Текст книги "Солнце — крутой бог"

Автор книги: Юн Эво

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Я продолжаю лопать. Не могу удержаться. Это выше моих сил.

Это плохо.

Это отвратительно.

Нельзя так себя вести по отношению к голодному отцу.

И тем не менее, я жру.

В меня вселяется маленький красноглазый чертик, и я постанываю от удовольствия.

Причмокиваю…

Щелкаю языком…

Киваю…

Закрываю глаза…

Медлю с каждым кусочком, как будто мне подали блюдо, цена которому десять тысяч крон…

А папаша страдает. Он выпивает весь сок. И заказывает еще. И еще. И опять минералку. Колу. Кофе. Он выглядит встревоженным и сердитым. Хмурит брови. Покупает газету. Пытается читать. Складывает ее и бросает на стол. Курит и гасит окурки. Снова кофе и чашка бульона. Тут уже даже официантка начинает тревожиться и спрашивает, не заболел ли папаша.

Я вижу, что папаша сейчас взорвется. Ну давай же! Ведь когда папаша взрывается, смотреть на это все равно что смотреть пьесу, в которой много крика и шума. Но папаша сосредотачивается. Берет себя в руки, так что это видно даже со стороны. Потом, вздохнув, отвечает официантке:

– Спасибо, со мной все в порядке.

– Скажите, если что… – говорит она.

– СПАСИБО! – рявкает папаша и снова берет газету. Закрывается ею от официантки и напрягается так, что его пальцы белеют.

Мы уходим оттуда в четыре, на лице у папаши мука.

– Я думаю только о еде, – признается он. – Это какое-то безумие.

Мы проходим мимо колбасного киоска, и я вижу, как у папаши текут слюнки. Я останавливаюсь и покупаю мороженое. Папаша покупает минералку, пьет ее и стонет. Мы идем по набережной Акерсхюс. Заходим в крепость, минуем датский паром. Оттуда на берег спускается толпа пенсионеров. Они тащат сумки, которые пахнут мясом, пивом, сыром и шоколадом. Не комментируя эти аппетитные запахи, мы переходим через улицу и шагаем по Родхюсгата. Из закусочной пахнет пиццей, у двери стоит мужик и вытирает рот бумажной салфеткой.

В следующем киоске папаша снова покупает минералку. Мы проходим через центр и пытаемся, насколько возможно, растянуть время. Заходим в кафе, и папаша отмечает, что там не подают почти никакой еды. Он снова вливает в себя апельсиновый сок и кофе. Бульона у них нет. Со страдальческим видом он выхлебывает три чашки кофе и три раза пролистывает газету, собственно, не читая ее. Пара за соседним столиком покупает две вазочки фундука, и папаша так и тянется к ним, вот-вот схватит полную вазочку и опрокинет ее в рот. Я слышу, как у него бурчит в животе. В конце концов он уходит в сортир, чтобы освободиться от воды и других напитков, которые в себя влил.

– Ты умеешь жарить бифштекс? – невинно спрашиваю я, когда он возвращается.

– Еще слово о еде, и ищи себе другое жилище! – сердито рявкает он, не отрывая взгляд от висящей на стене картины. На ней изображены свежие шипящие гамбургеры с одуряющим запахом и вкусом и она не доставляет ему удовольствия. Папаша выглядывает в окно, и взгляд его падает на грузовик фирмы «Стаббюр», развозящий продукты, и легковушку, доставляющую пиццу. Он поворачивается к окну спиной и вздыхает. Такой вздох может смягчить сердце даже серийного убийцы.

– Вот увидишь, ничего страшного это обследование не покажет, – утешаю я его.

– Плевать я хотел на это обследование! – кричит он так громко, что большинство посетителей оглядываются. – Я не хочу думать о том, что когда-нибудь умру. Я хочу плотно пообедать! Разве я многого требую? Кусочек мяса с каемочкой жира, жирный соус и тарелку картошки, брокколи, моркови и хорошо бы горошка. Кто посмеет отказать мне в таком блюде?

Мы уходим. Вернее, к нашему столику подходит официант и говорит, что с папаши, наверное, уже хватит. Он думает, что папаша выпил слишком много пива. Вид у папаши виноватый. Он похож на грустную мокрую собаку, которую никто не любит. Собаку, которая должна стоять поодаль, пускать слюни и смотреть, как другие собаки спариваются, хавают и наслаждаются жизнью.

