ли Шамаханскую?

– Нет, не её. Но вроде та тоже Царица. Вам, царям, виднее.

– Ты думаешь, мы собираемся, чтобы пересчитаться?

– А что, нет?

– Допустим, узнаю. Нужна которая?

Любимый наш с Кощеем разговор. Придётся поднапрячься, чтоб сообразить.

– Мы дрались с кем – с Колдуном? С каким именно? Видать, это была его баба.

– Да как бы узнать теперь, мы же всех перебили…

– Вот же тоска-печаль… Как-как? Ты того Колдуна совсем не знал?

– Так человек же! Они рождаются и мрут как мухи!

– А его Колдунья тоже человек? Попробуй спросить у Мары. Может, они, Царицы, друг дружку лучше запоминают.

– Да… как бы это… клубок же заговоренный на всякие отгадки. Он должен сам понять и путь указать.

– Или нет… Ему надо назвать, к кому. Тогда покажет. А так – неведомо куда…

– Наверное ты прав… Время терпит?

– Рада у меня. Останется на ночь.

– Ну я утром сообщу тебе. Сам не прилечу, постучи в блюдце.

– А клубок?

– Клубок сброшу с предвестником. Помнишь тварь пернатую? Отправлю с ним.

– Договорились.

– И ещё, Леший. Если ты эту тварь как-нибудь случайно… зарубишь, там… я буду благодарен.

– Да я бы рад, так ведь мразина вниз не спускается.

– Ну если вдруг.

– Да не вопрос. Всё ещё надеешься, что Мара заведёт голубку?

– Да я… О, жена идёт.

Где-то там за спиной его раздалось женское ласковое: “А ты с кем?” Дальше я слушать не стал, перевернул блюдце. Чуть не разбил. Рада поймала и поставила на место.

* * *

– Чудное блюдце! – вроде девица всё своими глазами видела, а как будто не поверила, что я с Кощеем говорил.

– Завтра будет у тебя клубок, который путь покажет. Если повезёт, узнаем имя той Колдуньи. Так искать будет сподручней.

– Спасибо, братец, – Рада часто закивала.

– Иди, следи за тем, что там у тебя в горшке на печке варится. Должно так шипеть?

– Ой, нет, братец! Выкипело! – она метнулась к печке.

Отобедали. Кикимора с нами за столом сидела. Сын Рады сидел с матерью на руках, сам ел из ложки, что Рада ему в рот пихала. Подрос, и быстро.

– Всё ж таки много ты воды живой, девица, выпила, – заметил ей.

– Ничего, жизнь предстоит нелёгкая, оно и к лучшему, – Рада ответила.

Кикимора недовольно зыркнула, спросила, где я спать укладывать буду девицу и ушла к себе.

Раду я устроил у себя в спальне, сказал, что пойду в пристройку, но сам решил спать на улице. В последнее время мне так больше по нраву. Душит меня в помещении, стены давят. Просыпаюсь – словно в клети. Лучше уж на воле.

Пока девица стелила свежую постель, сидел на полу с её сыном. Он вокруг меня ползал, за шерсть цеплялся и начал на ноги вставать.

– Рада, видела уже, что у тебя сын ходит?

Она повернулась резко, бросила подушки.

– Нет ещё! Так ему рано же!

– Сама взгляни.

Радогор, хватаясь за меня, как за стенку мохнатую, ходил вокруг кругами.

– Мой хорошенький сыночек понимает, что расти надо быстрее! – Рада закрыла лицо руками, потом упала рядом, подползла ближе.

– Что с тобой опять, девица? – спросил я. Как-то странно на меня она смотрела. – Ты если снова жалеешь, что замуж за меня не вышла, не жалей больше. Я бы хоть так, хоть эдак стал после битвы зверем. Так что считай, что отвела тебя твоя судьба, повезло тебе.

– Что ты говоришь такое, Леший! – она меня ударила по лапе. Ощутимо, всё же богатырка. Потом уткнулась мне в плечо мохнатое.

