Текст книги "Солнце — крутой бог"

Автор книги: Юн Эво

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Франк кормит маленького Адама, который вертит головкой и делает два шажка к соблазнительному зеленому листику салата.

– Классная у тебя сестра, – говорит Франк наконец.

– Я видел, как между вами прошла искра, – улыбаюсь я.

– Искра? – удивляется он. – Никакой искры не было.

– Не валяй дурака!

– Не понимаю, о чем ты? – он встает и наливает еще кофе. На мою улыбку он не отвечает. Напротив, выглядит мрачным. Но не кислым. Я спрашиваю, кончился ли уже его тайм-аут. И он отвечает, да, конечно, ему кажется, что он уже снова готов к жизни.

– Какие у тебя планы? – мне любопытно, и я не в силах сдержать любопытство.

– Никаких планов у меня пока нет. Зачем они мне?

– Все должны жить по плану. Разве не так?

Франк это решительно отрицает. Вообще-то я хотел сказать, что взрослые уж слишком туго соображают, когда дело касается их жизни. Даже я, еще новичок, и то понимаю, что необходимо иметь план. Как будто я уже стал планировать жизнь Франка.

С папашиной жизнью, наоборот, все ясно. Мы с ним встречаемся в половине одиннадцатого перед Рентгеновским институтом, где он должен пройти «маленькое обследование». Папаша бледен, будто тоже намазался кремом от загара. Он заметно похудел за эти дни. Я, злой отпрыск, не могу удержаться:

– Как завтрак? – спрашиваю я и уклоняюсь от его неискреннего замаха. Но уж так принято вести себя в нашей семье.

– УМРИ! – он показывает на меня. – Можешь больше не возвращаться домой. Я сдам твою комнату!

– Хочешь, чтобы я все рассказал маме? – это помогает держать его в узде.

Папаша белеет, хотя и до того был далеко не румяным. Мы молча поднимаемся на четвертый этаж. Это кошмар, Братья & Сестры. Кошмар и ужас. Я раскаиваюсь в том, что дразнил папашу. Раскаиваюсь во всех глупостях, что говорил ему или делал за всю мою жизнь. Потому что там, в приемной, время тоже остановилось. Но не из-за того, что вот-вот произойдет что-то интересное. Здесь и речи нет ни о каких волшебных мгновениях. Папаша отдает свои документы, и нас посылают в новую приемную. Но и там нисколько не лучше. Видно только, что предпринимались попытки сделать это помещение уютным и приятным для тех, кто вынужден в нем ждать. Но именно эти идиотские попытки и создали в нем невыносимо грустную атмосферу.

Я гляжу на папашу и замечаю, что у него дрожат пальцы. Мне кажется, что он не только похудел, но и сильно постарел за эти дни. С того дня, как он начал ходить к врачу со своими непонятными болями в боку, он поседел, и тело его как будто на один размер сжалось. Я вижу, что это совсем не тот папаша, которого я знал всю жизнь. Он изменился так быстро, что я не успел заметить, когда это произошло. Папаша прожил несколько лет за то время, что я прожил всего несколько дней.

Здесь пахнет болезнями, и все напоминает о том, что нас ждет

СМЕРТЬ.

Ну вот, слово сказано. Зловещее слово из шести букв, которому под стать только такое грустное слово, как

РАК.

И там, в этой приемной, оно обрушивается на меня всей своей неимоверной тяжестью. Я нахожусь на линии, которая идет одновременно в трех направлениях. Я балансирую между любовью, смертью и желанием стать взрослым. Именно в эту минуту я не думаю о том, что хочу доказать каролинам всего мира, какой я классный парень. Именно сейчас я думаю только о том, что барахтаюсь между тремя слишком сильными чувствами. Это нелегко. Мне чудится, будто я тону или прыгаю с льдины на льдину, убегая от кого-то. Или, может, я борюсь, стараться ухватиться за спасительную соломинку, чтобы не исчезнуть в пропасти, дна которой я даже не вижу.

Передо мной сидит женщина в платочке, а мужчина, похоже, сын, держит ее за руку. Бледная, как мел, женщина с двумя детьми пытается читать журнал «Йеммет». Одинокий мужчина, ровесник Франка, сидит в углу поодаль от всех. У него такой вид, будто он ждет, что вот-вот за ним придут и куда-то увезут на каталке.