Мы плетемся домой целых полчаса. Сейчас шесть, и большая часть дня уже позади. Папаша исполняет свою лучшую роль: он гладит себя по животу и хвалит вкусный обед.

Разумеется, утром я успел побывать на элеваторе. До того, как мы ушли из дома. Побоялся нарушить порядок. Особенно потому, что вечером у меня важное свидание. Ведь я знаю, какое настроение может быть у Солнца, если я нарушу наш с ним уговор. И тогда вечер будет конкретно испорчен.

Моим родичам тоже ясно, что у меня важное свидание. Они от всего сердца издеваются надо мной. Сёс, мама и папаша стараются превзойти друг друга. Такая уж у меня семейка. И если быть честным, я точно так же поступил бы на их месте (ха-ха-ха…).

Мы все любим преувеличивать. Мы все могли бы стать хорошими актерами. За семь минут до назначенного часа раздается звонок в дверь. Я знаю, что это Клаудия, но поскольку нахожусь в ванной, не успеваю первым открыть дверь. А кому хочешь не понравится, – ведь правда, Братья & Сестры, кому хочешь не понравится – если кто-нибудь из родичей открывает дверь, когда у тебя свидание. Меня аж бросает в дрожь при мысли о том, что моим предкам может прийти в голову.

И для этого у меня есть все основания. Стоя перед зеркалом и пытаясь пригладить волосы, я слышу, как папаша спешит в переднюю, и рычу про себя КАРАУЛ, потому что он открывает дверь. И делает именно то, чего боится каждый шестнадцатилетний парень. (Такое случается не часто. Так что вам бояться нечего. Но в моей семье, как я знаю, такое может произойти в любое время. И происходит.) Папаша запевает арию. Настоящую классическую арию с массой итальянских гласных и бешеной жестикуляцией. Потом с удовольствием переходит на джаз, повторяя в припеве одно имя:

О-о, Клааааудия

Клаудияяяя

Клаудияяяяяяяяя —

громко звучит и отдается эхом в подъезде. Представляю себе, как, наверное, вытянулось лицо Клаудии! Сам я погружаю физиономию в раковину «Порсгрюнн Пошелен» и собираюсь остаться там на весь вечер. Но тут я слышу, что папаша закрывает дверь и заводит другую песню. Из гостиной вторым голосом ему подпевает Сёс, а мама подпевает им из спальни. Обычный день в нашем доме.

Для других это настоящий цирк.

Но для нас это нормально.

Это только выглядит ненормальным.

Но все, как обычно.

И все-таки мне хотелось бы, чтобы Маленькие Бури с голубыми глазами не так первый раз встречались с моими родичами. Я закатываю глаза и выхожу из ванной, а Клаудия, внимательно глядя на папашу, говорит:

– Это из «Кармен»? Из второго акта? Верно? По-моему, вы немного сфальшивили на высоких нотах.

Папаша с изумлением кивает. Этого он не ожидал. Мне это нравится…

– Прости, у нас сегодня посещение слабоумных из института психиатрии, – говорю я и увожу ее в свою комнату, прежде чем папаша успеет выступить со следующим номером. Он выглядит виноватым и пристыженным. Я беру колу, чипсы из Сёрланда и соус чили.

– Он немного… немного необычный, – говорит Клаудия и обнимает меня, после того как я обнял ее. – Тише, тише, ты меня раздавишь!

– Все актеры такие, – отвечаю я.

– Родственнички… – смеется она, и мы снова говорим о наших семьях. И целуемся без передышки, как в первый вечер.

Но мы по-прежнему остаемся двумя космическими кораблями, которые изучают друг друга, – немного подозрительные, любопытные, конечно, а иногда и осторожные. В комнате царит странное напряжение. Как будто все тихо пылает и пронизано слабым электрическим током. Так продолжается, пока взгляд Клаудии не падает на папашино собрание синглов с выступлениями панков, которое он дал мне взаймы. То есть которое я выпросил у него взаймы. Это музыка, которую папаша предпочел бы хранить в сейфе. Если бы я не убедил его, что буду обращаться с пластинками, как с хрустальными вазами, и не оставлю на них ни одной царапины.

Клаудия садится на корточки перед полкой и с волнением перебирает пластинки.

– Господи, у тебя есть «Вандализм», «Хуже некуда!», «Биржа Осло» и «Мясо»! – восхищается она.

