Текст книги "Солнце — крутой бог"

Автор книги: Юн Эво

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Именно так, Братья & Сестры.

Я заревел в трубку на папашу.

Маленькая ничтожная крошка основа стала Адамом Шварценеггером. Нет, даже двойным АДАМОМ АРНОЛЬДОМ ШВАРЦЕНЕГГЕРОМ, и заревела в трубку на папашу.

– ЕЩЕ НЕИЗВЕСТНО, ЧТО МАМА СКАЖЕТ, КОГДА УЗНАЕТ О ТВОЕЙ ТОЛСТОЙ КИШКЕ, ИДИОТ! – рычу я в трубку.

Папаша превращается в побитую собачонку и жалко скулит.

– Ты этого не сделаешь! – пищит он мне в ответ.

– ЕЩЕ КАК СДЕЛАЮ! – отвечает АДАМ АРНОЛЬД ШВАРЦЕНЕГГЕР, – ТОЛЬКО ПИСКНИ ЕЩЕ РАЗ, И МАМА УЗНАЕТ ВСЕ. ЧТО ТЫ НА ЭТО СКАЖЕШЬ?

– О-о-о… нет, – стонет папаша. Больше ему сказать нечего… – Но, может, объяснишь мне, почему ты уволился?

Я подробно объясняю папаше о своем проекте, и, к моему удивлению, он выражает полный восторг.

– Так мой сын все-таки пользуется головой, когда думает!.. – говорит он, и по его голосу я слышу, что он без ума от моего проекта. – Так ты, выходит, значительно повзрослел?

Мне неинтересно отвечать, поэтому я отвлекаю его внимание, продолжая нести всякую чушь. В конце концов мы решаем заключить договор. Я ничего не скажу маме о его кишках. А он не скажет ей о том, что я бросил работу. С таким договором жить можно. Если бы такой же договор я мог заключить еще и с Сёс!

– Но это еще не все, – говорит папаша, и голос у него нежен, как марципан и пирожное, вместе взятые. – Между прочим, именно это помогло мне тебя разоблачить. Сегодня я получил результаты анализов. Гораздо раньше, чем ждал.

– Ты позвонил им? – сухо спрашиваю я.

– Yes, sonny boy ^[26], довольный, отвечает он.

Я просто-напросто позвонил туда. Они немного напряглись и нашли мой результат. Узнав его, я позвонил тебе на работу. Там со мной поговорил твой шеф, несколько удивленный тем, что ему звонит отец, которого он видел всего несколько дней назад, и интересуется своим сыном. Я не стал спрашивать у него, что случилось. Давай поставим на этом точку.

– Да, давай! Жирную, красную точку, – быстро отвечаю я. – Но что же у тебя нашли?

– Синдром напряжения толстой кишки, – его слова звучат нежно, как пирожные, черника и молочный шоколад «Фрейя». Папаша как будто даже горд этим диагнозом.

– Поздравляю! – говорю я, и мои слова сладки, как вафли, крендельки и варенье. Я произношу их от чистого сердца. И у меня такое чувство, будто мое сердце сразу стало на тридцать или сорок вафель легче.

С одной кишкой всегда можно справиться. Даже если папаша – а мне кажется, я его достаточно хорошо знаю, – будет вести прежний, то есть нездоровый образ жизни.

Вечером, возвращаясь домой, папаша уже с первого этажа поет арии. Поет весело, с задором, пока не открывает дверь. Раскинув руки, он заключает маму в объятия и так сжимает, что она становится на размер тоньше. Потом преподносит ей розы. И снова сжимает в объятиях. И обрушивает кучу влажных поцелуев на ее лоб, рот, нос и шею. Мы с Сёс переглядываемся, и Сёс сухо замечает:

– Быть взрослым – значит вести себя как ребенок.

И пока наши родители лепечут, как счастливые младенцы, Сёс шепчет, что ей надо со мной поговорить. И я понимаю, что меня вряд ли ждет что-нибудь хорошее.

Но сперва мы обедаем. Папаша накупил того, что он больше всего любит. Мы едим вареные початки кукурузы с солью и оливковым маслом. Я встречаю над столом взгляд Сёс, и меня пробирает дрожь, как она может пробирать человека, который всего несколько часов назад чувствовал себя букашкой. Чтобы перевести мысли на другие рельсы, я говорю:

– А вы знали, что в среднем кукурузном початке содержится восемьсот маленьких желтых зернышек, расположенных шестнадцатью рядами.