Я в отчаянии пробую вспомнить какой-нибудь фактик о человеческом теле, просто чтобы переключить мозги на другую скорость. Например: в конце XIX века в Египте сотни мумий использовали как горючее для паровозов. Потому что уголь и дрова были очень дороги, а мумий было навалом. Человек каждый час в день теряет шестьсот тысяч клеток кожи. Чуть больше килограмма в год. Если ты доживешь до семидесяти лет, то потеряешь столько кожи, что ее могло бы хватить на целого человека. От недостатка сна умирают раньше, чем от недостатка пищи. Десяти суток без сна достаточно, чтобы человек умер, тогда как без пищи он может прожить несколько недель. Пепел кремированного человека весит примерно пять килограммов.

Братья & Сестры, те, кто читает эту книгу, вы сами видите, что все мои даже самые невинные фактики касаются смерти. Я откидываюсь на стуле, закрываю глаза и прошу свой мозг вообще перестать думать. Но мне это плохо удается.

Через сорок минут папаша выходит в приемную. Он криво улыбается и говорит:

– Ну, вот и все.

Мы сидим еще минут пять, пока он приходит в себя, а потом топаем к лифту и спокойно приземляемся на первом этаже. Я почти несу его в НАФ и по его просьбе беру кофе и бутерброды. Но когда все позади, ему уже не хочется есть.

– Что они тебе сделали? – спрашиваю я и уже не улыбаюсь.

– Зачем тебе знать? – сухо отвечает он и крошит бутерброд на кусочки. Один за другим он кладет их в рот, и так ему удается съесть полбутерброда. Кофе он тоже не хочет. Просто сидит – тяжелый, неподвижный, полумертвый.

Человек не станет взрослым, пока не поймет, что в один прекрасный день его ждет смерть, – говорит он, вертя на блюдце чашку с кофе. Чашка противно скрипит о блюдце. Как мел по доске.

О'кей, думаю я, Братья & Сестры. Тогда я еще очень не скоро стану взрослым. Я могу сотни раз сказать себе, что умру, но все равно я в это не верю. А кто верит-то?

Пусть поднимет руку тот, кто верит, что он, или она, когда-нибудь откинет копыта?

Перестанет выписывать газеты?

Отправится дрыхнуть?

Ляжет на гриль и превратится в пять килограммов пепла?

Я в это не верю. Понять смерть невозможно. Наверное, потому я и не верю. Как представить себе, что мир будет жить, когда ты сам обратишься в пепел? Кто способен это понять?

Когда я думаю о смерти, я представляю себе что-то серое, лохматое, что является среди ночи. В темноте, когда ты не видишь даже собственных пальцев. Что-то невидимое и не имеющее формы, лица, запаха или температуры. Может, она такая? И на Земле нет ничего, похожего на нее.

– Ладно, в любом случае, с обследованием ты уже покончил, – говорю я папаше, чтобы утешить его, сидящего перед остывшим кофе и раскрошенным бутербродом.

– Покончил? – раздраженно переспрашивает он. – Ничего я не покончил. Самое ужасное только начинается. Почему, ты думаешь, я сижу здесь и не могу есть?

Я превращаюсь в вопросительный знак, и он продолжает:

– Ад начнется только теперь, когда я целую неделю буду ждать результатов этого обследования!

Остаток дня я думаю только о Клаудии. Мне нужно вытеснить чем-нибудь картины приемной и вид папаши. Надо избавиться от всего, от чего несет смертью. И поэтому я думаю о Клаудии. И неожиданно день начинает пахнуть ею. Чистый прекрасный запах. Запах лета, солнца, лимона и чего-то еще, что и есть сама Клаудия. И что вызывает в моей голове ее образ. Сам не знаю, почему я не взял трубку, когда она звонила мне по телефону. Или что удерживает меня вдали от нее.

Совершенно безотчетно я иду в «Хауцц», и там мне говорят, что Клаудия сегодня выходная. Вот так всегда. Только ты что-то надумаешь, оказывается, что выполнить это невозможно.

– Всего тебе доброго, – сказали бы Солнце или судьба.

