Текст книги "Тяжёлград (СИ)"

Автор книги: Юлия Мельникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

  С этого пошла его болезнь. Хыров не избавил Зиновия от терзаний. Потом началась война. В июне 1915 года, накануне прихода австрийских войск Зиновий зажег свечи из самого дорого сорта воска и пытался выжать из себя слезы, как выжимают из самого сухого лимона несколько капелек кислого сока. Он лежал, распростершись на полу буквой Х, и не смел громко дышать. Ему везде мерещились виселицы. Но – обошлось. Зиновия не только не арестовали, но даже не заметили. Казалось -никто ничего не знал. Но в 1916 его помешательство резко обострилось. Зиновий видел бой в Хырове, блуждал по лесу, изодрав о колючки свои длиннее рукава. Дошел до того, что спрашивал дорогу у совы и кричал на нее – что ты, дура, башкой вертишь, отвечай! Кое-как выскочив из леса, Зиновий наткнулся у озера на придурковатого толстого солдата, собиравшего дикие цветы, и, перепугавшись, что тот его застрелит, указал ему не ту дорогу. Волнуясь, Альхецкий путал право и лево. Солдат с букетом пошел налево, а его полк – направо. Эта встреча расстроила Зиновия. Он забросил свои обеты, вернулся в Хыров с блуждающим взглядом, носил воду раненым, читал заупокойные – и все больше думал о смерти. Он не стал бы никого убивать, но страх, этот вечный надсмотрщик за слабыми душами, подстегивал его абсурдные мысли.

  Сначала Зиновий всего-то хотел еще раз приехать во Львов поговорить с Яниной, чтобы опровергнуть свои опасения. Или подтвердить их.

  – Просто спрошу девчонку, знает ли она меня, и все. Я ничего ей такого не сделаю.

  ....... С хыровского вокзала видны макушки высоких деревьев и старый костёл. В стороне висят расщепленные туманом горы. Маленький свежий городок. Но зачем здесь основался орден иезуитов? Какие заговоры можно плести в столь тихом месте? Неужели в здании коллегиума есть комнаты наказаний, больше напоминающие инквизиторские подвалы? Или отшельник Аристарх Ягайло рассказывал мне байки, желая отомстить отцам-иезуитам за свои мучения?

  Сейчас коллегиум пустовал. Сквозь разбитые окна чувствовалось шебуршание крыс. Пробравшись в здание с керосиновым фонарем и запасом свечей, я натыкался на сваленные столы и стулья, отодвигал тяжелые книжные шкафы, прислоненные к дверям. Было непонятно: то ли иезуитскому коллегиуму сильно досталось во время боев и взрывной волной пораскидало мебель, то ли иезуиты специально устроили в классах кавардак, чтобы не дать развернуть там штаб или госпиталь. Но шальные снаряды все-таки туда попали – когда спускался по лестнице на первый этаж, гнилые доски подо мной заскрипели, я плавно опустился в подвал, ступив ногой в круглую выбоину. Поврежденные по краям доски не выдержали моего веса.

  Минус первый этаж, как мне сначала подумалось, служил погребом для припасов. На холодной утрамбованной земле валялись пустые серые мешки, еще пылившие мукой, если их хорошенько встряхнуть. Из любопытства прошел весь подвал и остановился перед плотной деревянной дверью, окованной металлическими полосами. Открывать ее или не открывать? Если б дверь была плотно замурована, я бы плюнул и ушел.

  Но дверь была не замурована, а только прихлопнута, без замка, без засова!

  Дернул и открыл. За ней – другое, глубокое подземелье, вырытое на случай осады. Эти ходы могли вести к выходу в неожиданном месте – в ближайшую пещеру или оканчивались дном заброшенного колодца. Ничего необычного в этом подземелье не нашел. Голые каменные стены, слизь. Даже ни одной жабы не попалось. Ход вился долго, я устал и пожалел, что полез сюда пачкаться. Керосиновый фонарь гас, свечи отказывались загораться. И вдруг увидел свет.

  – Еще один любитель ночных прогулок! Наверное, заблудший дезертир. Радуйся, если он не вооружен!