– Нет! – отвечают они хором.

Потом папаша подает свежую чиабатту с подсушенными на солнце ломтиками помидоров и кусочками белого влажного сыра, который называется моцарелла. И я снова смотрю на Сёс и пытаюсь понять, что меня ждет. Слабо надеясь, что она все забудет, я говорю:

– А вы знали, что когда швейцарский сыр бродит, в нем образуется газ. И пузырьки этого газа пробиваются сквозь сырную массу, поэтому в швейцарском сыре столько дырок. Я где-то читал, что швейцарские крестьяне называют их глазами.

– Это верно, – говорит мама и поворачивается к папаше:

– Все эти объятия, поцелуи и вкусности означают, что с пьесой все в порядке?

Папаша, довольный, что может дать хорошее объяснение своему настроению, отвечает:

– Все идет отлично!

И бледнеет на пять секунд, потому что по забывчивости ответил положительно. Ведь актеры из суеверия не сомневаются, что, если они довольны репетициями, то на спектакле их ждет неминуемый провал. Однако сейчас у него совсем другое настроение.

Наконец обед закончен, и Сёс незаметно уводит меня в свою комнату. Я уже решил, что пообещаю ей вернуть долг так быстро, как только смогу. Чтобы подтвердить свою добрую волю, я достаю пятьсот крон и собираюсь их тут же ей и вручить.

Но Сёс поражает меня.

– Этот Франк… – заводит она. За последнее время между нами было произнесено много полуфраз о Франке. Это я уже заметил.

– Ну и что? – я не собираюсь облегчать ей жизнь.

– Он еще и музыкой увлекается и… – Опять полуфраза.

– Ну и что? – я по-прежнему неумолим.

– Он сегодня заходил ко мне в магазин, – говорит она.

– Я знаю.

– Что?.. – она сбита с толку. – Так ты с ним говорил?

– Мы почти каждый день говорим.

– Какой он?

– Что значит какой?

– Очень просто – какой? Ну, чего ты тянешь?

– Франк отличный парень. Замечательный.

Мое семечко точно проросло.

– Гм… – говорит она и пробует слепить новую фразу.

Но слова застревают у нее между зубами.

– Когда вы должны встретиться? – как бы невзначай спрашиваю я.

– Ну…мы… – Сёс смущается. Этого она говорить не собиралась. Она замолкает, краснеет, сбивается с мысли, заговаривает о чем-то другом и чуть ли не силой выталкивает меня в коридор.

Тем же вечером я снова заглядываю к Франку. Только чтобы выудить что-нибудь новенькое. И получаю те же самые красные, смущенные и неуверенные ответы. И ни одного прямого. Между тем Франк усмехается, когда я говорю, что если он даст мне взаймы эти шесть тысяч триста крон, я буду всячески содействовать ему в проблемах с женским полом. Он кладет маленького Адама на ладонь и нюнюкается с ним.

Потом решительно отрицает наличие у него проблем с женским полом. И вообще чего-нибудь грустного, печального или неразрешимого. Если верить ему, на его почве мое семечко не дало никаких ростков. У него все прекрасно, говорит он. И он вообще ни о чем таком не думает. На лице Франка появляется облегчение, когда я рассказываю ему про Клаудию и свое раздражение.

– Надеюсь, ты не играешь с ней? – спрашивает он.

– Нет, просто мне почему-то стало неприятно.

– И это не игра с твой стороны, чтобы набить себе цену?

Я решительно это отрицаю. Сейчас я вообще не понимаю, что чувствую к Клаудии.

– Помни, тот, кто играет, иногда и проигрывает, – серьезно говорит Франк. – А если это заставит ее отступиться?

Такая мысль не приходила мне в голову, и поэтому я не знаю, что ответить. Франк протягивает мне маленького Адама, и тот ползает у меня по коленям.

– Может, ты просто боишься ее? – задумчиво спрашивает Франк.

Об этом я тоже не подумал. Но, кажется, Франк что-то нащупал. В благодарность за то, что я почесал ему ноги – или как там называются ноги у черепахи, – маленький Адам до крови прокусил мне палец.

Может, это и есть ответ?

Пятница, 26 июля

– Ха-ха, – посмеиваюсь я, когда в пятницу вечером часовая стрелка приближается к семи. Я уже давно брожу по комнате и хихикаю.