И пока я думаю о Солнце, судьбе и элеваторе, я вдруг чувствую, что моя жизнь сбилась с курса. Не сильно, но достаточно, чтобы все застопорилось. Ведь еще совсем недавно я составил список того, что необходимо сделать, чтобы стать взрослым. Я должен был следовать списку пункт за пунктом. И что из этого получилось? Все кончилось ничем. Единственное, что осталось неизменным: я каждое утро поднимаюсь на элеватор и здороваюсь с Солнцем.

В этот вторник какие-то очень важные мысли крутятся у меня в голове. Но я никак не могу разложить их по полочкам. Вместе с тем у меня созрел план относительно Франка. Только бы мне не забыть его. Этот план.

Или правильнее сказать: ПЛАН!

Потому что он важный.

Вопрос лишь в том, смогу ли я его осуществить.

Среда, 24 июля

Генерал – это чувак, у которого всегда есть наготове ПЛАН. Сколько-то там подчиненных и местность, на которой они располагаются. Его дело – вышибать дерьмо из врага, который прячется в буше. Забыта Клаудия. Забыт мой проект стать взрослым за несколько недель. У меня есть ПЛАН. Адам – генерал, который с первой же минуты, как проснулся, имеет в голове четкий ПЛАН.

– Сегодня я приглашаю тебя на ланч, – говорю я Сёс, пока она еще не убежала на работу.

И мы договариваемся встретиться в «Багель & Джюс» ровно в двенадцать. Когда она умчалась, генерал Адам довольно потирает руки. Первая часть плана выполнена. Перед уходом я делаю важный звонок. Генерал Адам говорит, говорит, и наконец вырисовывается вторая часть ПЛАНА. Настоящая битва при Ватерлоо. Пахнет порохом, пушками и, возможно, кровью. Но едва ли при исполнении моего плана прольется хоть капля крови. Напротив. Эта битва будет выиграна без единой жертвы. В данном случае я – генерал Любви. Я иду в город и составляю ПЛАН ЛЮБВИ.

– Ты думаешь только о любви и занят только ею, – упрекает меня Солнце, когда я прихожу на место. – Разве ты не собирался совершить этакий гигантский прыжок? Подумай о всех каролинах, вместе взятых. Разве ты не собирался доказать им, что ты классный парень?

– Да. Но иногда планы меняются, – отвечаю я. – Я стал генералом любви. Во всяком случае, на несколько дней. Позже я еще вернусь к своему проекту. А сейчас…

– О'кей, о'кей, – угрюмо отвечает Солнце. – Я больше ничего не желаю слушать о твоем плане. Прости, но мы с тобой обычно называем его ПЛАНОМ.

– Правильно, – отвечаю я. – А сегодня я называю его просто планом.

Солнце не отвечает. Оно обижено. Оно потеряло контроль. Теперь уже не оно всем заправляет. Не так-то легко распоряжаться генералом Любви. Я растягиваюсь на крыше элеватора и снимаю с себя майку. Потом снимаю штаны, чтобы загар был ровным. День как раз подходящий. А генералу надлежит выглядеть здоровым и загорелым. Особенно генералу Любви. Солнце щедро одаривает меня теплом, а я загоняю ПЛАН в ту часть мозга, которая не спит и позволяет думать.

Если я сделаю так или так…

Если я скажу то или то…

Если я использую эти слова…

На лицо мне падает тень. Что это, чайка? Нет. Самолет, летящий над городом? Нет. Может быть, это Франк? Я вспоминаю тот раз – кажется, что я сто лет назад думал о нем только как о Чуваке в Плаще, и даже его боялся.

Но нет. Воздух рассекает чей-то тонкий силуэт.

– Если ты перестанешь мучить меня по ночам, я перестану мучить тебя здесь, на крыше!

Генералу необходимо время, чтобы собраться с мыслями. Я опираюсь на локти и пялюсь снизу вверх на Клаудию, которая смотрит на меня недобрым взглядом.

– Почему ты не отвечаешь на мои звонки? Что, собственно, с тобой происходит?

– Ничего не происходит, – отвечаю я и протягиваю к ней руки. Опытный генерал Любви готов справиться с любой трудностью. Хотя, признаюсь, у меня такое чувство, будто меня вытащили из постели. Впрочем, союзнику Солнца никто не страшен. Тем более Старикашка-Солнце полно всяких выдумок, главная цель которых – удивить меня. Я гляжу через плечо Клаудии и вижу, как оно весело мне подмигивает. Это-то и противно, его рожа говорит мне: «Получил, что заслужил?» И я начинаю оправдываться.