– Главное – это «Мясо»! – говорю я.

– А мне кажется, что De press и Cut гораздо круче, – говорит Клаудия.

– А где ты все это слышала?

– Брат собирает норвежский винил. Он настоящий фанат, – отвечает она, – Дошел до того, что собирает все, лишь бы это было норвежское. Танцы, тяжелый рок, техно, ретро. Чистое помешательство.

– Господи! – восклицаю я и думаю, сколько же ее брату нужно места для пластинок, выпущенных хотя бы только за один год. Ни одна квартира их не вместит. Наверное, это хобби немного похоже на мою страсть к фактикам. Не считая того, что мне для моего собрания достаточно одной коробки.

– Но у тебя много такого, чего я никогда не слышала, – говорит она.

– Давай поставим что-нибудь из лучшего, – предлагаю я спокойно и ставлю один из шедевров. «Вандализм» и «Мясо» откладываются в сторону. «Хуже некуда!» сменяются «Чистыми руками», и мы танцуем под эти старые ритмы. Мама просит нас приглушить звук. Она насытилась этим двадцать лет назад, говорит она. Я приношу еще чипсов, соуса и газировки, и, убавив звук, мы слушаем Gummgakk, PVC и Caligaris Cabinet, играющих в стиле «нового рока» 80-х годов.

– Адам! – вдруг говорит Клаудия с мольбой в глазах.

– Да? – я надеюсь, что ей опять захотелось целоваться.

– Адам? – повторяет она. С явной мольбой в каждом глазу.

– Чего тебе? – ворчу я, как большая, лохматая и довольная собака.

– Можно попросить тебя об одном одолжении?

ВОТ ОНО! – проносится в моем размягченном мозгу, в котором вода угрожающе плещется о стенки черепа.

– Могу ли я… бедная девочка… попросить у тебя взаймы твои синглы?

– М-м-м… нет, – тяну я.

– О-о-о, ну пожалуйста! – она умоляюще протягивает ко мне руки.

– Папаша наложил на них запрет. Это его синглы, – говорю я не совсем уверенно, и мне очень жаль, что она попросила не о поцелуе.

– Он ничего не заметит! – она вертится на диване.

– Он замечает все. Он проверяет, все ли они на месте, почти каждый день. Что касается синглов, он даже дядюшке Скруджу даст сто очков вперед.

– Мы совершим обмен, – она хитро улыбается и ерошит свой ежик.

– Какой обмен? – подозрительно спрашиваю я.

– Ты даешь мне взаймы пластинки и получаешь поцелуй! – она коварно улыбается и вытягивает губы трубочкой.

– Этого слишком мало. – Я пытаюсь напустить на себя презрение.

– Много поцелуев…

Я мотаю головой и делаю кислую рожу.

– Горячих…

Я делаю вид, будто не слышу.

– Настоящий долгий поцелуй, который длится вечно, как…

– Стоп! Это то, что нужно! – говорю я. – Но их должно быть по-настоящему много. Дешево ты не отделаешься.

– Круто! говорит она с улыбкой, означающей:

«Я так и думала». А вслух произносит: – Я вас, мужчин, давно раскусила.

– Ты и половины о нас не знаешь, – хвастливо говорю я и позволяю ей начать расплачиваться со мной поцелуями. Наш поцелуй длится почти целый вечер.

До самого ее ухода и до того, как она прячет в большой пластиковый пакет десять синглов, завернутых в пачку комиксов, чтобы папаша ничего не заметил. Но папаша сидит в гостиной и пялится в телик, не видя того, что там показывают. Он мечтает о свежем бифштексе. В глазах у него плещется коричневый соус.

Потом он выходит на кухню и наливает себе еще одну чашку горячего бульона. Я слышу, как он, проходя мимо, бормочет:

– Лосось с молодой картошкой и укропом, тефтели с жареной картошкой, цыпленок в карри, – он посылает мне налитый кровью взгляд, плечи у него опущены.

Папаша похож одновременно на звонаря из «Собора Парижской Богоматери» и душителя из Бостона. Нет, больше всего он похож на собаку Баскервилей.

– Я думаю только о еде, – шепчет он мне, снова выходя к нам.

– Ужинать будете? – кричит в это время мама.

Папаша со страдальческим видом смотрит на меня.

– Нет, спасибо, я сыт, – отвечает он не слишком убедительно.

