Текст книги "Тяжёлград (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

  – Вчера она грызла сухие земляные комья – шепнул на ухо священнику муж больной, – и ей ненадолго полегчало.

  – Не давайте ей земли, это вредно – сказал он, продолжая читать. Останавливаться было нельзя. При обряде я лишь подавал священнику сосуды – в них одержимая яростно плюнула. Чем дольше он читал, тем сильнее визжала и мучилась эта рослая, крепкая крестьянка, и тем больше уставали не разжимать сцепленных рук. Ее держала какая-то адская сила.

  – Устанет ли она когда-нибудь? – думал я. – Да и насколько это можно объяснить физиологически? Мышцы одеревенели, пульс бешеный, глаза из орбит, не хватает только пара из ноздрей, как на картинках в журнале.

  Покричав, женщина утихла и заснула. Священник положил ей на живот распятие. Я был разочарован. Наверное, она не настоящая одержимая или бес в ней засел дохлый – орала чужим голосом, проклинала церковь, но как-то вяло, натянуто, словно она совершала такие поступки каждую субботу и успела к ним привыкнуть. Затем одержимая порывалась встать с пола, оторваться от десятков рук, прорваться к двери. В эти минутные оживления она произносила слово, которое я уже где-то слышал – тягает. Очнувшись, женщина выглядела совершенно нормальной, разве что волосы растрепаны и руки исцарапаны, одежда измята. Она прекрасно помнила, что творила полчаса назад, и оттого горько плакала. Выдохшийся в бессилии поп окроплял ее крестообразно капельками святой воды, повторяя «Отче наш».

  В момент приступа каждая капля этой воды жгла ее, оставляя волдыри на коже, но сейчас все прошло, крестьянка не поднимала головы. Плеваться в иконы ей больше не хотелось. Я едва успел записать последовательность действий, зарисовать неестественно согнутые конечности жертвы и даже прибавил от себя, что поле, на котором построили церковь, в прошлые века покрывалось «ведьмиными кругами». Этим летом они опять появились.

  На обратном пути поинтересовался у священника – а кто был его предшественник, где он?

  Тот сплюнул. – К чему расстригу поминать? Забыли его. Живет он не здесь, в чужой хате, далеко отсюда, за фольварками, держит корову, козу, гусей и уток. А звать его Аристарх Ягайло.

  .... До ночи было еще далеко, и я пошел смотреть ящурное кострище. Крестьяне не верили в опасность, поэтому ветеринар, староста и священник решили их припугнуть. Они привели цыганенка с редкой кожной болячкой – лицо и руки его скрывала чешуйчатая короста. Священник прочел краткую лекцию «Ящур – божье наказание», а ветеринар – «Ящур и научные методы борьбы с ним». Говорили они просто, но убедительно. Под всеобщий плач окровавленные туши выволокли на пустырь за селом и водрузили на кучу хвороста. Священник поджег ветки. Запахло горелой шерстью. Скот забивали наспех, их не зарезали, а пристукнули обухом, и они, ожив, замычали от невыносимой боли.

  – Живьем палят! – раздался вопль. Он сразу перешел в проклятия, в ругань, в стон, потом стал заунывной песней. Плакали, понимая, что не могут противиться власти, хотя живут в месте со столь свободолюбивым названием.

  – Ну почему они не сопротивляются, а поют? Что за люди! И это Галиция с ее древними государственными началами! – произнес ветеринар. – Но если б это был не ящур? Если бы я нарочно приехал лишить их пропитания?!

  – Тогда они бы бросили в огонь вас – невозмутимо ответил ветеринару священник.

  Когда красные угольки кострища потухли, обгорелые туши засыпало сизым пеплом, староста велел двум солдатам помочь ветеринару зарыть останки в поганой яме, за селом. Днище и стенки ямы мелко окропили раствором, кромку земли смазали керосином и подожгли. Когда узенькая полоска сухой травы выгорела, туши грубо сбросили в яму слоями, засыпая клопиным порошком. Усы старосты нервно дергались от тика, а левая рука беспрестанно выдавала крестные знамения. Его скот тоже признали больным. Жена успела затащить в подпол только слабенькую телочку, и сейчас она, наверное, проголодалась.