День пролетел мимо, как обычно. Я договорился с Клаудией на вечер, очень удачно, потому что родители после работы уезжают на дачу. Последняя папашина попытка успокоиться перед премьерой, которая состоится на следующей неделе. Я много думал о Клаудии и решил, что Франк, конечно, прав. Я ее боюсь. И этот страх остался мне в наследство от Каролины. Она крутится в моем багаже. Выбирает удобную минуту и пугает меня.

Страх никуда не делся, он съежился и превратился в маленький черный орешек в моем сердце. Но ему меня не остановить. Я сегодня же вечером поговорю с Клаудией. Все ей объясню и улажу.

Однако сейчас меня заботит другое: мне хочется узнать, где будет Сёс. Хорошо бы она куда-нибудь умотала на весь вечер. Так для нас с Клаудией будет лучше. Вы согласны со мной, Братья & Сестры?

Сёс не отвечает на мой вопрос. Вместо этого она чешет в ванную и остается там подозрительно долго. Когда она выходит на кухню и намазывает себе бутерброд, я снова задаю ей этот вопрос. А когда я спрашиваю о том же в третий раз, она убегает, чтобы купить сигареты.

Сёс возвращается с пачкой сигарет и останавливается передо мной. Я вижу, что она раздражена.

– Послушай, шакал, – выпаливает она. – Говорю первый и последний раз, повторять не буду. Сегодня я не желаю слышать от тебя никаких хихиканий и глупостей. Ясно?

– Так точно! – отвечаю я. – У тебя свидание?

– Да! – отвечает она. Нет, не отвечает, а рычит прямо мне в морду. Я рад, что она успела поесть. Если бы она жевала, лицо Адама было бы все в крошках.

– С кем-нибудь, кого я знаю? – мне хочется услышать это от нее самой.

– Его зовут Франк! – отвечает она, не изменившись в лице.

– Мой Франк?

– Да, – отвечает она и снова линяет в ванную.

Я исполняю по квартире небольшой военный танец.

– Солнце опять стало крутым богом, – пою я про себя. Сначала я прохожусь в вальсе через гостиную. Потом – танго – по кухне. И наконец старинные народные танцы – по спальням.

– Ха-ха-ха! – шепчу я. Вот это шоу! Это потрясно – знать, что твой план удался.

Сёс выходит из ванной, и я продолжаю хихикать. Она замахивается на меня, но я наклоняюсь, и она попадает кулаком в стену, ежится и кричит от боли. Я запираюсь в своей комнате и не выхожу, пока Сёс не перестает стучать в дверь. Потом я убегаю за покупками и возвращаюсь домой навьюченный. Сёс сидит на кухне, она явно подобрела.

– У тебя все в порядке? – спрашивает она, будто от этого зависит весь вечер.

– Полный отпад, – я запихиваю покупки в холодильник.

– Собираетесь обожраться до заворота кишок? – интересуется Сёс.

– Просто небольшой ужин, – отвечаю я и выпиваю бутылку колы. В такую жару все моментально испаряется. – Ха-ха-ха, – смеюсь я.

Звонок, и я первым подлетаю к двери. На площадке стоит Франк с букетом в руках. Он выглядит как конфирмант. Я никогда не видел его в костюме. Мне это неприятно, хотя костюм светлый, летний, без претензий и вычурности.

– И будет новый день, ха-ха! – говорю я.

– Ни слова, динозавр! – он протискивается мимо меня, чтобы передать цветы Сёс. Это почти та же сцена, какую представляли мы с Маленькой Бурей. Он – напряженный, полный ожидания и гордости. Она смущенно прячет нос в букет и вдыхает аромат десяти красных роз.

И это опять розы на длинных стеблях, Братья & Сестры!

Это вам не мелочь.

У него есть средства на десять роз. Букет выглядит внушительно. Меня это впечатляет. Пара смущена, и оба поворачиваются ко мне. Франк с мольбой в глазах. Сёс в бешенстве.

– Бросься под автобус, братец! – шипит она.

– Я тебя тоже люблю, – говорю я, прохожу к себе в комнату и жду, когда они уберутся. Но сперва Сёс собирается угостить Франка бокалом холодного белого вина. Я видел бутылку в холодильнике. Они о чем-то воркуют, но разобрать сложно, потому что говорят они слишком тихо. Наконец Сёс запускает музыку, чего раньше никогда в жизни не делала. Ставит этакие сладенькие песенки, сентиментальные и слезоточивые, о жизни, смерти и красоте и Amore, Amore ^[27].