– Понимаешь, я вдруг сразу всем понадобился. И Рейдару, и Франку, и всем. А вообще, все в порядке, – и я снова протягиваю к ней руку. Но она не берет ее. Клаудия вся в шипах, и коготки у нее что надо. Она неохотно ложится рядом со мной. И снимает с себя шорты и топик, чтобы тоже позагорать.

– Что значит, что я мучаю тебя по ночам? – спрашиваю я.

– Не бери в голову.

– Я тебе снюсь? Правда?

– Тебя это не касается, клоун! – говорит она, но на этот раз не может удержаться от улыбки. И ее глаза, которые стали темно-синими, почти черными, снова светлеют, она прижимается губами к моим губам, и мы парим уже в собственном небе.

В минуту слабости генералу Любви Адаму удается сбросить с себя форму. Несколько секунд он раздумывает, не послать ли войска домой и не зачехлить ли танки и пушки.

– Я… люблю тебя, – говорит она, и я тоже ее люблю.

Я ужасно ее люблю. Но я боюсь произнести это вслух.

Я отвечаю ей урчанием, которым пользуются мужчины, когда не хотят отвечать. Когда они согласны, но не хотят в этом признаться. На форме генерала нет ни складочки.

Но, думаю, Клаудия, все понимает. Ее глаза становятся голубыми и все-таки смотрят на меня. Она видит меня сквозь униформу и медали, и карты, и огнестрельное оружие, возвышающееся надо всем.

И мне опять хочется произнести эти слова. Но мои губы снова склеены суперцементом, и от этого я урчу еще громче.

И Клаудия понимает.

И Клаудия улыбается.

И теперь она улыбается не так, как улыбалась Каролина, когда думала, что победила меня.

Улыбка Клаудии греет не меньше, чем Солнце.

И я еще раз прижимаюсь губами к ее теплым, мягким и прекрасным губам. И она отвечает мне. Тепло, мягко, эротично. Мы лежим на самом пекле и обмениваемся теплом друг с другом. Теперь наверху три солнца. И когда Солнце, смущенное нашим видом, прячется за облако, нам хватает тепла и без него.

Без четверти двенадцать. За эти два часа с нами что-то происходит. Это магическое время. Я уже говорил, Братья & Сестры, что существуют волшебные мгновения.

Осло.

Норвегия.

Европа.

Мир.

Млечный путь.

Космос.

Действительность.

И эти волшебные мгновения сейчас здесь, со мной и с Клаудией. Их так же трудно понять, как и то, что когда-нибудь ты умрешь. И, может, только генерал Любви и Маленькая Буря способны пережить подобные мгновения. Во всяком случае, они ощущаются как редкие, действительно великие мгновения жизни.

Что-то в этом роде я хотел сказать вслух.

Чего-то, чего я еще никогда не говорил.

Никому.

Ни родным, ни друзьям, ни даже самому себе.

Но я люблю.

Позвольте мне сказать это еще раз.

Это мучительно.

Стыдно.

Как будто ты, мужчина, плачешь у всех на глазах.

Генералу Любви, может быть, легче.

И все-таки я говорю.

Я люблю тебя, Клаудия.

И помимо своей воли неожиданно произношу эти слова вслух.

Они вылетают из меня, и я испуганно закрываю рот обеими руками. Если бы Солнце не позаботилось, чтобы я уже изрядно загорел, Клаудия увидела бы, что я стал красным как рак.

И она отвечает мне – я почти не поверил, но эти слова вырвались из нее так же, как из меня, – просто мозг произносит то, что думает, без всякого фильтра и всякой проверки.

Клаудия отвечает:

– Я тоже тебя люблю.

И если бы ее кожа не успела загореть, я бы непременно заметил, что она покраснела. Клаудия прижимается лицом к моей шее и плечу, и мы парим. Одинаково красные. Одинаково счастливые. И одинаково переполненные тем магическим часом, который тянется, тянется и, очевидно, оставит свой след уже на всем дне.

Я забываю все, что мне предстояло сделать, я только обмениваюсь теплом с Клаудией. Которую я, безусловно, люблю.

– Солнце – крутой бог, – шепчем мы друг другу, словно это вечерняя молитва или что-нибудь в этом роде.