  – А зачем, собственно, мне нужен этот разуверившийся поп? Что, он убил монаха и послушницу? Какое мне до него дело? – думал я, всматриваясь в очертания кривых елей у предгорья. – Да он и не выйдет, спрятался в своем поземном святилище и молится, дабы его не вытащили.

  Я приблизился к ёлкам, выросшим на вершине холма. Ель была чахлая и старая, одна половина ее облезла от постоянного холодного ветра, а на другой, напротив, ветви неимоверно вытянулись. У ствола не росло ни травинки, зато белеем какой-то круглый камень. Подняв его, тот час брезгливо бросил – камень обернулся старым крепким черепом с мелкими зубами и огромными глазницами. Камней, расколотых на несколько частей, но удивительно гладких, омытых, попадалось все больше и больше. Их явно кто-то раскидывал по известным только ему правилам: три камня, потом девять и наконец, груда, в которой насчитал 21 крупный плюс одна галька. Наконец передо мной всплыла из темноты чья-то фигура. Это был тот самый бывший поп Ягайло. Мне он показался вполне обычным человеком, не фанатиком и не сумасшедшим. Тем более он не походил на убийцу. Безбород, в городской модной шляпе, в пенсне. Типичный интеллигент-сеятель, вступивший в конфликт с косными обывателями. В уездных российских городках и крупных селах непременно найдется такой отторгнутый скандалист.

  Поздоровались. Я сказал Аристарху, что много о нем слышал и хочу переписать в свою тетрадку разные заговоры, заклинания, старинные обряды.

  – Почему столь поздно? Не боитесь? Звери, может, не съедят, но можно попасть на голодного дезертира. Подстрелит сдуру!

  – Мне сказали, что днем вас не застать – спите, а ночью бродите, роете яму.

  – Я мельницу у ручья строю, всего-то одно углубление выкопал, а они уж брехать пошли! Лишь бы выдумать. Они еще не видели, как я погреб переделывал – тогда и впрямь яма была. А поздние прогулки у меня редкость. Сегодня не спится – гарью тянет.

  Мы разговорились. Я рассказал ему, как вечером в селе сжигали скот, потом перекинулись на городские новости, поболтали о ценах на соль. Через полчаса я уже знал, что Ягайло – не родовая его фамилия, а прозвище, выросшее из шутки, что начал он свое учение в Хырове, в иезуитском коллегиуме и оказался в числе лучших учеников. Так же пан Аристарх сказал мне, что в коллегиуме с ним приключился приступ неизвестной болезни-наваждения, от чего отцы-иезуиты пытались избавить весьма диковинными методами.

  – Это тем более любопытно неврологу! – обрадовался я, – говорите!

  – Меня подвешивали – признался Ягайло. – Привязывали за ноги к крюку на потолке, заставляли болтаться туда-сюда до тех пор, пока не начинало тошнить, губы синели. Наставник полагал, будто в меня вселился бес и надо его поскорее вытащить.

  -Сколько же вам было лет?

  – Одиннадцать – ответил он. – После экзекуций меня едва приводили в чувство, шлепая по щекам и вливая почти силком чашку горького шоколада, замешанного с сушеными травами и кореньями. От питья немного легчало, а потом неожиданно приступы и вовсе прекратились. Не думаю, что помогло подвешивание – я просто перерос недуг.

  – И больше не возвращались?

  – Нет. Сейчас точно не вспомню, что именно тогда со мной было. Лихорадка? Видения? Голоса? Жар? Судороги? Я очень страдал. Этим все сказано.

  Было уже совсем темно. Вдалеке мерцали зеленые гнилушки. С папоротников капала прозрачная роса. Я присел на пень и достал велосипедный фонарик. Луч света нечаянно ударил в спокойное лицо моего спутника. Его это не напугало.

  – Вы хотите узнать еще что-нибудь? – спросил Ягайло.

  – Да. Вы хорошо знали родителей Янины? той, что погибла недавно.