– Что ты всё льнёшь ко мне, девица? – я не мог понять, что с ней. За мою другую лапу держался сын её и ходил туда-сюда: за спину мне и обратно. – Была бы в прошлый раз чуть посмелее, было бы что вспомнить, сейчас ластиться бесполезно.

– Ни о чём другом не можешь думать? – она меня обняла, всхлипывая. Если какая девица при мне начинает плакать, потом для меня всё заканчивается как-то плохо. Попробовал отпихнуть её осторожно, чтоб когтями не поцарапать.

– Ты совсем не боишься меня? – спросил её.

– Нет, – она повозила мне по шерсти мокрым носом. Чихнула. – Ты мохнатый и тёплый. Будто сижу на шкуре.

– Это и есть шкура. Только она моя и на мне.

– Тепло, – повторила Рада, погладив по голове как раз подошедшего сына. – Если б ты был добрый молодец, я бы смущалась, волновалось б сердце. А так… просто уютно.

– Рада, – я её всё-таки отпихнул. – Я же не собака.

– И никак тебе не обернуться человеком?

Чего им всем надо от меня? Чтобы стал как раньше, таким, каким им нравился?

– Вон дитя по тебе лазит, и не упал сынок ни разу, – продолжила Рада.

Так известно, что дитя любое будет умнее женщины.

– Рада, я нежить.

– Я поняла тебя, – она подняла мою лапу и приложила к своему лбу. – Нежити – нежить, человеку – человек.

– Кстати, об этом. Пока ты Лесовичка, обернуться в один миг можешь нежитью, дай только повод. Я заберу у тебя метку.

Я не стал отнимать свою лапу, и Раду быстро обвили ветви и гибкие прутики. Она вскрикнула. Снова обожгло ей кожу. Но забрать быстрее выходит, чем подарить.

– Всё, освободил тебя от лесных обязанностей. Больше ты не Лесовичка. Но мой лес тебя запомнит, тут беды не жди. А в других местах: там, куда мне ходу нету – нечего носить тебе мою метку. Это только разозлит другую нежить, ведь понимают – те, кто не безумные, что раз Леший я, то привязан к Лесу, и каким бы сильным я и страшным для них не был, а к тебе на помощь не приду. Так что лучше не искушать судьбу и не быть ко мне привязанной. Я выдам тебе какой-нибудь знак свой и что-нибудь из своего оружия. И меч Кощея береги. Навряд ли встретишь где ты колдуна сильнее. Кто понимает в колдовстве, никогда с тобой не свяжется. Поняла меня или нет? Кивни.

Что-то в общении с женским людом стал я мнительный. Рада кивнула. А потом ответила:

– Забрал ты метку или нет, не так важно мне. На сердце метка навсегда останется, ты мой любимый братец лесной названный. И так и будет.

– Забирай ребенка и иди спать, – отдал ей сына, сам с пола поднялся.

– А ты не с нами? – спросила. Только что объяснял ей, что куда мне, зверю?

– Нет, пойду в пристройку. Что где в доме – ты знаешь. Кикимору не тревожь. Что-то она, на тебя глядя, волнуется.

* * *

Рада подняла Радогора на руки и полезла на постель. Я вышел из комнаты. Прошёлся по дому. Вышел во двор. Сел на порог. Кикимора не вышла меня пораспрашивать. Ну и хорошо. Рядом зазвенела, засвистела в глиняном горлышке нехитрая песенка, резанула мне по сердцу. Мне напоминание.

У крыльца моего устроил я ловушку ветру. Зарыл кувшины в землю и какие-то бутыли, что полегче и потоньше, подвесил на сети верёвочной. Теперь когда ветер дует, он играет на них. Из горлышек их звуки вырывает и друг о дружку подвешенную утварь стукает.

Было в них вино. От Мокоши целая бочка и бутылей как ни с дюжину. Привезла мне настоек заморских и хитрых вин на пробу. Это зря она. Уже потом я понял, что зря.

Спалось мне плохо, а мы с Воднейшеством раньше были любители пораспробовать разных крепких напитков. И по вечерам я, сидя за столом один, принялся с Воднейшейством водить разговоры в пустоту, напитки эти пробуя. И чуть так и не спился.