– Ха-ха, – улыбаюсь я и думаю о музыкальном вкусе Франка. Интересно, как он это стерпит?

Но это приходит мне в голову, лишь когда он открывает дверь и подмигивает мне.

– Мы удаляемся, – говорит он, и я желаю им обоим приятного вечера. Сёс почти сияет и ни капли не сердится.

– Не бросайся под автобус, братец, – говорит она и смотрит на Франка взглядом, способным расплавить сердце самого ярого сатаниста, зомби или убийцы. Я и сам превращаюсь в amore-amore.

– Постараюсь держаться от них подальше, сестричка, – успокаиваю я ее.

Потом подхожу к окну и выглядываю на улицу. Они идут рядышком, и рука Франка разговаривает с рукой Сёс. Их руки качаются в такт шагам и жаждут прикоснуться друг к другу. Но, очевидно, еще слишком рано. Они еще не успели как следует узнать друг друга. Однако их руки подают друг другу сигналы. Их разделяет всего несколько сантиметров, им хочется пообщаться и поиграть друг с другом.

Сердце генерала Любви размякает.

ПЛАН действует.

Мне так кажется.

Он просто не может сорваться.

Ни за что.

Солнце – крутой бог и всякое такое.

Оно благословенно освещает всю землю.

Во всяком случае, я в это верю.

Я становлюсь amore-amore и снова завожу сладкие песенки. После произвожу разведку в холодильнике и вижу, что в бутылке еще кое-что есть. Я выплескиваю эти остатки в тонкий стакан. Бросаю в вино несколько кусочков льда и чувствую себя этаким сердцеедом в белом смокинге, который стоит на балконе и поет Клаудии любовные песни. Зрелище офигительное, розы благоухают, и я жестикулирую так, как умеют только сладкие певцы. А потом снова смеюсь про себя.

– Ха-ха, – смеется главный генерал Любви в мире.

Я достаю из холодильника два куска бифштекса. Мне надо поупражняться, и я нарочно купил их на распродаже в «РЕМА». Я ловко управляюсь со сковородой, конфоркой и маргарином и, когда мне кажется, что сковорода нагрелась уже достаточно, бросаю на нее мясо. На руки брызжет маргарин, но это неважно, потому что на этот раз у генерала Любви все должно получиться.

Я делаю несколько па вальса, пою amore, amore и, наверное, именно поэтому мои бифштексы получаются не ахти какими. Два пробных сверху обгорели, а внутри – кровь. Может, они слишком толстые? Просто не понимаю, почему так трудно поджарить два толстых куска мяса? Планы вечера это, конечно, не испортит. Это только тренировка на будущее. Я уже решил угостить Клаудию другим блюдом. Салатом с пастой, свежим белым хлебом и сочным французским сыром, который рекомендовал папаша. Ну и питье, конечно. Я посмеиваюсь при мысли о Франке и Сёс и о Клаудии, которая ворвется ко мне, как маленькая буря, уже через несколько минут.

Я все еще улыбаюсь во весь рот, когда звонит телефон.

– Бог слушает, – говорю я. – К вашим услугам.

Пять секунд на другом конце провода царит тишина.

– Это ты? – наконец спрашивает Клаудия.

– Привет, мой маленький клумпе-думпе, – щебечу я, как щебечут только опытные сердцееды.

– Я думала о том, что ты вчера сказал, – говорит она, и это звучит не обнадеживающе.

– О чем именно? – вскрикиваю я.

– Ты спросил, много ли у нас с тобой общего, – продолжает она, и это звучит так, будто она провалилась в глубокую темную яму.

– Да, но… – мне хочется все объяснить ей, но я не успеваю.

– Ты совершенно прав. Мы не подходим друг другу.

Поэтому я не приду к тебе сегодня. И вообще никогда не приду.

Голос ее срывается, и она кладет трубку. Рот у меня забит словами, но я не в силах произнести ни одного из них.

Я в шоке.

Я певец сладких песенок, упавший в глубокую темную яму.

Яму, которая глубже, темнее и бездоннее той, в которую провалилась Клаудия.

Это зловредная яма.