  – Знал, по соседству жил. Ее отец мельником был, но остался без мельницы, нанимался в фольварк. Говорили о нем, что он хозяин крепкий, но с нечистым водится. А так.... Семья степенная, добрая. Завидовали им, потому и наговаривали. Мать у Яны набожная, при мне ни одной воскресной службы не пропускала. Остались у них две сестры, они еще маленькие. А Янина в послушницы пошла по обету – она старшая, вымоленная, еще до рождения за нее решили: вырастет, пусть поживет в монастыре год-другой. Но постригаться в монашки она не собиралась. Косу, говорила, резать жалко! Дитя дитём. Да, забыл – родителей ее еще я венчал, боялся, что в епархии мне за это достанется. В родстве они. Четвероюродные брат с сестрой.

  Стемнело. Свободный пахарь, будущий мельник Аристарх отправился спать, предложив напоследок посмотреть могилку девушки, но я отказался.

  Собирался выехать назад следующим вечером, уже соврал на память букет мелких грибков – негниючников, фейных шляпок, но утром в Якубовой Воле открылся новый очаг ящура. Околела припрятанная в подпол телка сельского старосты. Нас накрыли строгие карантинные меры. Меня записали в «возможно зараженные», определили под наблюдение того самого ветеринара, которого повстречал на кладбище. Неизвестно долго я должен был сидеть в пустой карантинной хате. Трижды в сутки мне мерили температуру и осматривали кожу, ища язвочки, а так же для профилактики давали хину. От хины меня трясло и мутило. По стенам бегали толстые озверелые клопы и фельдшер, чье имя сразу забылось, выпаривал клопов самодельным агрегатом, лил дезинфекционный раствор, присыпал известью. Когда наконец-то вырвался из этой западни, одежда моя пропахла лизолом так, что пришлось ее выбросить.

  ....... Лемберг 1917 года поразил длинными очередями, которых не бывало даже летом 1914, когда пытался вырвать свои деньги из Галицкой сберегательной кассы.

  – За чем стоим? – спросил у сбившихся в толпу мещанок.

  – За хлебом – ответили мне.

  Поначалу подумал, что это у них такая форма гражданского неповиновения – выстроиться всем в длинный живой «хвост» на оживленной улице, перегородив тротуар. Потому что хлеба всегда было навалом. Или, может, в той лавке цены ниже? Но очереди стояли теперь повсюду и за всем. Обеспокоенные покупательницы справлялись, достаточно ли накоплено запасов на складах, не проникли ли туда вражеские агенты, не подсыпали ли толченого мела в муку. На черном рынке бойко торговали крадеными продуктами и вещами из брошенных панских имений, но цены кусались, и я ничего не покупал. Утром перед Ратушей состоялась первая за всю войну «хлебная демонстрация», я понял, что все действительно плохо. Уже три года идет война, недопоставки продукции иногда случаются. Но не в таких же масштабах! Что, не купишь больше слоеного пирожка к кофе, не съешь сырников с глазурью? Дайте мне вон ту французскую булку! Не ту, а эту, та засохшая! Что?! Других нет?! Кажется, я остался без ужина.

  На голодный желудок спится плохо. Страдаю, обхватив руками подушку, вжимаясь в нее всей головой, плотно прижатыми ушами, чтобы не слышать недовольно урчащий живот, и думаю, думаю, думаю..... о чем? Обо всем.

  О польских барышнях и горничной Гельке с глазами ласки. О международной политике и судьбах Галиции. О митрополите Шептицком и студитах – ордене, истинное назначение которого оставалось непонятным. Я чувствовал – здесь замешана большая политика и не меньше – мистика. Еще – шпионаж. Не исключено, что даже в святая святых Унии, на Святоюрской горе, роется сильными лапками черный «крот» – агент российской разведки, сторонник слияния с православными. Этого человека завербовали еще до войны, он тайно передает информацию в Санкт-Петербург, обладая доступом к самым секретным сведениям. Его высокое положение и приближенность к митрополиту долгое время отсекали все подозрения. Так бы оно шло хоть сто лет, и никто бы ничего не узнал, если б осенью 1914 года в Галицию вместе с войсками не прибыло российское православное духовенство. Началась кампания по «воссоединению» униатов с православными.