  Но человек этот не двигался. Подойдя поближе, чуть не споткнулся о чьи-то вытянутые ноги. Фонарь выхватил встрепанные нестриженные волосы и круглый живот.

  – Иезуиты заточили беременную женщину!

  Но тот, кого принял за женщину, был, во-первых, существом мужского пола, во-вторых, ничуть не беременным, а в третьих – монахом ордена студитов, презревшим общежительный устав. В четвертых, оно сладко спало. Мне не хотелось его будить. Сел рядом, стал ждать, пока проснется. Тусклое освещение не позволяло мне его хорошенько рассмотреть. Иначе бы сразу признал в спящем знакомого по фотокарточке ..... Зиновия Альхецкого.

  Да, это был он! Невезучий студит, совсем изведенный страхом разоблачений, пристрастился прятаться на ночь под иезуитским коллегиумом. Он тут учился и учил, знал все черные ходы. В подземелье, куда давно никто не заглядывал, лучше засыпалось. В натопленной комнате, на постели под одеялом его мучили кошмары. То являлся митрополит Шептицкий, снова требуя переодеться в женское платье и подкрасить губки кармином, то снились, будто его щекочут в подмышках утиными перьями агенты охранки.

  Но чаще всего Зиновия во сне арестовывали. Он знал, за что.

  ....... Когда Зиновий Альхецкий все-таки решился приехать во Львов снова, лишь для того, чтобы поговорить со своей бывшей односельчанкой Яниной, поезд застрял. Состав простоял непонятно почему полдня. И на перрон с большой надписью Lemberg он не влетел, а испуганно выпустил публику на пригородном разъезде, у которого даже названия нет. Оттуда Альхецкому пришлось тащиться пешком до города километра четыре, стараясь не отрываться от шпал. Прибыв на Святоюрскую гору в весьма поздний час, Зиновий не думал застать в резиденции митрополита кого-то, кроме охранявшего монаха. Рассудив, что ночевать ему негде, гостиницы переполнены, а знакомые в одиннадцать вечера уже могут не отпереть, он прилег под окном. Так бы он спокойно уснул, и ничего бы не случилось.

  Но раздался шум, послышался удар, грохот падающего тела, чье-то айканье и топот. Растворив окно, из резиденции убегали двое преступников. Тело старика-библиотекаря, распростертое на ковре и уже бездыханное, Зиновий обнаружит первым.

  Тот час к нему вернулся страх – теперь его, невольного свидетеля, обязательно обвинят в этом убийстве! А ведь он даже не знал этого монаха! Надо бежать! Осмотрев быстренько ряды полок и шкафы, Альхецкий не заметил, чтобы налетчики брали книги и рукописи. Он не догадывался, что то были воры-книжники, посланные отколовшимися ал(химическими) братьями за своими фолиантами, столкнувшиеся с яростным сопротивлением старичка и убежавшие, забыв обо всем – лишь бы их не застали. Зиновий испугался, что его наутро ждет та же участь – быть оглушенным, а затем удавленным музейным поясом с красно-черными узорами. Он много слышал о силе этих алхимических братств, о том, что они любят и умеют мстить. Вместо того, чтобы крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, он рванул сам не зная куда. Ноги несли Зиновия по городским колубрям, он бился головой о закрытые ворота, падал с горок, перемахивал через чужые ограды. Зиновий добежал до Скнилова и растерянно замер, стоя посреди дороги. Как это ему удалось? Неизвестно. На ногах его выросли толстые мозоли-натоптыши. Язык от жажды посерел. Нагнувшись к грязной лужице. Зиновий хлебнул мутной дождевой водицы и осмотрелся. Кругом было темно.

  – Это уже, кажется, предместье – успокоился он. – Здесь меня не найдут.

  Той же дорогой возвращалась в съемный уголок послушница Янина. В этот вечер она, словно предчувствуя ограбление, задержалась на Святоюрском холме. Отправляться в Скнилов было уже рискованно, и девушка, вспомнив, что сейчас недалеко от собора живет ее давняя подружка, решила остаться ночевать у нее. Но старая квартирная хозяйка, не рискнула впускать Янину в столь темный, по ее мнению час (было всего 10 вечера). Она уже спала. Янина поскакала вприпрыжку на Скнилов. Так как старый Лемберг разрастался хаотично, то перенестись из исторического центра в предместье прямым путем не получалось. Нужно было петлять, как заяц, по дворам, а с тех пор, как вместо нескольких древних холмов город опоясали чугунные рельсы – пролезать под липкими брюхами паровозов.