Дошло однажды до того, что под руку некстати попалась мне Кикимора. А много накопилось у меня к ней неприятного. То, что плохая она Хозяйка, я уж пережил. Я неприхотливый и быт у меня бесхитростный. В конце концов, она хорошей хозяйкой в доме быть не обязана. Но на реке кроме неё Хозяйкой быть ведь некому.

Я уже приглядывался к водной нежити. Но все они как один безмозглые. А мне надо найти тварь разумную. Нельзя Хозяину Речному быть бестолковой нечистью. Должна быть та нечисть существом мыслящим.

Кикимора не вникала в речные споры, всё пустила на самотёк. Не проследила, что зверьё быстро рыбу выловило, и рыба не успела икру отложить, размножиться. И мне не сказала, умолчала, чтобы я не серчал. А чем дольше она молчала, тем становилось хуже. И уже моё зверьё голодное, что в реке питается, стало жаловаться.

Кто рыбы недополучил, перешёл на уток. Нарушило всё это мне баланс в природе. А он и так был хрупкий – после того, что мы понаделали. Едва восстановили по крохам, и то не уберечь? Я разозлился сильно. Но один раз спустил. Второй раз спустил ей её промах. На третий раз отчитал, так она обиделась. Сказала, что трудно ей без настоящего Водяного. Я, конечно, обязанности выполняю хуже, чем смогла бы речная нечисть. Но то меня, пьяного, сильно разозлило. Я и тогда смолчал. И, видимо, раздражение копилось долго.

И вот попалась мне Кикимора под пьяную руку. За что-то начала меня отчитывать. Я разозлился на неё, но где мне в таком состоянии всё высказать. Нарычал на неё и принялся гонять по дому. Загнал её в угол и поймал себя на том, что могу сейчас ударить бабу глупую.

В пьяном состоянии нет ни разумности, ни совести. Что остановило меня, не знаю сам. Может, лицо её испуганное. Всё ж таки, какой бы она ни была, она живое существо, что мне доверилось. И страх в её глазах, наверное, меня и протрезвил.

Тогда же я её, испуганную, из угла вытащил. Притащил в её опочивальню, затолкал в её болото. Попросил у неё прощения, сказал, что временно на меня нашло затмение и не повторится оно. Что не надо ей меня бояться.

Я её защищать должен, а не пугать.

Вроде и помирились, но простила ли меня на самом деле баба зелёная?

Тогда же я из погреба выкатил все бочки и все расколотил. Вылилось вино то в землю. Из бутылей тоже всё вылил, но колотить не стал, чтоб черепками землю не портить. Баюн подошёл, полакал немного пьяной настойки из бочка разбитого, мяукнул. Положил голову мне на колени. Посидели молча с ним.

На утро я опять перед Кикиморой винился, а из бутылей, вставляя их в верёвочные петли, сплёл такого вот ловца звуков, чтобы было мне напоминанием. Снова заметил, что пальцы меня не слушаются. Всё вышло криво, косо, еле как справился.

Чем на самом деле виновата передо мной Кикимора? Разве её я спрашивал, хочет ли она быть Речной Хозяйкой? Было ей под боком Водяного тепло и комфортно. Не делал он её Хозяйкой, так, может, ей пусть и хотелось статуса, но со статусом этим приходит и обязанность и работа. А без Речного Хозяина хорошего, конечно, ей тяжко.

Чем виновата она? Не обязана она быть хорошей владычицей Речной, только потому, что я так хочу. Только чтобы быть мне под стать, потому что я хороший Лесной Хозяин, потому что требую. Это её водная вотчина, ей решать, скармливать ли рыбу на нересте зверью или нет.

Я не заменил ей мужа, она хотя бы пыталась эту брешь заделать, была и мила со мной и добра ко мне. Это я её от себя отвадил сразу и отселил от себя. Не живу с ней как с женою, не могу и всё. Может, пройдёт одна-другая сотня лет, и что-нибудь у нас наладится. Может, неспокойно мне, пока ходит по земле Гостята. Век человеческий короток. А что будет со мной, когда знахарка помрёт?