До тех пор, пока не начинают звонить мои часы-будильник. Наверное, я неправильно их поставил. Потому что до двенадцати еще несколько минут. Я начинаю жутко спешить. Вскакиваю, хватаю одежду, и если бы можно было одеваться на бегу, я бы непременно так и сделал. В дикой спешке я объясняю Клаудии свой ПЛАН.

– Ты реально спятил, – говорит она и не хочет меня отпускать. И я тоже не хочу ее отпускать. Но ПЛАН есть план. Она хочет идти со мной, хотя через двадцать минут ей надо быть на работе.

И Солнце и Клаудия машут мне на прощание, пока я мчусь вниз по лестнице и прыгаю на велосипед. Генерал Любви опаздывает на битву!

– Эй, Сёс! – опоздав на двадцать минут, я пыхчу, как рыба, выброшенная на берег. Сёс сидит у окна в глубине зала. Она уже почти сжевала свой багель и теперь пьет кофе. Рядом на столе лежит мобильник.

– Я уже думала, ты не придешь. Много работы?

– Ужасно! – отвечаю я и поглядываю на велосипед, чтобы убедиться, что на него никто не зарится.

– Как я понимаю, ты гонял по всему городу? – спрашивает она.

Я только киваю и иду к прилавку, чтобы сделать заказ. Франк, должно быть, еще не пришел. И это отлично.

– Между прочим, братик, сюда заходил твой музыкальный друг Франк, – говорит Сёс.

– Черт! – произношу я громко и отчетливо, но про себя. Ошибка в расчете? Для генерала Любви это недопустимо. – А куда же он делся? – спрашиваю я и кручу головой во все стороны.

– Он только кивнул и ушел. Похоже, он кого-то искал. Он ведь… – Сёс не закончила предложения, и я вопросительно поднимаю брови. Но неожиданно звонит ее мобильник, это, наверное, из магазина. Придирчивый покупатель. Не могут найти нужный товар. Сёс пытается объяснить, но ее не понимают. Она раздражается и наконец говорит, что придет через десять минут. Завернув недоеденный багель в бумагу, она допивает кофе.

– Забыла спросить у тебя одну вещь, братец, – говорит она перед тем как уйти. – Если ты сегодня был так занят на работе, то почему твой шеф говорит, что ты уволился с работы из-за болезни?

Так же, как есть магические мгновения, есть и трагические. И это одно из них. Они похожи на магические. Но только тем, что и в них время растягивается, как жвачка. Через несколько секунд после того, как Сёс задала мне самый подлый вопрос, какой я только мог себе представить, она смоталась из кафе. Но за эти секунды бедный Адам понял, что еще не изжил в себе черепаху.

Никакой он еще не взрослый.

Он маленький сопляк, которого легко поймали на месте преступления.

Запустил обе руки в кассу.

А голову – в ведерко с мороженым.

– Солнце – вонючий бог, – шепчу я самому себе и не могу выдавить из себя ни одного разумного ответа. И Сёс это видит.

– Кажется, нам с тобой вечером придется поговорить по душам.

Я мотаю головой, потому что вообще не собирался говорить об этом ни с кем из моего семейства.

– У тебя нет выбора, – говорит она и поправляет темные очки. – Кроме того, у меня есть подозрение, что ты со своим Франком проворачиваешь делишки, которые мне определенно не понравились бы. Ты реально шизанутый.

Я сижу, упершись подбородком в нижнюю пуговицу. Адам-Дусте-Кладам-Идиот-Радам разинул рот так широко, что в нем могла мы свить гнездо целая стая грифов. Что они и сделали. Грифы чуют падаль издалека и слетаются на запах моего трупа.

Пока я сижу в «Багель & Джюс», Братья & Сестры, два грифа забираются мне в рот и один на голову. Они крутят блестящими черепами с горбатыми носами, смотрят горящими глазами и нюхают меня. Они ждут, что в любую минуту я упаду замертво, и тогда они смогут приступить к трапезе.

Я выхожу из кафе и тащусь в центр. Я еще не знаю, куда и зачем. Но неожиданно оказываюсь перед дверью Франка и звоню.

– Совсем спятил? – спрашивает он и впускает меня в квартиру. Он сидит на балконе под большим зонтом и пьет «Севен ап».