Меня окружают сотни демонических изображений Каролины, которые показывают мне нос. Думаю, нечто подобное Пер Гюнт пережил в покоях Доврского Деда.

Я здесь один. Ни души, у кого я мог бы спросить совета. Рейдара я и сам не стал бы спрашивать. Франк с Сёс где-то в городе, в неизвестном месте.

Я опять становлюсь крохотным капельным а. И это, Братья & Сестры, не такое уж приятное чувство.

Это бред.

Чистый бред.

Чистейшее а.

Я в бешенстве подхожу к проигрывателю, нажимаю на Eject, беру двумя руками пластинку с медоточивыми песнями и об колено гну ее пополам. Потом выхожу на балкон и бросаю пластинку вниз. Это все равно что стоять на крыше элеватора и швырять оттуда важные части своей жизни. Вот и она исчезла, с горечью думаю я, иду, охваченный все тем же бешенством, к холодильнику и достаю продукты, из которых я собирался готовить праздничное вечернее угощение. Я забираю все на балкон, рву салат на мелкие кусочки, открываю коробку с готовой пастой, цыпленком и всем, что я на-придумывал на своей крыше.

– Солнце – сволочь! – кричу я, не думая о том, как на это отреагируют соседи.

Что бы еще швырнуть вниз? Неожиданно я вспоминаю о фотке для паспорта, которую мне дала Клаудия. Она лежит в бумажнике, в самом уголке.

Я достаю ее.

Разглядываю.

Мне хочется плакать.

Но кончается все тем, что я нахожу сходство между Клаудией и Каролиной.

Я ненавижу Каролину.

И это все облегчает.

Во всяком случае, я испытываю облегчение.

Я беру фотографию Клаудии-Каролины.

Зажимаю ее между большим и указательным пальцем.

И делаю надрыв.

Маленький надрыв делается большим.

На фотографии я отрываю Клаудии-Каролине голову.

Разрыв проходит по шее.

И я ее ненавижу.

Каролину!

Не знаю, что остановило меня. Библейский рассказ или наш балкон, который превратился в купель, залитую льющимся сверху золотым светом. Свет скрыл с головой героя, стоящего в глупом и безупречно чистом пастушьем плаще. В этой библейской истории меня звали Йошуа, Иаков или Иисус и все это воспринималось как знак от Бога. Потому что в моей голове слышится обращенный ко мне голос. (В библейском рассказе это был низкий мужской голос – приятный, но с явными начальственными нотками.) А голос в моей башке, которая находится в этой действительности, а вовсе не в Библии, старый, сухой и немного квакающий:

– Хватит, пора уже остановиться!

И я останавливаюсь.

Вынужден остановиться, когда это приказывает мне начальственный голос.

Я беру фотографию и рассматриваю ее.

Смотрю на Клаудию, которая теперь только Клаудия, и говорю себе, что должен не только остановиться.

Я должен бороться.

Я бросаюсь к телефону. И те из вас, Братья & Сестры, которые думают, что сейчас этот Адам рассвирепеет еще больше, глубоко ошибаются. Я не вырываю телефонный провод из розетки и не швыряю аппарат и шнур в разные стороны. Вместо этого я решительно набираю номер Клаудии. К телефону подходит ее мать. Я прошу разрешения поговорить с ее дочерью, но мать не верит этому. Она не слышит никакого библейского голоса, который просит ее передать трубку дочери. Она только видит, что Клаудия плачет, и теперь мать разговаривает с тем парнем, который заставил ее дочь плакать. Симпатии в ее голосе я не слышу. Но все-таки пробиваюсь сквозь ее неприязнь.

Наконец я слышу настоящую Клаудию, которая хочет узнать, в чем дело. И я рассказываю ей в нескольких фразах то, что хотел. А потом объясняю то, чего не успел сказать. И наконец говорю припасенные в сердце слова. Они появляются точно как поезд, идущий по расписанию, в котором все вагоны строго следуют друг за другом. И я слышу, как Клаудия кивает. Она кивает и говорит, что согласна со мной.

– Через полчаса, – говорю я и имею в виду точно полчаса.

Когда я кладу трубку, у меня остается всего несколько минут. Семь из них я трачу на приведение дома в порядок и вылетаю за дверь. На дворе лежит ковер из салата и свежего хлеба. Но мне он больше не нужен. Я перешел на план «Б». На спине у меня висит рюкзак, и я выжимаю из велика все, на что тот способен. Я успеваю с большим запасом и ставлю велик на место быстрее, чем солнечный свет достигает земли. На лестнице уже слышны ее шаги. Я едва успеваю сесть с подушкой под головой и со стаканом в руке, это просто потрясно.