Так толком и не уснул ночью. Забрался в кусты малины, заснуть попытался там. Вывел меня из полузабытья крик предвестника. Носилась птица гордая, тварь недорубленная, курица пернатая, над самой лесной чащей. И орала так, что уже не поспишь, даже если вроде начинал кимарить.

Кощея тревожить не стал. Вместе с клубком в мешке он передал карту мне, где всё разметил. И там же написал имя царицы южной – Ведьмы, к которой следует путь держать Раде. Посмотрев на карту, я прошёл в дом. Пернатой твари повезло и нынче, хотя Баюн, в небо глядючи, долго облизывался. Но у меня назло с собой ни ножа, ни топора. Так и улетела тварь без должного приветствия и моей лесной щедрой благодарности за доставку.

* * *

Утром показал Раде карту, объяснил, где мы, а где та земля, куда ей надо путь держать.

– Ого, как далеко! – подивилась Рада.

– За холода не переживай, ты уходишь туда, где теплее. И всё же тёплую одежду возьми.

– Взяла, Алёша.

– И для сына.

– Что-нибудь найду.

– Так не пойдёт, – повёл её в закрома свои. Открыл шкафы. – Нету у меня одежды женской, Рада. Не жила здесь никогда женщина. Кикимора не в счёт, у неё чешуя, и какое платье надобно ей, я без понятия. Но много шкур у меня выделанных, возьми одну.

Она достала шкуру медведя.

– Накинь на себя.

Она послушалась.

– Ребёнку заячьи шкуры сшитые достань.

Она послушалась снова, достала шкуры и накинула на Радогора.

– Теперь стой смирно. И если знаешь какое-нибудь обережное заклинание от нежити, то можешь произнести.

– Зачем оно? – спросила Рада, но я уже начал колдовать.

– Я, Рада, не умею, как Кощей, чтобы всё готово было по щелчку пальцев. Мне обычно, если что-то надо, уже доставляют готовым. Но вроде что-то получилось.

Рада стояла в медвежьем тулупе, скроенном, правда, грубо, но зато полностью она была в него одета. Ребёнок на руках её сидел в тулупе заячьем.

– Возьми мой нож с собой. Он охотничий и в хозяйстве сгодится больше, чем меч, – выдал ей нож. – И носи под одеждой этот амулет плетёный. Это знаком будет служить, что тебя защищает нежить.

– Ты ж привязан к лесу, – она напомнила.

– А Кощей и Горыныч нет. И для них твой путь, хоть тоже большое, но всё же вполне осиливаемое расстояние. Если тебя где кто обидит, мы про это будем знать и за тебя отомстят жестоко. В этом ты не сомневайся. Может быть, не сразу. Но при случае и при встрече с обидчиком…

– А… – начала она.

– Подкинуть сразу до царства твоей колдуньи тебя никто не подкинет, всё же путь неблизкий, а нежить не нанималась обслуживать тебя по первому твоему желанию. Ты мужа хочешь вернуть сама и для себя. Это твоё личное право и дело. Живи как хочешь и как знаешь. Нежить тебе здесь не указ.

– Ясно мне.

– Ещё возьми денег золотом.

– А что такое деньги? И что такое золото?.. – она растерялась.

– Вам ведь в селении деньги ни к чему, – вспомнил я. – Мне в лесу тоже они без надобности. Лежит немного, на случай, если предвидится какой обмен, где дары леса не подойдут за нужную валюту.

Достал ей мешочек с золотом.

– Рада, за эти кругляши золотые могут лишить жизни. Не пощадят ни тебя, ни твоего малого сына. Лучше не знать людям, что у тебя есть деньги, – посмотрел на неё. – Пожалуй, я тебе их и выдавать не буду. Возьми пару монет. Запомни – на одну такую можно купить воз хлеба. Так что сначала разменяй на мелкие монеты в каком-нибудь надёжном месте, где такие деньги в ходу, да покупая что-то крупное, чтоб не было подозрений.