  Сразу же обнаружились униатские священники, готовые немедленно отречься от папизма, перевести в православие весь свой приход и провести литургию за царя-батюшку Николая Романова. Подобные эксцессы не только опечалили графа Шептицкого – да откуда ж столько изменников высунулось? – но укрепили его подозрения в адрес «крота». «Кротов» оказалось много, целый выводок. Естественно, первое желание – выловить «крота» за хвост, стукнуть его бархатную морду о землю и зарыть где-нибудь около выгребной ямы.

  Однако это непросто сделать, находясь в далекой ссылке, где кругом враждебные лица, и ни одна встреча, ни одно письмо не останутся в тайне. Именно для этого митрополит учредил тайную структуру внутри ордена студитов – аналог военной контрразведки. В него входят самые проверенные, самые уважаемые соратники графа. Они следят за всеми и даже за самими собой. Они ведут хитрые многоходовые игры, провоцируют, проверяют, стравливают, однако «крот» умело притворяется своим. Призваться, я это предполагал. Версия о «кроте», застрявшем на самом верху униатской иерархической лестницы, выглядела фантастической. Но факты... Они упрямо доказывали – российские агенты за униатским митрополитом следят, и он сам об этом прекрасно знает.

  Возможно, все началось еще осенью 1908 года, когда граф тайно, по подложному паспорту на имя Збигнева Олесницкого, представителя велосипедной фирмы, пересек российскую границу. Его секретная миссия особого успеха не имела, и, обратив нескольких скучающих аристократов в униатство, он вернулся на Святоюрскую гору. Так почему же полицейский департамент счел митрополита опасным? Все дело в том, что, прибыв в Россию, Шептицкий принимал одно условие, исполнения которого от него негласно требовал Синод – не создавать новых униатских приходов. Но он его нарушил, перейдя дорогу одновременно и официальной православной церкви, очень боявшейся Унии, и местным католикам-полякам, которым это тоже не нравилось.

  В России митрополит посещал не одни мистические салоны, нозаглядывал в революционные кружки, говорил не только о Риме, но и о политике. Поэтому граф Шептицкий мгновенно стал нежелательной персоной. Против него началась яростная кампания в российских газетах. Митрополита называли «врагом веры православной», «масоном», «другом дьявола», даже «революционером с крестом». Со стороны это выглядело довольно странно: Уния была в Польше, причем давным-давно, а клеймили ее почему-то в России 300 лет спустя.

  О, как пригодилась бы мне черная тетрадка майора-аудитора Бодай-Холеры! Чего в ней только не нашлось бы! Имена агентов, адреса, пароли, счета! Но эту черную тетрадку я видел один раз, мельком. Фамилии мне были тогда совершенно незнакомы. Был уверен – это не понадобится. Зачем перегружать себя чужими секретами? Но вдруг оказалось, что я – частный детектив, веду одно щекотливое, мистическо-политическое дело, которое нельзя раскрыть без, казалось бы, давно отринутых шпионских штучек. Без слежки, без перехвата бумаг, без нужных знакомств, которые затем станут ниточками громадного клубка. А если в орден студитов вошли, как клялся Бодай-Холера, «бывшие» розенкрейцеры – надо искать розенкрейцера, который остался вне этой новой орденской структуры. Рыцаря-одиночку. Он наверняка еще бродит по закрывающимся кондитерским, давно бросив искать философский камень, заключает маклерские сделки или мучает гимназистов латынью. Вот бы встретить этого последнего вольного розенкрейцера! Он-то знает (так мне, наивному, мерещилось), что было до студитов, почему появился этот орден покинутых братьев, случайно ли его возглавил родной брат Шептицкого? Причем тут шпионская война России и Австро-Венгрии? Никто, кроме этого воображаемого рыцаря духа, не мог ничего ответить прямо. Все, кого пробовал об этом спросить – уворачивались, уклонялись, молчали.

  Даже кабинетный историк Левик не хотел говорить напрямик. Косвенно, через занудные распросы о каком-то давнем юридическом казусе, выудил: среди униатской верхушки сейчас идут «бои бульдогов под ковром».