И как вы думаете, что видит пришедшая ко мне Клаудия?

Она видит генерала Любви, который выиграл битву в другом месте этого города. (Так он надеется.) И напрягается изо всех сил, чтобы выиграть битву и здесь. (При этом он покрывается холодным потом при мысли, что произойдет, если он ее не выиграет.)

Клаудия видит меня, лежащего на крыше элеватора. Нет, не так. Я лежу на пледе на крыше элеватора. Рядом со мной стоит стакан, пиво и несколько тарелочек. К тому же я оборудовал штормовую кухню. (И она работает!) Под котелком с водой горит огонь. На большой тарелке лежит колбаса (венская), кетчуп (чили и обычный), горчица (французская и крепкая), две мисочки с луком (сырым, крепким) плюс салат из раков. Если это не произведет на нее впечатления, то ее уже ничем не проймешь.

– Я хотел произвести на тебе впечатление, – говорю я.

– Если ты хочешь прекратить наши отношения, то лучше сделать это сейчас, – говорит она, и нос у нее белеет.

Я обнимаю ее, и она в ответ крепко обнимает меня. Наш поцелуй заставляет звезды небесные танцевать вальсы, танго и старинные народные танцы. Пока не закипает вода. Я опускаю в воду лучшие в мире сосиски, и мы говорим, говорим и освобождаемся от всякой дряни, что потихоньку в нас тлела. Мы говорим о нас самих, о том, что любим друг друга и что Солнце – крутой бог, и я рассказываю ей о ПЛАНЕ, и что он выглядит очень привлекательным, и что мир улыбается, и что Каролина может пойти и повеситься, и что этот вечер, этот вечер и amore…

– Теперь все будет хорошо, – говорит Клаудия и, когда трапеза закончена, ложится на мою руку. Эти слова кажутся мне самыми прекрасными во всем этом рассказе (и я повторяю их еще раз: теперь все будет хорошо.) И мы заканчиваем ими эту ночь. Мы спим там, на крыше, и ни одна птица не смеет нас разбудить.

– Теперь все будет хорошо. (Говорим мы в третий раз так, что даже самые тупые запомнят это навсегда.)

Суббота, 27 июля

– За небольшое вознаграждение я буду держать рот на замке, – улыбнулся я Сёс, которая запыхавшись влетела домой полчаса тому назад. Клаудия ушла пару часов назад. Ее родители пришли бы в ярость, если бы она не вернулась домой в назначенное время. Матушка Клаудии наверняка ненавидит меня. А батюшка обещал приз тому, кто разобьет мне коленные чашечки. Но это все пустяки. Сейчас никто не мог испортить мне настроение.

Я совсем расплылся в улыбке, когда увидел, что Сёс вообще еще не было дома. Это могло означать только одно. Мой ПЛАН удался.

Мне не понадобилось даже спрашивать ее, когда она вернется. Сёс была мягкая, как масло. Она забежала, только чтобы переодеться и захватить кое-какие туалетные принадлежности.

– Ни слова родителям! – предупреждает она, когда я предлагаю ей держать рот на замке за небольшое вознаграждение.

– Помни, что я все знаю про твою работу, – сухо бросает она.

– Опаньки! – отвечаю я. Но это означает, что наши положения равны. То есть то, что Сёс знает обо мне, не много больше того, что я знаю о ней. Но тут уж ничего не поделаешь.

Сёс убегает, а я сижу и думаю о жизни, которая не перестает выкидывать коленца. Кто бы мог предвидеть нынешние события всего неделю-другую назад? А проблемы? Не помню ни одной, кроме того, что я не умею жарить бифштексы. Правда, сейчас я забыл даже то, что вообще числилось в моем списке. Хотя, между прочим, помню, конечно, о Сёс и своем долге. Но с нею я сумею как-нибудь договориться.