– Зачем они мне? – она как-будто непонятному для неё противилась. – Я толком и счёт не знаю. Где мне сообразить?

– Сообразишь, ты не совсем бестолковая. Просто запомни мои слова, – выдал ей немного денег. – Может, придётся покупать что-то из провизии, или обувь, или где-то оставаться на ночлег. Ты же всё время под открытым небом спать не планируешь? Ещё и с дитём.

– Нет, буду проситься на ночлег к добрым людям.

– Ну пусть так. Тогда за хлеб и кров лучше привычным способом отрабатывай. Люди, может, и охотно примут богатырку, но для богатырки и поручения будут богатырские. Поймать разбойника или отпугнуть какую нечисть. А тебе, как бабе сельской и работящей подойдёт наниматься на какие работы полевые. Там, где теплее, ещё идёт сбор урожая. Вот и нанимайся работать в поле. Лучше, чем мечом махать, что ты толком не умеешь, и не надо рисковать жизнью и здоровьем.

– Так тогда нужен ли мне меч?

– Нужен. Кощеево оружие само по себе от многого будет защищать тебя. И если где-то пригодится прослыть богатыркой, ты подойдёшь. У самой у тебя к чему лежит душа? Понравилось тебе дело ратное?

– Не знаю… – она насупилась. – Тварь живую рубить мне не понравилось, но и рука не дрогнула.

– Не всем быть как Мара, – попробовал приободрить её. – Нет в том плохого, что не хочется тебе биться.

– Мне бы ещё пару уроков, – она попросила робко.

– Ну пойдём, ещё попробуем, пока не отпустил тебя. Но сначала посмотрим карту. Там всё размечено.

Не очень я надеялся, что Рада сможет сориентироваться по карте. Читать она не обучена. Долго я показывал ей названия селений, как они на карте значатся. Девица сказала, что запомнит, что где, и выучит названия. Сказал ей повторить, она, показывая пальцем на карте, повторила всё верно. Показал ей, куда идти. Как примерно путь держать – от селения к селению, где вдоль реки, где вдоль гор, а где и через степь и поле.

– Откуда же ты знаешь, Леший? – спросила девица.

– Не знаю, никогда там не был. Может, где и был при жизни, этого я не вспомню, а в бытность Лешим я привязан к Лесу. Но я смотрю по карте. Тут всё обозначено. Да не теряйся так, – пододвинул ей карту. – Ты же всё это уже видела. Пока дорога пойдёт по местам похожим на наши. Не будет для тебя в том большой диковинки. Потом в дороге обвыкнешься. Тут тот же лес, поля и реки. Селения с селянами. Жизнь примерно одинаковая везде – возделывают пашни, сеют хлеб, траву косят. Лес вырубают, вредители людишки, разводят скот. Торгуют меж собою. Где-то и враждуют. В такие дела сильно не вмешивайся. На месте не разберёшься, кто виноват, кто прав. А задержишься и будешь рисковать зазря, возможно. Думай больше головой. Даже если непривычно будет, ты девка смелая, ты справишься.

Она стояла и глазами хлопала.

– Рада, ты что-нибудь услышала?

– Страшно мне, Алёша.

– А по мне так приключение хорошее. Да и не можешь ты усидеть, могла бы, не пошла с малым дитём в дорогу не понять куда, – посмотрел на неё, стоящую в медвежьем тулупе посреди горницы. – Я бы и сам пошёл, хотя бы чтоб развеяться. Засиделся, как-то мысли бродят ненужные. Но мне из лесу нельзя. Ты, Рада, справишься. Совсем будет плохо – повернёшь назад. Пойдешь по пути проверенному. Но попытаться надо. Зачем ты идёшь?

– За своим женским счастьем… Наверное.

– А новое найти нельзя?

Она красивая. Нашла бы себе молодца где и поближе.

– Нельзя.

– Горян тебя завсегда возьмёт сто первою женою.

– Если окажусь вдовою, я подумаю. А пока жив любимый, я пойду за ним.