Мама проходит мимо и хлопает его по животу.

– Здесь много всякой вкуснятины, – говорит она и уходит на кухню.

– Гм, – хмыкает папаша и ложится. Я уверен, что он мечтает о длинной веренице блюд с рыбой, мясом, красными и зелеными овощами. Может быть, и о каше! Хотя кашу он терпеть не может. Но сейчас даже каша для него желанна.

Понедельник, 22 июля

– Послушай, братишка, мне надо кое о чем с тобой потолковать, – говорит Сёс после завтрака. Папаша уже давно смотался из дома. Мама закончила читать объявления о смерти и тоже ушла.

– О чем? – спрашиваю я и жду, чтобы Сёс заговорила первой. Через полчаса ко мне придет Франк. У меня для него приготовлен сюрприз.

– О деньгах за велосипед. Тебе не кажется, что ты мог бы отдать мне хоть половину? Думаю, ты не надеешься, что я буду ждать их все лето? – говорит она и одевается, чтобы идти на работу. Бриджи ей тютелька в тютельку. Плюс солнечные очки, похожие на маску для ныряния. Они прилипают к лицу с помощью резиновой прокладки.

– Нет, конечно… – я стараюсь что-нибудь придумать и спасаю положение, начав чистить зубы. Разговаривать со щеткой во рту невозможно. С моей стороны это ловкий ход. Ход настоящего шахматиста.

– Что ты сказал? – Сёс прислоняется к дверному косяку ванной и наблюдает, как тщательно я чищу коренные и передние зубы.

– Гргрлпллс, – отвечаю я с пеной на губах.

– Я могу подождать, – она не сдается и спокойно ждет.

Таких чистых зубов у меня давно уже не было. Но ничего подходящего мне в голову не приходит.

– Скоро ты их получишь, – говорю я, так ничего и не придумав.

– Как скоро?

– На той неделе. Я должен сначала немного подкопить.

– Но у тебя есть деньги? – Сёс подозрительно щурится.

– Конечно, но сама знаешь, как бывает, когда встречаешься с девушкой, – отвечаю я.

– Нет, я не знаю, как бывает, когда встречаешься с девушкой. Но я знаю, что такое срок платежа, – говорит она. – Сейчас ты не можешь отдать мне деньги. Откуда же они у тебя появятся на следующей неделе? На что ты их тратишь? До того как ты начал работать, у тебя с деньгами все было в порядке.

– Да-а… – у меня нет желания отчитываться перед ней. Особенно после того, как мое финансовое положение пошатнулось. Из сбережений у меня осталось всего полторы тысячи крон. И никаких шансов отдать долг Сёс.

– У тебя нет неприятностей на работе? – Сёс становится все более подозрительной.

– На работе у меня полный порядок, – отвечаю я таким тоном, что сразу ясно, что никакого порядка там нет.

– Может, я загляну к тебе туда сегодня, – равнодушно говорит Сёс.

Я вижу, что она внимательно следит за моим лицом. Поэтому, хотя я и умираю от страха, что Сёс появится у Кьелсена, я этого не показываю.

– Там меня застать трудно, – говорю я.

– Ничего, я подожду, – успокаивает она меня.

– …большое спасибо… – бормочу я про себя. А вслух говорю: – Лучше я сам загляну к тебе. Можем вместе поесть.

Сёс уходит, а я вытираю пот. Майка на спине совершенно мокрая. Но я смотрю на часы и понимаю, что нужно спешить. До прихода Шефа «Службы посыльных Кьелсена» осталось сорок пять минут. Я беру тюбик с кремом от загара с SPF-25 и мажу им лицо. Потом плечи и шею. Тем, кто никогда не пользовался этим кремом, могу сказать, что в нем напичкано столько защиты от загара, что человек становится белым как смерть. И выглядит больным. Конкретно больным. Я нахожу в грязном белье майку, пропахшую потом, снимаю брюки и разгуливаю в одних трусах. Приходит Франк.

– Ты заболел? – спрашивает он.

– Нет. То есть я должен выглядеть больным, – отвечаю я и откидываю одеяло в сторону, чтобы успеть скользнуть в кровать, когда раздастся звонок в дверь. Я ставлю на тумбочку стакан с водой и задергиваю занавески.

– Ничего не понимаю, – говорит Франк, когда мы располагаемся на кухне. – Ты сказал, что у тебя есть для меня сюрприз.