  – Церковь потихоньку раскалывается – сказал Левик, – если уже не раскололась из-за политики. Вы все еще считаете, будто в Галиции дерутся две партии, украинская и российская? Да они передрались не только между собой, но даже внутри себя. Распри превратились в самоцель. У каждого свое мнение. Никто никому не уступит. Священники тоже люди, у них тоже свои симпатии и антипатии. Все эти недавние суды над «русскими» агентами, жестокие приговоры раскрыли таящуюся бездну. Она появилась лет 40 назад. Почему ее не замечали раньше? Вы застали, наверное, газетную истерию по делу москвофила Бендасюка? Только тогда раскол стал очевиден. Никогда не сочувствовал его направлению, но, боюсь, Бендасюк мог ненароком озвучить нечто такое, чего многим очень не хотелось признавать. Особенную тревогу, помните, вызывали наезды на этот процесс российских депутатов и журналистов. Все боялись, что подсудимый что-то им сообщит......

  – Я иностранец, много не понимаю. Но процесс Бендаюска, нравится вам это или не нравится – скорее восточный деспотизм, нежели европейское отточенное право. Как юрист скажу – там полно нарушений.

  – Восток начинается в Лемберге – хмыкнул историк. – Старый анекдот. Но две разные Галиции уже пытались друг с другом воевать. Мстили, используя то россиян, то австрийцев. Бездна затягивает все глубже и глубже. Церковь, призванная скреплять эти земли, теперь сама на перепутье. «Вам какого священника – украинского, русского?» – спрашивают умирающих.

  – Неужели между ними уже давно нет ничего общего?

  – Если их еще хоть что-то объединяет, то лишь то, что никто не хочет подчиняться Ватикану, и признают неизбежность разрыва Унии. Она, дескать, союз временный принятый под давлением обстоятельств. Теперь же, когда Ватикан теряет свою политическую власть, Европа вползает в полнейший атеизм, неужели окрепшая нелюбимая дочка Польши будет дальше склоняться перед папскими легатами? Нет. Но вопрос – куда уйти, уйдя от Папы?

  – Никуда не уходить Можно стать самостоятельной церковью греческого обряда, отбросив слово «католическая».

  – Вот вы и попались – рассмеялся Левик, – сразу видно, что воспитывались заграницей! Мы с вами люди не шибко верующие, но даже нам ясно: уже есть мощная церковь греческого обряда! В России. Вторая такая же, ее двойник, неизбежно придет к тому, что должна либо воссоединиться с ней, как часть с целым, либо самой занять ее место! Вокруг этих двух возможных стратегий и намечается фатальная распря! Одни выступают за слияние, больше похожее на поглощение, другие предлагают сеять униатство по российским весям. Это идея Шептицкого. Оправдываясь тем, что официальное православное духовенство в России утратило авторитет, оно невежественно, безоглядно служит деспотии. Отчаянные прожектеры мечтают, будто образованный униатский священник, трезвенник и демократ

  – Лучше дремучего русского попа?– продолжил я. – Сомнительно. Пословица гласит, что своя рубашка ближе к телу. Интеллигенцию с ее метаниями ненадолго увлечь Унией можно, но народ скорее разуверится вообще, чем перейдет куда-нибудь еще. Это издалека удобно рисовать воздушные замки – освобожденная Россия, обновленная церковь. А я отлично знаю – только не допытывайтесь, откуда – что это чепуха. Секретная миссия Шептицкого в России подтвердила: твердой почвы у этой фантазии нет. На песке – или, что более подходяще, на болоте – не строят.

  – Но смотрите дальше – говорил Левик, – до высылки митрополита эти конфликты не всплывали наружу столь откровенно. Теперь же бульдоги вылезли из-под ковра, сцепились открыто, шерсть летит клочьями, значит.....

  – Скоро кого-нибудь вынесут? – завершил я мысль историка.

  – Скоро – согласился он.

  Но Левик не мог объяснить мне главного. кто этот неуловимый «крот»?!

  – Вы еще подумайте, как так вышло, что глубоко спрятанные в стенных нишах письма и бумаги митрополита обнаружили русские – в огромной резиденции, где они никогда раньше не бывали?