  Платье, разумеется, будет испачкано, но зато придешь домой на полчаса раньше. Хитрая Янина разделась, запихнула вещи в узел из потертого платка, перекинула их через крышу спящего чудища, полезла в узкий просвет между рельсами и колесами. К прискорбию автора, и сто лет спустя львовяне вынуждены проскальзывать между вагонами, потому что не все районы между собой соединены. И так же, как в прошлом веке, бывают смертоубийства.

  ..... Когда ополоумевший Зиновий Альхецкий разглядел в темноте на скниловской дороге силуэт молодой особы, он не сразу узнал в ней односельчанку Янину. Она показалась ему призраком, посланницей ада, отправленной за ним коварными убийцами.

  – Вот и погибель моя пришла! – закричал он в отчаянии, охватившись руками за свою толстую шею.

  «Привидение» все приближалось и приближалось. Монах попятился. Наивная послушница представить не смела, что какой-то странный бродяга, сидевший у дороги, угрожает ей. Она его не заметила, а, разглядев вдали серый комок, поспешила обойти. Зиновий, в припадке бешенства чуть не задушивший себя, резко развернулся и с диким воплем кинулся на удалявшуюся Янину. Завязалась драка, в которой юркая, гибкая, словно ящерка, девчонка вполне могла расправиться с полным, рано одряхлевшим Зиновием. Но ее подвели заколки. Плохо закрепленные, они свалились с головы и длинная черная коса, приколотая к макушке, высвободилась, хлестнув маньяка по щекам. Тот взвился и, схватив косу, начал душить Янину с такой невероятной энергией, что удивился даже патологоанатом.

  Убив Янину, псих свалился в изнеможении на землю, но, тотчас очухавшись, бросил испуганный взгляд на тело и побежал. Объяснить, зачем он убил Янину, Зиновий не мог.

  ...... – Кто вы? – отчаянно завопил Альхецкий, смотря на меня заспанными отекшими глазами. – Вы из полиции? За мной?

  – За вами – ответил я. – Поднимайтесь.

  24. Расследование завершается.

   Страшно рассказывать, как, очутившись в подземном ходу под иезуитским коллегиумом в Хырове, я несколько часов сторожил сон ополоумевшего монаха, а когда он наконец-то продрал глаза, был принят им за переодетого полицейского агента. Несчастный Зиновий Альхецкий крепко обхватил своими железными ручищами мои брюки, испачканные подземной плесенью, уткнулся лицом в заляпанные ботинки и, судорожно дыша, умолял не сдавать его властям. Скорчив самую несокрушимую мину человека, который все про него знает (на самом деле мне еще было не все известно), я проявил максимальную суровость. Отвечал строго, коротко, намекая, что Зиновию нечего со мной играть в прятки, участь его предрешена, судьи суровы к таким преступлениям. Мне нужно было довести помешанного до полного катарсиса, чтобы он с горючими слезами раскаялся в содеянном. Пусть ошибся, приняв за серийного убийцу рядового сумасшедшего, забившего в нору. Но вдруг он не тот, кого ищу?

  – Единственное, – мрачно процедил Альхецкому, – что могу вам почти наверняка обещать – процесс будет закрытым, без газетчиков.

  – А если я хочу, чтобы меня судили открыто?

  – Это никак невозможно. Все истории, касающиеся церкви, должны разбираться без лишних ушей.

  Зиновий растерянно посмотрел на свою истертую монашескую хламиду.

  – Хорошо, – сказал он, подумав. – Вижу, выхода у меня нет. Только обещайте, пожалуйста, что, прежде чем меня арестовать, вы меня хорошенько выслушаете.

  Я кивнул. Удивительно, но человек, страшно боявшийся разоблачения, не проявлял ни особой жалости к себе, ни досады, был спокоен, понимая весь ужас своего положения, но ничего не пытался изменить. Нет, чтобы кинуться на меня, задушить, искусать, позвать на помощь!