– Бломпфф, – отвечаю я, потому что говорить по-человечески, имея в глотке двух грифов, реально невозможно.

Маленький Адам ползает по полу балкона. Но почему-то медленнее, чем обычно. Может быть, пол кажется ему слишком большим и страшным по сравнению с надежным маленьким ящиком, к которому он привык. Конечно, он думает, что на полу действуют другие правила, которые он хотел бы узнать до того, как пустится в большое путешествие.

Мне тоже хотелось бы немного выждать, прежде чем я начну эту игру и путешествие через океан. От Колумба Адама остались только весла. И годятся они лишь на то, чтобы, вцепившись в них, не пойти ко дну. Что сделает Сёс, узнав обо мне все? Я даже думать об этом не смею. А что с деньгами, которые я ей должен?

– Можешь дать мне взаймы шесть тысяч триста крон? – спрашиваю я Франка. Но поскольку у меня в глотке застряли две большие птицы, у меня получается только:

– Мже датьне шестьтсяч крнр?

– Что? – спрашивает он и наклоняется, чтобы лучше слышать.

Я выплевываю птиц, их перья и объясняю, что придумала Сёс.

– Это серьезные проблемы, – спокойно говорит он.

КАК БУДТО Я САМ ЭТОГО НЕ ПОНИМАЮ!

И дураку ясно, что у меня серьезные проблемы!

Не ясно только, как их решить.

Но я не хочу просить у него совета. Одно я постиг точно: я такой же сообразительный (или неповоротливый, об этом тоже следует помнить!), как он и все остальные взрослые, когда надо найти хороший выход или решение проблемы, когда почва горит под ногами, как у меня сейчас.

– А твои сбережения? – вдруг говорит он и меняет тему разговора. Глаза у него блестят и становятся почти черными. – Со своей жизнью я справляюсь сам. Мне ясно, что ты задумал… и, в известной мере, я ценю это, но…

Грифы снова располагаются у меня на языке, и я не могу выговорить ни слова. Я предоставляю слово Франку. Если он позволил мне вмешаться в свою жизнь, то мог бы вмешаться и в мою. И нам обоим было бы от этого только лучше. Не подумайте, будто я жалуюсь, тем более на Клаудию. Но теперь, похоже, запал горит с обоих концов. Сёс следует остановить.

А Франк все болтает и болтает.

– Да, Глория, конечно, хорошенькая, но ведь я говорил… – и т. п. И т. д. Я поворачиваюсь и ухожу вместе со своими грифами.

Из дома я звоню Клаудии, но на работе она не может долго говорить по телефону. А что касается Сёс, у меня один выход – держаться от нее подальше. Поэтому я звоню Рейдару, и мы после обеда идем прошвырнуться. Болтаем о том о сем. Но о Клаудии я ему все-таки не рассказываю. Вернувшись домой, я узнаю, что она мне звонила, и я звоню ей, хотя уже почти двенадцать. Она уже спит, но просыпается, потому что это я. И мы с ней шепчемся до половины первого. Во время разговора я обнаруживаю на письменном столе записку, написанную жестким почерком с наклоном. Сёс! «Кроны, братец! Где мои деньги?»

В ту ночь я спал плохо. По-моему, я вообще не спал. Как генерал, который решает новые задачи. Я должен стать денежным генералом. И в начале меня ждут трудности.

Четверг, 25 июля

Я где-то читал, что если тебя переедут тринадцать паровых дорожных катков – это к несчастью. Но именно так я себя чувствую после той ночи. Будь это какая-нибудь клевая книга о молодежи или крутой боевичок со Шварценеггером или Брюсом Уиллисом, герой мигом уладил бы все неприятности. Но это всего лишь моя жизнь, и я легко могу составить список проблем, стоящих передо мной:

1. Мой проект стать взрослым несколько занесло.

2. Сёс знает, что я бросил работу.

3. ПЛАН до сих пор ни с места.

4. Папаша обнаружит, что его синглов нет на месте, – это только вопрос времени.

5. Я должен Сёс шесть тысяч триста крон.

Неважное начало для четверга. Неважное начало для любого дня. Солнце со мной согласно:

– Я думал, мы договорились, что ты мне поможешь, – с горечью говорю я.

– Мне подчиняется далеко не все, – оправдывается оно.

– И ты только теперь в этом признаешься!