  15. Последние розенкрейцеры и птичка.

  Когда-то, очень давно, на территории нынешнего королевства Галиции и Лодомерии, – напоминал студентам профессор зоологии Бенедикт Дыбовский, – было море. Плавали в нем разные двоякодышащие ископаемые рыбины, поднимались подышать свежим воздухом гигантские черепахи и зверозубые ящеры с гибкими змеиными шеями. Потом море высохло, застыв выпаренными соляными пластами, слежался и окаменел морской песок, а затем полилась горячая, словно расплавленный шоколад, буро-алая лава, застыла и превратилась в землю. Куда девались рыбины, черепахи и ящеры, никто не знал. Может, уплыли, а может, взяли и вымерли с горя. Пара ящеров, конечно же, спаслась, перебравшись в холодное горное озеро, и потомство их еще долго обитало в подводных карпатских пещерах, пугая любознательных путешественников.

  Такой же седой древностью, как древние моря с ископаемыми чудищами, казалось мне существование в Лемберге чернокнижников, алхимиков, розенкрейцеров и масонов. Совсем не верилось, будто в прогрессивном 20 веке остались еще тайные братства, проводятся странные ритуалы и свершаются дорогостоящие алхимические опыты.

  – Ладно, век 17, 18-й – рассуждал я на досуге, – или первая половина 19-го, на худой конец. Тогда еще жили отдельные чудаки, именовавшие себя адептами ложи распростертого пеликана! Но чтобы теперь, в 1917 году, приписывать им огромную власть? Для этого нужно быть решительно сумасшедшим. А я не псих. Меня уже выпустили из Кульпаркива. Но я жестоко заблуждался. Жили в старом городе Львове последние розенкрейцеры, упрямцы, не присоединившиеся к монашескому ордену студитов.

  И стоял розенкрейцер со мной в одной очереди в булочную, держа под мышкой маленькую, сухую, почерневшую от древности, черепаху.

  – Нет, пани, – услышал я за спиной чей-то неспешный разговор, – уверяю вас, это самка, и зовут ее Клара. Она очень стара. Еще моя бабушка игралась с ней, когда была маленькой.

  – О ком они? О собачке? Но собаки долго не живут

  Но тут же, словно уловив мое недоумение, собеседники в хлебном «хвосте» ответили на этот вопрос.

  – Черепахи могут жить очень долго. Лет 300. Клару изволили гладить по панцирю сам император Наполеон, останавливаясь в отеле «Жорж».

  – Сдалась им эта ветхая черепаха! – злился я. – Не переношу пустопорожнего трёпа. Так бы и ушел, если б незнакомцы случайно не обмолвились про Феникса. Сначала решил, что это прозвище какой-нибудь знакомой, любящей наряжаться и бессмысленно прожигающей чужие состояния. В Лемберге навалом таких особ. Да кто сказал, будто Феникс – это дама? Феникс – это птица. И она жила в круглой клетке из медных прутьев, подвешенной к потолку одной темной, бедной мансарды на Замарстынове.

  ..... – Ку! Я принес тебе немного проса – радостно крикнул высокий бледный человек в сером плаще, раскрывая в прихожей слипшийся зонт.

  Феникс откликнулся клекотом, напоминавшим стон приболевшей скопы или другого не слишком крупного хищника.

  – Овес стал дорог, его не достать. А вот проса еще немножко осталось у лавочников – словно извиняясь перед сказочной птицей, произнес мужчина.

  Пора представить его. Это был последний настоящий розенкрейцер, в миру – скромный приказчик писчебумажного магазинчика, доктор Алоиз Вайсель, львовский немец. Приставку «доктор» к своему имени он получил за то, что имел университетский медицинский диплом, но никогда не практиковал. Герр Алоиз боялся родов, разрезов, сифилитических язв и даже вшей.

  А потому предпочел подавать записные книжки, школьные тетради и наборы для писем, глупо улыбаясь и стукаясь лбом о потолок.