– Да, и сюрприз тоже, – я наливаю ему кофе и прячу его плащ в шкаф. – Ровно через двадцать минут ты станешь моим отцом.

– ЧТО? – кричит он, не веря своим ушам.

– Мне нужен актер, который сыграет роль моего отца, – говорю я как можно спокойнее. – Шеф из моей прошлой жизни напомнил о себе. Он должен забрать проездной, который мне выдали, и при этом увидеть, что я действительно болен.

– Ты окончательно спятил! – восклицает Франк. – Я не сумею изобразить твоего отца. Ведь он актер и всякое такое. А я ничего не знаю об актерах.

– Просто веди себе пооригинальнее. Ведь я болен подобромхидросисом, а это очень серьезно.

– ЧТО? – опять кричит он. И в эту минуту раздается звонок в дверь. Шеф пришел на десять минут раньше.

– Подобромхидросис, – шепчу я и прыгаю в кровать. Франк бежит за мной.

– Я не могу в этом участвовать, – шипит он.

– Ты должен! – шиплю я в ответ. – Разве ты не хотел снова почувствовать себя ребенком? Вот тебе возможность хоть ненадолго избавиться от своего старого усталого «я». Не будь таким занудой!

Франк в полной растерянности шлепает к двери и открывает Шефу, который уже собрался позвонить во второй раз. Я слышу, как они тихо и вежливо разговаривают в прихожей. О погоде, работе, жизни и тому подобном. Я откидываюсь на подушки и стараюсь выглядеть тяжело больным. Разговора больше не слышно, и я полагаю, что они сидят сейчас на кухне, Франк тянет грустную историю и отдает гостю проездной. Итак, с этим покончено.

– А вот и наш больной! – неожиданно говорит Франк и вводит Шефа в мою комнату. Я выдавливаю подобие улыбки, похоже, что Шеф потрясен увиденным.

– Какой он бледный! – говорит Шеф Франку, как будто я умираю и обращаться ко мне уже бесполезно.

– Поммоброммодрасе – это не шутки, – говорит папа Франк и горько улыбается. Потом он берет термометр. – Надо опять измерить температуру, сынок. Измерять следует каждый час. – Я открываю рот, чтобы он сунул в него термометр. Но он злорадно улыбается и говорит: – Нет, дружок, я уже объяснял тебе. Термометр надо поставить в другое место.

Я обалдеваю. И думаю: ну подожди, Франки, пока мы не останемся одни! Я придумаю месть, которой ты никогда не забудешь. Я неохотно протягиваю руку и беру термометр. Не думает же Франк, что я буду ставить его у них на глазах.

– Помочь тебе? – Франк злорадно улыбается. Он похож на волка.

– Я справлюсь, папаша, – отвечаю я, забираю термометр под одеяло и делаю вид, будто засовываю его в известное место.

– Засунь его подальше! – Франк не сдается. – Давай я посмотрю, хорошо ли ты его поставил. – Он откидывает одеяло, я в ярости тяну его на себя и на несколько минут выхожу из роли. Пока не соображаю, что Шеф, открыв от удивления рот, стоит у меня в комнате. Я запихиваю термометр в зад и вздрагиваю. Похоже, Франк, чтобы насолить мне, подержал его под холодной водой.

– Я должен идти, – говорит Шеф. – Так как называется его болезнь?

– Броммохеппадросе, – отвечает Франк, уже забывший название моей болезни.

– Броммо… как?

– Броммоподобрахидес, – с отчаянием отвечает Франк.

– Совершенно верно, – говорит смущенный Шеф и спешит удалиться. Тем временем я вытаскиваю термометр, который как будто примерз к моей коже.

– Молодчина! – кричу я Франку.

– Мы же решили, что я должен снова почувствовать себя ребенком, – с невинным видом говорит он. – Я и стал таким, каким был в детстве.

– Бедные твои родители! – все еще сердито говорю я.

– Они рано умерли, – объясняет Франк.

– Но ты мог хотя бы не охлаждать… – начинаю я.

– О Господи! Ты что, шуток не понимаешь? Не будь таким занудой! – смеется он.

Я смываю с себя крем и слышу, как кто-то открывает входную дверь.

Упппс! – думаю я. Что я скажу теперь?

– А ты кто такой, смею спросить? – голос Сёс тверд, как сталь и кремень, вместе взятые.