Другое дело бифштексы. Неожиданно они оказались самыми главными во всей этой истории. Не знаю, как считаете вы, Братья & Сестры, но иногда бывает, что постороннему трудно понять, почему некоторые вещи играют весьма существенную роль. Для них это просто дурь. Так было и с этим глупым Дональдом Да-ком. Моя история тоже вполне годится для комикса. Вот, например:

КАДР 1. Адам Дак сидит на кухне и проклинает мир, жизнь и вообще все на свете. Он боится, что если не сможет как следует поджарить бифштекс, его возлюбленная Клаудия Долли Дак перестанет его любить. Она сразу поймет, что он недотепа. Над головой Адама Дака висит облачко, на котором изображена медлительная черепаха.

КАДР 2. Адам квакает про себя: если я останусь черепахой, все пропало. Черепахи не умеют жарить бифштексы. Не говоря уже о том, чтобы ставить на плиту сковородку или зажигать конфорку. Короче, если вы когда-нибудь видели черепашьи ласты, то сразу меня поймете.

КАДРЫ 3-4-5-6. Адам Дак вразвалку входит в ближайший мясной магазин и покупает бифштексы на все оставшиеся у него деньги. Потом грустно смотрит в кошелек. Он почти банкрот. Из кошелька вылетает быстрокрылая моль. Но Дак утешает себя тем, что дело того стоит. Возвращаясь домой, он квакающим голосом поет Клаудии любовную песенку. Люди с удивлением смотрят на него. Однако Адама это не смущает. Он решает сдать наконец экзамен на жарку бифштексов. На одной картинке мы видим крупным планом довольную улыбку Адама, а потом – как он показывает самому себе большой палец перед зеркалом у себя дома.

КАДРЫ 7-8-9. Адам повязывает передник, достает сковородку, маргарин, разворачивает мясо, соль & перец, изучает старинную засаленную поваренную книгу и загибает уголок страницы. Он в растерянности. Поэтому позволяет себе передышку. Подходит к музыкальному центру и включает все подряд. Классические макси-синглы «Мяса». Слушает «Электричество», «Примитив» и «Я хочу, как Христос…».

Я хочу, как Христос,

Ходить в белых одеждах.

С нимбом вокруг головы,

Чтобы все видели, кто я.

Я хочу, как Элвис,

Зашибать кучу бабок.

Чтобы все парни оборачивались,

Когда я еду по городу.

И так далее.

КАДР 10. Нервное напряжение спадает. Адам возвращается на кухню. Он весь в поту от бешеной десятиминутной пляски. Пот ручьем бежит по лбу, по щекам и по шее. Он раздевается до пояса, чтобы немного охладиться.

КАДРЫ 11–12. Крупным планом мы видим морщинки на лбу Адама и его пальцы, которые кладут кусок мяса на сковородку, мясо шипит, Адам очень сосредоточен.

КАДРЫ 13-14-15. Наверху на картинке написано: «Спустя полчаса». Адам плачет. То есть он плачет так, как плачут герои комиксов. Из каждого глаза у него брызжет по струе воды. И если бы у него вместо коротких волос были перья, его череп был бы почти голый, потому что он в отчаянии их повырывал. Он стоит, наклонившись над блюдом с бифштексами. И когда художник показывает нам блюдо в деталях, мы видим, что каждый кусочек мяса бесповоротно испорчен. Одни бифштексы еще слишком сырые и как будто дергаются. Другие – слишком пережарены и выглядят так, словно их передержали в духовке. Адам наплакал три полных ведра и выдернул из головы остатки перьев (волос).

КАДРЫ 16–17. Приходит Клаудия Долли Дак. Видит испорченные кусочки мяса, убегает, покупает новые и говорит, что все очень просто.

КАДР 18. Ничего не просто, говорит Адам Дак и смотрит, как Клаудия поджаривает два великолепных бифштекса, как будто никогда в жизни ничем другим и не занималась.

КАДР 19. Смотри! – говорит она и перекладывает мясо на тарелки. – Это проще простого!

КАДРЫ 20-21-22-23. Твоя правда, говорит Адам и еще некоторое время продолжает плакать. Бифштексы получились отменные. В этом нет никакого сомнения. Кому-то все дается легко, думает Адам и немного упирается, когда Клаудия хочет его утешить. Но Клаудия утешает его так, что он поддается искушению еще немного побыть Дональдом Даком. В конце концов он спрашивает, в чем тайна этих великолепных бифштексов. И она пытается объяснить ему, что это так легко, так легко… И так далее. И так далее.