  Откуда, из какого века, объявился этот Алоиз Вайсель, держатель Феникса и черной черепахи Клары? Что делал он на глиняных горах? И откуда у него Феникс? Птица эта была прожорлива, обладала скверным характером, беспрестанно ругалась, щелкала клювом о клетку, стучала когтями, чесалась, пачкала и рвала обои, клевалась. Если бы сам Алоиз не верил, что перед ним – настоящий Феникс, он, не раздумывая, сварил бы из нее суп. Но суп из Феникса – блюдо, недоступное даже королям. Съесть вещую птицу, хранившую тайну вечной жизни – это уж очень глупо.

  Потому приказчик возился с птицей, словно с ребенком, угождая и прощая все шалости. Он не заставлял Феникса лизать ком окаменевшей соли, хотя именно этот способ рекомендовали ему знакомые алхимики. Не выщипывал перья, не умолял показать выигрышные карты или счастливые номера лотереи. Алоиз никак не эксплуатировал Феникса. Даже не показывал его за деньги, не сдавал напрокат, хотя вполне мог.

  – Дурак я, что ли, Феникса показывать? – бурчал он в ответ на упреки в бесполезности птицы. – Украдут! Пусть лучше у меня в темной комнате сидит. Авось добьюсь от нее рецепта..... Или яйцо снесет.

  Нестись Феникс, кажется, мог, если б захотел – он был двуполый. Внешне это странное создание выглядело очаровательно. Перья Феникс украл у зимородка, блистая зеленоватыми переливами бирюзового и оранжевого цветов. Тонкие ноги цапли и шея аиста сочетались с зубастым клювом, большим черным глазом, больше уместным для ископаемого птеродактиля или археоптерикса, но никак не для современной птицы. Мелкие зубки и острые коготки придавали ему хищный облик, но Феникс редко вгрызался в живую плоть. Он предпочитал поджаренные кукурузные зёрна, овес и миндаль, вымоченный в меду. Сыпали же Фениксу в блюдечко всякую гадость – просо, гречневую сечу, некачественное ячменное зерно, пшенку и даже подсолнечные семейки, пропахшие мышами.

  Увидев, что хозяин опять принес проса, Феникс взбунтовался. Он отщелкнул с дверцы клетки замок, вылетел и вцепился Алоизу в плечо.

  – Ай, ай! Ку! Чем ты недоволен? Отпусти! Больно! – закричал Вайсель.

  – Дашь кукурузы – уберу когти – грозно произнесла птица.

  – Дам я тебе кукурузы! – взмолился одинокий мистик. – Обещаю.

  Феникс оторвался с плеча и сел на письменный стол, попеременно открывая лапами то один, то другой ящик и вытаскивая из них всякие несъедобные бумаги.

  – Ладно, подумал Алоиз, – ничего. Те, у кого есть Феникс, бессмертны. Ради такого случая можно отсыпать птичке немного жареных кукурузных зерен!

  Его оборвал резкий стук в дверь. Пришла квартирная хозяйка.

  – Вам известно, что не положено держать кур на третьем этаже?

  Резким взмахом дама прорвалась в комнату и, увидев Феникса, сидящего на столе с номером «Газеты Львовской» в руках, стала плавно оседать в обмороке.

  – Посмотрел бы на тебя пан профессор, – ядовито усмехнулся Алоиз. – Он бы назвал тебя Жар-птицей. А орнитологи выкупили бы у меня твое чучело. Но нам сейчас надо привести в чувство почтенную даму. Принеси нашатыря.

  ..... Я видел Феникса воскрешающегося, и, хотя у него не оказалось ни крыльев прочней железа, ни мерцающего гипнотического зрачка, ни хохолка, ни коготков цвета лепестков розы, он все равно был красив. Или она.

  Возвращаясь в Лемберг предрассветным утром, заметил слабый, едва пробивающийся сквозь сырой туман, отблеск огня. Сначала мне показалось, что горит чье-то окно на третьем этаже – но, подойдя поближе, убедился: огонь исходил от распростертых крыльев большой смешной птицы. Птица сидела на подоконнике и острым длинным клювом выкусывала обнаглевших пероедов. Ее яркие крылья отражали оранжевые лучи восходящего солнца и казались огненными.