Я высовываю голову в дверь, а Франк оборачивается, протягивает лапу и здоровается с Сёс. И я становлюсь свидетелем волшебного мгновения. Потому что волшебные мгновения все-таки существуют. То же самое было, когда я явился в «Хауцц» с цветами для Клаудии. В такие мгновения время вдруг останавливается. Вот и теперь оно тоже остановилось. Осколки секунды замерли, и стрелки задрожали от напряжения, пытаясь проскользнуть мимо этого волшебного мгновения. Его магия заключалась в короткой вспышке, когда глаза Сёс встретились с глазами Франка.

Возможно, оно было таким коротким, что они сами его не заметили. Но я-то его засек. Адам, новый, продвинутый чувак, который старается стать взрослым быстрее, чем любая другая шестнадцатилетняя черепаха, засек это мгновение. Заметил этот блеск. Очень недолго звездный радужный дождь дрожит между двумя парами глаз, пока часам не удается снова завести время. Но тот, кто умеет читать, уже прочитал эту тайну.

Я быстро начинаю гнать, что делать на работе сегодня было почти нечего и потому половину компании отправили по домам, а по дороге я встретил Франка, с которым я, возможно, соберу музыкальную группу. Франк рядом со мной вдруг забеспокоился. Его огорчает, что я втягиваю его в новую ложь.

– Все ясно, – говорит Сёс. Она по очереди смотрит на нас. – И какую же музыку вы собираетесь…

– Тяжелый металл, – отвечает Франк. – Whitehot – «Раскаленный металл», – если ты знаешь, что это такое.

– Не знаю и знать не хочу, – отрезает Сёс и убегает на кухню.

Видимо, она вернулась домой, только чтобы проверить, где я. Она что-то заподозрила и хочет убедиться в своей правоте.

– Франк здорово катается на роликах, – я хочу, чтобы она забыла, о чем мы говорили до этого.

– Эй-эй, полегче! – предупреждает меня Франк.

– Ладно тебе, не скромничай! – я улыбаюсь ему так же злорадно, как он улыбался мне, когда заставил меня засунуть в зад холодный термометр.

– Это правда? – Сёс высовывается из кухни. И снова, Братья & Сестры, происходит то магическое мгновение, когда глаза двух людей встречаются и между ними пролетают триста признаний:

… Ты мне нравиться…

… Ты такая милая…

…У тебя красивые глаза…

…Смелости тебе не занимать…

…Мне нравятся твои губы…

…Какой у тебя красивый голос…

…Ты так трогательно убираешь волосы за уши…

Эти признания появляются и исчезают. И я это вижу. Но, по-моему, сами они этого не замечают.

– Хм, да, конечно. Это верно, – хмыкает Франк и краснеет. – Но я больше не катаюсь. Когда-то да, было дело. Но сейчас я заржавел. Шага не сделаю, чтобы не упасть.

Франк не хочет рисковать. И я утаскиваю его, пока Сёс не начала копать глубже.

Когда мы через полчаса стоим на крыше элеватора, Франк где-то витает. Мы вместе приветствуем Солнце, и несколько секунд я размышляю, не должен ли я столкнуть Франка вниз в благодарность за ледяной термометр, который он мне подсунул. Но в основном я думаю о Клаудии. Может быть, я встречу ее по дороге в «Хауцц»? Просто так. Я рассказываю Франку про нее. И он говорит:

– Не верь, будто она раскусила мужчин. Она еще слишком молода. Хотя девушки в ее возрасте бывают более зрелыми, чем мы, парни.

– Не начинай снова болтать о возрасте, – кисло говорю я. – Я серьезно собираюсь стать другим и не хочу слушать эти проповеди!

– Тебе нравится эта девушка, да? – Франк улыбается, но на этот раз в его улыбке нет злорадства. Он выглядит почти как папаша.

Я киваю ему, он кивает мне.

– Помни, ты сейчас гораздо старше, чем был, когда встречался с Каролиной, – напоминает он.

Я снова киваю, и он тоже. Мы замолкаем. Солнце струит на наши головы свои теплые лучи.

– Постарайся не потерять и эту девушку, – через несколько минут говорит Франк. – Помни, ты очень легко ей достался. Не позволяй ей думать, что ты такой покладистый простачок.

– То есть?