– Давай чуток перед домом на мечах порубимся, позавтракаем и можешь идти. Клубок держи. Спрячь получше в сумке. Он должен дорогу показать, если к нему обратиться, но на него много не надейся. Сверяйся с картой и дорогу у людей спрашивай.

– Хорошо, Алёша.

* * *

Немного позанимались с ней во дворе. Заставил её показать мне, как она научилась драться. В общем-то, почти никак, особого нет к этому у Рады таланта, зато есть дурная силушка.

– Что, совсем плохо? – она, наконец, мечом махать выдохлась.

– Да нет, если подойти с умом, то можно и из тебя что-то да сделать. Хотя бы ты уже не проиграешь с первого удара, а если дашь себе возможность отбиться, то и у тебя выйти может побороть противника.

– Ну и то неплохо, – она кивнула сама себе. Начала собирать вещи. Сын её сидел с Баюнкой на полянке. День выдался погожий, хотя уже ясно было, что тепло совсем на нет сходит.

– Ты всё запомнила? – спросил её, когда она уже уходить собиралась.

– Да. С людьми быть приветливой. Наниматься в работники, и если уж совсем без выбора, тогда только говорить, что богатырка. Деньги не показывать, покупать только нужное. Идти строго от селения к селению, что ты назвал мне. На карте путь я запомнила.

Как мужа вызволять будешь, придумала?

– Пока не знаю, может, на месте разберусь. Или выкуплю, или помогу сбежать.

– На какие средства выкупишь? Того, что я дал тебе, не хватит на раба, если он раб у самой Царицы.

– То тоже мне неведомо. Может, он где в работниках, буду расспрашивать, я чувствую, найду.

Она волновалась, но держалась бодро.

– Ещё сказать хотел что, Рада. Приветлива будь с нечистью. Ты это умеешь. Мы, нежить, очень падкие не ласковое слово и на то, когда обращаются со всем почтением. В тебе есть кровь тёмная, ты за свою сойдёшь. Но всем подряд не доверяй, обдурить не дай себя, – ткнул ей пальцем в грудь, туда, где под одеждой амулет висел. – Помни, под чьей ты защитой. Никогда не снимай амулет и меч кощеев не бросай.

– Поняла тебя.

– Ну что, иди. Чего прощаться долго?

– Алёша… Я спросить хотела последнее…

– Чего ещё?

– А если… я бы захотела стать тебе женою… Тебе б пришлось убить меня, чтоб сделать нежитью? И я бы стала такой же наружности, как ты? С лешачьей мордой, лапами и рогами?

– Иди отсюда, даже отвечать не буду.

– Ответь мне. Мне это очень важно! – она сверлила меня взглядом. Совсем её не понимаю.

– Я уже женат и мне другой жены не надобно. Иди, кому сказал.

– Ну пожалуйста, ты ответь мне!

– Мне жены с лешачьей мордой, рогами и лапами не надо точно.

Ещё мне не хватало такого счастья.

– Всё ж таки ты больше человек… – она задумалась. – Только случилось с тобой что-то… Значит, если я захочу быть тебе женою, у меня не появится звериного обличья? И ты не будешь убивать меня?

– Я тебя когда Лесовичкой делал, ведь не убивал.

– Так я тебе была женою?

– Нет, служкой. Моя жена будет Хозяйкой Леса.

– Будет? Так Кикимора не Хозяйка?

– Рада, тебе туда. Иди, пока не село солнце.

Чего ж она с таким напором спрашивает, как будто передумала идти за своим Родькой? Куда мне столько бестолковых жён? Я и с одной-то толком не справляюсь. Вон, злится на меня, сидит в болоте и носа не показывает…