Я раздеваюсь – пусть хотя бы загар будет у меня на уровне. Сегодня я раздеваюсь догола.

– Ладно, ладно, жизнь многообразна, – философски замечает Солнце и раскидывает лучи, словно это все объясняет.

Я не пролежал и получаса, как на крышу является Клаудия. Она пыхтит, словно у нее астма, и кладет передо мной мои (то есть папашины) синглы. Я вспоминаю, что я совершенно голый, хватаю конверт с пластинкой и пытаюсь прикрыться.

– Расслабься, – говорит она и тоже раздевается догола.

И все-таки я не могу отложить конверт. Мне кажется глупым, что я прикрылся конвертом «Бетонной истерии». В конце концов я со вздохом откидываюсь на спину, и она ложится мне на руку.

Мы шепчем друг другу слова, которые шепчут только влюбленные. И которых вы, Братья & Сестры, здесь от меня не услышите. Ведь есть же что-то, что называется личной жизнью. Хотя я и рассказал вам гораздо больше, чем кому бы то ни было.

Синглы, во всяком случае, вернулись домой, и я с наслаждением получаю причитающиеся мне за них поцелуи. Это означает, что о пункте 4 можно уже забыть. Но это не главное. Я накрываю синглы рубашкой, чтобы от жары они не пошли пузырями.

Все хорошо, но меня донимают приставания Клаудии. Начинается с того, что она хочет, чтобы я говорил ей, как я ее люблю и всякое такое. Без этого она просто не может жить.

– Не приставай, – говорю я в конце концов. Это звучит так, как будто Каролина разговаривает с волчонком Адамом. Нетерпеливым волчонком, который не может не приставать.

– Если мы будем повторять это слишком часто, мы исчерпаем свой лимит, – говорю я, и она скисает.

Но через пять минут все забыто. Во всяком случае, с ее стороны. А вот я лежу и размышляю. Может, просто это я так сверхчувствителен? Но мне все равно не избавиться от чувства, что она слишком пристает и навязывается и что меня это все больше и больше раздражает.

– Как думаешь, у нас с тобой много общего? – вдруг спрашиваю я.

– Общего?.. Ну-у… думаю, да, – вяло отвечает она и разговор застопоривается. Мы пробуем загладить не ловкость длинным поцелуем, и я уже жалею, что заговорил об этом. Но одновременно мне хотелось бы сказать побольше о своем раздражении. Вместо этого я произношу дежурное извинение – мне необходимо по делу встретиться с Франком. Я все объясняю своим ПЛАНОМ, и, похоже, она мне верит.

Когда я встаю, я вижу на бетоне наши отпечатки. Две ляжки лежат рядом с одной ногой. Это похоже на изящно проведенные полосы. На китайский рисунок. Влага мгновенно испаряется на солнце, и наш отпечаток пропадает. Я смотрю на тело Клаудии – оно очень красивое, как я и предполагал. Но я не хочу думать об этом и одеваюсь.

Потом я вскакиваю на велосипед и уезжаю. Все-таки заглядываю к Франку, хотя и не собирался. Он стоит во дворе и возится со своим велосипедом.

– Ты тоже купил себе велик?

Я тут же отмечаю, что велик новый и что это особая и очень дорогая модель. Но у Франка есть на это деньги. Его велик стоит, очевидно, дороже, чем мой.

– Новехонький, – гордо говорит Франк. – Давай проедемся вместе, обкатаем?

– А где ты его купил? – спрашиваю я, когда мы останавливаемся у Маридалсваннет.

– Эхмкгр, – отвечает он, и мне кажется, что у него рот тоже полон грифов.

– Где?

– В «Урбан Экшн», – отвечает он, отвернувшись.

– Так это же магазин Сёс! – в изумлении восклицаю я. Несколько минут у меня уходит на то, чтобы переварить это известие.

– Э-э… да, она… была там… – заикаясь, отвечает Франк, как мальчишка, которого поймали на месте преступления одновременно с мороженым и пирожными.

– Это случайно или?..

– Что ты имеешь в виду? – По его роже я уже не уверен, что он был в магазине Сёс. Или зашел туда потому, что только в «Урбан Экшн» можно было купить именно такой велик, какой ему хотелось. Я перестаю его допрашивать. Мне надо подумать. Может быть, это имеет большое значение для моего ПЛАНА? Может, посеянное мною семечко уже проросло?