  – Так вот ты какой, розенкрейцеровский Феникс! – осторожно прошептал я, боясь своим голосом разбудить хозяина.

  Но Алоиз Вайссель крепко спал, даже не догадываясь, что у него в комнате разгорается магическое «фениксово пламя», в котором прокаливается философский Камень. В один не самый прекрасный вечер, вернувшись из писчебумажной лавки, Алоиз обнаружил – Феникс улетел. Или его похитили. Перекусанные мощным клювом (или кусачками) прутья клетки валялись на полу. Окно было аккуратно приоткрыто, на подоконнике виднелись свежие царапины. Любимая птица Ку исчезла, словно ее и не было.

  Феникса из квартиры выкрал я, но намерения у меня были самые благородные – накормить бедную птичку. Уносить ее не пришлось – Феникс сам разломал клетку, вцепился лапами в оконную задвижку и вырвался наружу. Покудахтав, он сел на мое плечо и не хотел слезать. То ли Фениксу надоело торчать в заточении, то ли он сильно изголодался, но он выбрал меня своим новым владельцем. Воля птичья.

  Ничего магического в этом крупном, пестром, крикливом экземпляре я не заметил. Это была одна из тех странных европейскому глазу австралийских птиц, которые рисовала в часы помешательства бедная Ада Кинь-Каменецкая. Пернатые чудища у нее встречались редко, но пару-тройку я запомнил. Монстры с антропоморфными туловищами, с клювами, достойными погибшего додо, гибриды страусов и журавлей, аистов и бакланов, в Галиции, конечно, казались необычными. Но покажи Феникса где-нибудь в Тасмании – да любая неграмотная туземка скажет, что эта птица только что мелькала в густых зарослях и пыталась стащить у нее кусок мяса.

  – Нет, ты не Феникс – огорчился я, посмотрев на птицу. – Ты светишься, принимая солнечные ванны на рассвете, но это всего лишь особенность твоих перьев. Когда-нибудь подарю твоего чучело университету и химики откроют секрет свечения. Или прежний хозяин мазал тебя фосфором?

  -Это я-то не Феникс? Мне тысячи лет! Я столько раз умирал и возрождался, что однажды это мне просто осточертело, решил притвориться обычной птицей. Алоиз Вайссель, купивший меня у пьяного моряка, раскусил этот секрет. Он жал от меня чудес.

  – И они были, эти чудеса?

  – С чего? Я же отказался быть Фениксом!

  – А яйцо?

  – Снесу, если настроение будет. Последний раз я несся в 1743 году в Базеле, и то потому что слезно попросили.

  Ох, Ку! Тяжело мне с тобой! Но ты, вредная птица – ключ к львовскому братству розенкрейцеров, без тебя мне никак. Не клюйся, Феникс! И не смей перья макать в мою чернильницу. Ах, ты еще и лягаешься?

  Я ж не мог предугадать заранее, что прожорливая птица Феникс выведет меня на последних розенкрейцеров, тайное братство их окажется не игрой неудачников, играющих в средневековую сказку, а влиятельным политическим клубом. И входят в него люди, о которых я в жизни б ничего такого не подумал – мои университетские приятели-юристы, профессора. Даже бывшая квартирная хозяйка Соломия Францевна и то знала с самого начала, куда я, бедняжка, попал. И молчала, думая, наверное, будто мне все ясно. А я как всегда втянулся в чужую интригу. Если б мой дядя-славянофил и граф Бобринский знали, что вмешаюсь в суверенные дела австро-венгерской провинции, меня трижды повесили.

  Впрочем, они сами виноваты – в инструкциях ничего не написано ни про алхимию, ни про розенкрейцеров, ни про студтов. Даже чем Феникса кормить не сказано. Уж могли бы насчет него предупредить!

  ....... Вы, конечно, заметили: над Львовом иногда висит ненормально большая, тяжелая Луна? Мерцающие, серебристые, сдвоенные до аномальности? Львовские луны 1917 года стали совсем уж невыносимы – страшные, безоблачные шары, серебро и золото, пупырышки кратеров и прожилки высохших рек, они не обещали ничего хорошего. Я не оговорился – именно луны. Казалось, будто их много, и все они – разные.