– Если вопрос в самом обрядовом порядке, то… Хотя бы и ты, Рада, можешь быть моей женою. Как только станешь ею, станешь и бессмертной. Дальше зависит от твоих способностей. Если есть к чему предрасположение, этим и будешь заниматься. Колдовать ли, или лечить зверей, или помогать наводить в лесу порядок. Ты будешь считаться нежитью, в которой ещё жизнь есть, пока всю жизнь не потратишь. Кто-то тратит быстро, кто-то хранит зерно живое в себе веками. Будет у тебя звериное обличие лешачье, или нет, сможешь перекидываться зверем, или не сможешь – зависит от твоей врождённой силы. Это если просто замуж за меня выйдешь. Если ты сама сгинешь, и как-нибудь подло: от злого умысла, от убийства, обмана, в нечестной драке или в лесу, где злая нежить правит, то тоже станешь нежитью. Может, и безумной, безмозглой. Может, духом бестелесным станешь, а тело твоё истлеет. Может, станешь заложным покойником. Может быть по-разному. Сохранишь ли личину человеческую, будет ли у тебя ипостась женщины, или нет – тут как повезёт тебе.

– Я уже поняла, что умирать в лесу не собираюсь… – как-то Рада побелела. Слова мои ей не понравились. – Но если я только хочу быть тебе женою, я стану бессмертной нежитью, но останусь женщиной? Правильно я услышала?

– Правильно. Но я тебя в жёны не возьму.

– А Гостяту?

Я девушку подтащил к себе.

– Вот ты к чему расспрашивала… Она жива, здорова?

– Алёша…

– Ответь.

– Да, – она прошептала.

– Мне больше знать не надобно. Жива, здорова, как и хотела, живёт среди людей.

– Вам бы с ней встретиться и поговорить… Алёша, больно мне.

Она попробовала вырваться, я её не отпустил.

– Вкусно ты пахнешь, девица.

– Алёша, что ты делаешь? – она испугалась на самом деле. А говорила, что не боится меня.

– Вкусно пахнешь, волосы, должно быть, как шёлк, и кожа мягкая… должно быть. Я этого больше не почувствую, тогда зачем оно тебе?

– Зачем что?

– Зачем быть красивой? Чтобы злить меня своим присутствием?

– Отпусти меня! – опять она попробовала вырваться. Я снова понюхал её волосы, хотел убрать лапу с её плеча. Рада рванулась нехорошо, невовремя. Я поцарапал её шею и часть щеки. Она вскрикнула, приложила пальцы к лицу, отняла их, посмотрела на кровь. Глаза её расширились. Заплакал её сын, который сидел в корзинке, зарычал подошедший и сидевший до этого момента тихо Вук, зашипел Баюн.

– Ну-ка все тихо! – приказал я. – Я не хотел, Рада. Прости.

Она покачала головой, распахнутыми глазами на меня уставившись.

– Боишься меня? Скажи мне честно. Не ври мне.

– Так-то… обычно нет. А вот сейчас боюсь.

– А почему Гостята не должна бояться?

Рада хотела что-то сказать мне. Я приставил коготь к её губам.

– Не хочу я такой жизни ни для себя, ни для неё. Уходи, Рада. Вука могу с тобой отправить. Если сам волк согласится. За Родькой, он, пожалуй, хоть бы и до конца с тобой пойдёт, но и тебе с волком показываться в селениях опасно – примут за нечисть. И волку лесному трудно будет в степи, и ждать тебя придётся, пока ты будешь в селениях. Но если примешь к себе такого спутника, я его отпущу с тобой.

– Алёша… – она всё прижимала ладонь к щеке. – Пожалуйста, ты как-нибудь загляни к Гостяте…

– Радость моя. Ты же сама сказала, что знахарка жива-здорова. Мне более знать не надо. Пусть живёт как хочет. Если в лес пойдёт, я не обижу её, не заберу к себе. И не покажусь. Если вернёшься ты благополучно и вы с знахаркой свидитесь, так можешь ей и передать – чтоб не боялась Лешего.

– Алёша… может, скажешь сам?

– Я уже сказал, что видеться не хочу с ней больше. Ни к чему. Я ухожу в дальний лес, Рада. Который тоже нынче мой и выжжен был который до корня. Там работы много. Надо восстанавливать. Что успею – расчищу осенью. В зиму уйду в спячку. Весной продолжу свою работу. Буду пересчитывать зверьё, может, кого-то переселять придётся. Мне не до жён и не до вашей бабьей мудрости. Прав я или нет – это всё подождёт. А лес ждать не может.