Дома на автоответчике оставлено несколько сообщений. Кто-то неизвестный звонил два или три раза и, хрюкнув или хмыкнув, клал трубку. Ни на кого из моих знакомых это не похоже. Я ни в чем не виноват, и совесть моя спокойна, Братья & Сестры. Со спокойной совестью я сажусь на балконе, чтобы спрятаться от обжигающего солнца. И думаю о своем списке с проблемами. Вычеркиваю пункт 4, поскольку синглы в целости и сохранности уже стоят на полке. Пункт 3 ПЛАНА, похоже, тоже скоро будет выполнен. И как раз в эту минуту в моем списке неожиданно появляется новый пункт.

Снова звонит этот дурацкий телефон. Не задумываясь, я снимаю трубку и слышу папашин голос.

– Я так и думал, – сурово говорит он.

И я сразу понимаю, о чем он думал.

Я чертыхаюсь про себя.

Я исполняю военный танец.

– Солнце – навозный бог! – пою я про себя и грожу кулаком небесам. Солнце заходит за облако, и мои слова его не трогают.

– А-а, это ты… сегодня у нас почти не было работы, – смело начинаю я. Может, хотя бы на сей раз разыграется крутой фильм-экшн, и я отделаюсь быстрой ложью. Я изображаю Шварценеггера, вот бы мои мышцы и мозг немного выросли.

– Не напрягайся, – сухо говорит папаша. – Я уже звонил тебе на работу. И узнал, что ты, так сказать, болен.

Что ты на это скажешь?

Адам Шварценеггер съеживается, превращаясь в маленький сухой шарик.

Адам Шварценеггер – маленькое сухое яблоко, ему девяносто лет, и он рассыплется в прах, если кто-нибудь к нему притронется.

Адам Шварценеггер теряет свою знаменитую фамилию. Теряет свои знаменитые мускулы, и его мозг вытекает из уха.

Адама теперь зовут просто Адам.

Нет! Адам потерял в своем имени одну букву, его зовут просто Ада, он старая, отработавшая свое, полумертвая старуха двухсот двадцати семи лет, которая больше никому не нужна.

Нет, мало того! Ада теряет еще одну букву, и ее зовут А. Д., что является немецкой аббревиатурой и означает – к службе не пригоден. В данном случае это подходит как нельзя лучше.

Нет, в последний раз. А. Д. теряет еще одну из своих двух букв, и его зовут просто А. И хотя это первая буква алфавита, она воспринимается как последняя и пишется так: а.

Теперь я – аи хрен моржовый. Я такая незначительная черненькая завитушка, что не мог бы соответствовать своему даже самому ничтожному фактику. Крошке апочти нечего ответить на папашины вопросы. А вот я мог бы, например, сказать ему:

1. Я больше не выдержал давления. Я был худшим посыльным во всем Осло.

2. Я должен был попробовать найти самого себя.

3. Я пишу историю своей жизни, и мне нужно на это время.

4. В этой фирме у меня не было будущего.

5. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на такую дебильную работу.

6. На этой работе было слишком много сексуальных домогательств.

7. Какой-то голос в моей голове сказал, что я должен уволиться.

8. Я следовал призванию, как Пер Гюнт, и сбежал, когда не мог справиться с возложенными на меня обязанностями.

9. Шеф, должно быть, соврал. Я там работаю.

10. Вы говорите сейчас не со своим сыном, я просто случайный человек, оказавшийся в квартире, когда вы позвонили.

И т. д.

Возможностей навалом. Но не все они подходят. Маленькая крошка апредпочитает пролепетать, что у него нет ответа. Самому акажется, что это глупо, но это хотя бы правда.

– Нет, ты меня достал! – ревет папаша. – Из всех никчемных, бесполезных и безответственных негодяев, каких я знаю, ты относишься к высшему классу. Когда ты вырастешь?

Папаша разражается громовой речью. И а, естественно, не возражал бы ему, если бы папаша не завел песнь о необходимости стать взрослым. С этим крошка асмириться не может. Его охватывает гнев. Я знаю, что вспыльчивость я унаследовал от папаши, если не считать, что у меня она проявляется реже, чем у него. Однако теперь она подняла свою мерзкую голову и заревела в трубку.