– Сам не знаю, – отвечает он. – Но чувствую, с девушками всегда так. Они считали, что я чересчур податливый. И в один прекрасный день, проснувшись, решали, что им со мной скучно. Потому что со мной все было очень просто. Наверное, поэтому они думали, что я и сам простоват. Нет, все это, конечно, чепуха. И относится только ко мне.

Мы снова замолкаем и греемся на солнце.

То есть именно тогда меня охватывает тревога. А вдруг все, что сказал Франк, относится и ко мне? Что, если Клаудия думает: этот Адам, конечно, добрый и милый мальчик. И заметьте, она думает обо мне как о мальчике. Не как о почти взрослом парне. Но как о мальчике. А мальчик – это сосунок в коротких штанишках, он громко и фальшиво ржет над идиотскими шутками, которые смешат только четырнадцатилетних, и через трубочку стреляет горошинами в прохожих. Это мальчик. Я же, напротив, привык думать о себе как о взрослом человеке.

Я пытаюсь вспомнить, что я думаю о себе, но что-то ничего не припоминаю. В своем влажном мозгу я вижу только черепаху. Морщинистую, медлительную черепаху, которая открывает рот, и громкий фальшивый голос кричит: «Глупый мальчишка! Дурак!»

Мне надо спланировать следующую встречу с Клаудией. Легко она от меня не отделается. Мужчина должен все планировать, чтобы добиться успеха.

У папаши свои тайные планы. К обеду он домой не приходит. Он оставляет сообщение на автоответчике, что вернется поздно. Поэтому мы обедаем втроем: мама, Сёс и я. Обед проходит почти мирно. Если не считать странных взглядов, которыми меня иногда награждает Сёс.

После обеда она тянет меня за рукав:

– Послушай, Адам…

– Что? – я готов наплести что угодно.

– Он немного странный, этот твой Франк, правда?

– Странный? – я удивленно мотаю головой.

– Перед вашим уходом он подошел ко мне и спросил, знаю ли я, что Глория означает «Слава». Но что в моем случае это означает что-то другое. И что я должна считать его слова комплиментом. Хотя он вообще-то не умеет говорить комплименты. Как думаешь, это действительно комплимент?

– Врать он не умеет, это точно – отвечаю я. – Если он так сказал, значит, он так думает. Прими это как комплимент, Сёс.

Звонит телефон.

– Меня ни для кого нет дома, – предупреждаю я Сёс.

– Кроме Клаудии? – поддразнивает она меня.

– Нет, для нее в первую очередь. Я ушел. И никто не знает, когда я вернусь.

– Понимаю, – говорит Сёс, хотя на самом деле она ничего не понимает. Я слышу, что звонит Клаудия. Сёс говорит, что никто не знает, куда я пошел, и все в таком духе. Никто не знает, когда я вернусь. Никто вообще ничего не знает. Она записывает то, что Клаудия просит мне передать…

– Ты должен ей позвонить, – она кладет трубку и протягивает мне записку. Я мну ее и выбрасываю в корзину.

– Уже проблемы? Ведь вы знакомы всего ничего…

Несколько дней…

– Никаких проблем. Просто у меня есть план.

– Стать взрослым? – грустно спрашивает она.

– Вот именно! – таинственно отвечаю я.

Потому что именно в этом и заключается мой план. Он состоит в том, чтобы не быть простаком. Я должен быть немного непредсказуемым. Не тем, кем можно вертеть как угодно. Не знаю, важно ли это и правильно ли. Но что-то в словах Франка насторожило меня. Я не хочу попасться в ту же ловушку. Не хочу стать таким, как Франк. Хочу выиграть эту игру или как там это еще назвать. Главное – понять правила.

В тот вечер Клаудия звонила три раза. Я заставил Сёс быть моим фильтром. И каждый раз она все больше раздражалась оттого, что ей приходится врать по моей просьбе.

– Если она позвонит еще несколько раз, я больше не буду подходить к телефону. Разговаривай с ней сам, – ворчит Сёс.

Но мне повезло, и Клаудия больше не звонит. Я сижу в своей комнате, и сердце у меня ноет от желания поговорить с ней. Только она… Однако мужчина должен придерживаться своего плана. Колумб тоже не изменил курса из-за того, что кому-то из его команды пришла в голову дурацкая мысль, будто плыть нужно в другом направлении. У Колумба был план, и он ему следовал.