КАДР 24. Это было очень обидно. Я думал, Солнце, что ты мой друг, говорит Адам Дак про себя. Ему хочется выйти на балкон и швырнуть вниз свои бифштексы. Но мысль о том, что он может угодить кому-нибудь в голову, удерживает его. А вдруг Министерство обороны заинтересуется и купит несколько штук как новый вид снарядов для пушек? Адам не хочет никого убивать.

КОНЕЦ

Именно в таких случаях – когда ты в очередной раз пытаешься поджарить хороший бифштекс и снова чувствуешь запах гари – ты ощущаешь себя героем комикса.

Остаток вечера – тайна и не имеет ничего общего с комиксами. Я говорю это только для того, чтобы самые любопытные особенно попереживали, так и не узнав, что было дальше. Позвольте только сказать, что это не имело никакого отношения ни к еде, ни к питью, и что это нечто особенное и прекрасное.

Воскресенье, 28 июля

Понедельник – день важных вопросов. Но понятно, что у всех людей вопросы разные. Для мамы главное – понять, что происходит с ее семейством. Они с папашей рано вернулись домой, потому что у папаши на сегодня назначена генеральная репетиция. И мама вскоре замечает, что все заняты чем-то, чего она не понимает.

– А ты поменьше читай о покойниках и побольше заботься о нас, пока мы еще живы, – говорю я.

– Только от детей и пьяных можно услышать правду, – сухо замечает мама.

– Я не пьяный, – возмущаюсь я.

– Я не это имела в виду, – говорит мама.

– Большое спасибо, мамочка, – говорю я и встаю.

– Эй, погоди! Что, собственно, происходит? – кричит она мне вслед.

– Важные вопросы, – загадочно отвечаю я. И оставляю маму наедине с ее вопросами. Она и сама выглядит как большой вопросительный знак.

Что касается папаши, с ним и так все ясно. Последние сомнения исчезают, когда он с воем вываливается из ванной:

– Я этого не выдержу! – воет он.

– Бросься под автобус! – советует Сёс. Но она произносит это так нежно, что папаша даже почти не дергается.

– А все эта генеральная репетиция! – кричит мама из кухни. – Сегодня у него генеральная репетиция.

– И только-то? – хором удивляемся мы с Сёс. – Все будет хорошо.

– Хорошо? ХОРОШО? ХО-РО-ШО???!!! – по нарастающей кричит папаша. – Легко вам говорить! Гиены! Шакалы! Грифы! Отцеубийцы! – он нервно дергает себя за бороду. – Живете своей расслабленной, размеренной жизнью. А я должен мучиться серьезными вопросами.

Я чуть было не спросил, не виноваты ли в этом жизнь, смерть и синдром напряжения толстой кишки. Но папаша уже давно забыл о своем синдроме. А ведь всего несколько дней назад он был развалиной, считавшей, что в любую минуту может сыграть в ящик. Теперь его тревожит только Пер Гюнт. Да, да, и для него это не просто только.

– Я забываю некоторые реплики. И матушка Осе вовсе не выглядит умирающей, когда ей положено умереть на сцене. И танец Анитры нисколько не похож на настоящий арабский танец. И барабанщик должен был играть на другом инструменте. Хватило бы и одной ритм-машины. А этого болвана, который заправляет электроникой, я бы придушил собственными руками, – в ярости бормочет он.

– Значит, все не хуже, чем всегда? – спрашивает Сёс.

– Фактически нет. Фактически уже завтра фактически состоится премьера. – Он стискивает зубы и улыбается с горькой ненавистью.

Папаша одевается и всякий раз, когда не может чего-нибудь найти, зовет маму. А я пытаюсь представить себе, каким сам буду в его возрасте. Нельзя сказать, что меня это вдохновляет.

– Не обращай внимания, это типично для взрослых, – говорит Сёс, как будто ей не двадцать и она сама не взрослая. Но она не унимается и разжевывает мне, что именно типично для взрослых и как они забывают самое важное в жизни.

– А ты все знаешь и ничего не забываешь? – улыбаясь, спрашиваю я. – И что же это такое самое важное в жизни? Или хочешь, я тебе подскажу?

– Если бы у меня было плохое настроение, братишка, я бы вогнала тебе башку в плечи. Но поскольку я мила, добра и почти счастлива, я тебе честно отвечу на твой дурацкий вопрос. Я думаю только об одном, – говорит она, и по ее улыбке я вижу, что она действительно добра, мила и почти счастлива. И я знаю, о ком и о чем она думает.