Папаша заявляется домой очень поздно. Почти в половине одиннадцатого. Он смотрит на меня, и я подмигиваю ему. Он еле заметно кивает, и в глазах у него появляется дымящийся антрекот. От папаши несет бульоном и апельсиновым соком, и он говорит маме, что обедал в городе. Но его живот тут же начинает протестовать против этого вранья. В животе у него бурчит и булькает. Его живот кричит:

ЛОЖЬ & ВРАНЬЕ & ОБМАН

так громко, что мама должна понять. Думаю, Сёс все сообразила и подозрительно наблюдает за папашей.

Он идет на кухню и проделывает то, чего мы раньше за ним не замечали. Он набирает из-под крана большой стакан воды и начинает пить. Потом поднимает глаза на нас троих.

– НЕУЖЕЛИ ЧЕЛОВЕКУ НЕЛЬЗЯ ДОМА СПОКОЙНО ВЫПИТЬ СТАКАН ВОДЫ? – кричит он и с такой силой трахает стаканом об стол, что в стакане появляется трещина.

– Ты хочешь нам что-то сказать? – спрашивает мама, подплывает к его плечу и гладит его лоб.

– Нет. Это все проклятый Ибсен и его «Пер Гюнт».

Сегодня… – начинает папаша.

И тут мы трое вдруг начинаем спешить. Никто из нас больше не хочет ничего слышать о Пере Гюнте.

– Мне надо проверить несколько счетов, – говорит мама. – Отвали от меня!

– А мне надо просмотреть каталоги, – бросает Сёс и скрывается у себя в комнате.

Папаша подмигивает мне.

– Это всегда действует безотказно, – шепчет он.

– Дело того стоит, – отвечаю я.

– Заткнись, – злобно шепчет он, и его живот бурчит, проклиная меня. Папаша удаляется в спальню. А я, я думаю о Клаудии. И засыпаю с ней перед глазами. И во сне звоню ей не меньше двадцати раз.

Вторник, 23 июля

Когда я утром прихожу на элеватор, то обнаруживаю, что здесь до меня уже побывала Клаудия. Не спрашивайте, как я догадался об этом. Думаю, по запаху. Еще на лестнице по пути наверх я чувствую свежий запах, который может принадлежать только ей. Сначала я не соображаю, что это значит. Просто вдруг вспоминаю Клаудию. Мой нос еще не поболтал с мозгом и не сообщил ему, что именно этот аромат ему напоминает. В мозгу вспыхивают сотни образов Клаудии, а я бегу через две ступеньки, как будто это может приблизить меня к ней.

Клаудия в профиль. Длинный, прямой, красивый нос.

Клаудия – вид сверху. Светлый ежик волос, очень мягких на самом деле.

Клаудия – вид сзади. Неповторимое покачивание бедер.

Клаудия – вид спереди, когда она подходит ко мне. Голубые глаза, сияя, смотрят на меня.

Вот так работает мой мозг. И только поднявшись на крышу, я понимаю, почему у меня перед глазами проплыли все эти картины. Клаудия была здесь. Здесь пахнет Маленькой Бурей. Здесь, наверху, где ветер постоянно прогуливается вокруг здания. Никогда не переставая. Даже в самую страшную жару.

– Солнце крутой бог! – приветствую я Солнце. – Yes, sir! – отвечает оно и машет мне в ответ. – Ты что-нибудь надумал?

– Yes, sir! – говорю я. – Надеюсь, ты мне поможешь.

– Планы всегда интересны, – говорит Солнце и рассыпает по небу раскаленный уголь. – Там видно будет. У меня сегодня дел невпроворот.

– Хорошо, только не забудь про меня. Помни, я не простой парень.

– Yes, sir, – говорит оно и прикладывает палец к фуражке.

– Сёс говорит, что ты непростой парень, – сообщаю я Франку через двадцать минут. Мы сидим у него на кухне и смотрим на маленькую черепаху Адама. Адам завтракает.

– Непростой? – Франк вопросительно поднимает брови.

– Да, она имеет в виду потрясный. Уверен, что так. Или примерно так, – отрубаю я. – Она не горазда на комплименты.

Франк обдумывает мои слова. По утрам он не очень сообразителен. А кто, скажите, с утра бывает в форме? Лично я – жаворонок, ранняя пташка. Правда, это означает только, что я рано просыпаюсь. Но врубаюсь не сразу, если вы, Братья & Сестры, понимаете, что я имею в виду.