  – Вообще-то я ни в чем поначалу не был виноват, – неуверенно шепнул монах, – это все Россия.

  – Интересно, каким же образом?

  – Я из обедневших дворян, старинного польско-украинского рода, состоящих в дальнем родстве с графами Шептицеими. Из тех, кого называют ходачковой шляхтой. Сами знаете: на стене висит раскрашенный герб, дома в обиходе четыре языка, а по столу мыши бегают, ища сухую корку, я голый на соломе сижу, чтобы последние штанишки не замарать. Жили мы в Якубовой Воле, перебивались кое-как. Грамоте сам выучился. А в 11 лет меня отправили в Хыров, к иезуитам. Там накормили, одели, обули.

  – Но причем тут Россия? – удивился я, – ваши родители сами себя разорили, а к Хыровскому коллегиуму россияне вообще никакого отношения.

  – Вы не знаете этих иезуитов! – воскликнул Альхецкий, – они меня Россией замучили. Обличения «схизмы» – раз, на карте все российские города покажи – два, политика Ватикана в России – три. Русский язык еще зубрить заставляли! А карта – гигантская, во всю стену. Ладно, там Лифляндия, царство Польское, Финляндия – это еще понятно. Но Сибирь! Всю ее никогда не выучишь. Чуть забыл – извольте на скамью ложиться животом вниз.

  Упомянув скамью, Зиновий вздрогнул, глаза его заблестели.

  – Одна мысль о предстоящем сечении березовыми прутьями приводила вас в сладостное, трепещущее ожидание – не удержался я, почти процитировав «Половую психопатологию» Крафта-Эбинга. – Вы ждали порки, она вам нравилась, даже запах свежих прутьев, смоченных холодной колодезной водой, вызывал бурю переживаний. Это было и больно, и хорошо. Всю порку вы не сводили глаз с потолка и стены, где чернели вмурованные в камень железные крючья......

  – Я помню эти крючья – ответил Альхецкий, – нам говорили, будто раньше там была кладовая, а на крючьях висели туши.

  – Не только туши – осторожно добавил я. – Раньше здесь работал заезжий священник, изгонял бесов, подвешивая одержимых вниз головой. На эти крючья крепилась веревочная петля. Но вы продолжайте!

  – Потом, примирившись с коллегиумом, я стал рваться в первые ученики. Именно тогда познакомился с Аристархом Ягайло и Теодором Чаромарницким. Они были умники, хитрые. Общаясь с ними, понял – зря нас пугают Россией. Нам всем пригодилось знание русского языка. Нет, не для миссии. Я стал читать книги и газеты, какие можно было достать– тогда это были большей частью москвофильского направления. Под матрасами у нас лежала контрабанда. Всякий раз летом, когда из них вынимали на сушку сено, мы перепрятывали свои книжечки по тайникам. Иезуиты об этом не догадывались. Ох, как же мы их дурили, а они – нас!

  – У вас сложился тайный кружок москвофилов? – спросил я.

  – Нечто похожее – ответил Альхецкий. – Впрочем, нас больше увлекала российская литература и история, чем политика. Но нас все равно настиг большой скандал, когда вдвоём с Чаромарницким вступились за уволенного наставника, написали дерзкие письма и угодили в полицию. Если б не помощь митрополита Шептицкого, которого знали еще мои родители, я бы давно погиб.

  – Вы повинились в содеянном?

  – Даже отрекся, лишь бы выйти из этой ужасной тюрьмы. Она холодная и сырая, как склеп. Редко кому везло не подхватить там чахотку. Но дома ждал новый удар. Моя мать запуталась в долгах, впала в глубочайшую меланхолию, а затем подожгла себя, завалив на кровать керосиновую лампу.

  Альхецкий замолк. Глаза его налились кровью, со лба падали мелкие соленые капли. В подземелье становилось жарко.

  – Но это еще не все мое несчастье – продолжил он, – Отец, стараясь сбить пламя старой сальной подушкой, загорелся от нее сам, и они оба погибли, оставив мне в наследство одно пепелище. Деваться некуда, я согласился постричься в монахи, хотя собирался стать политическим журналистом. Монашество казалось мне отрадой. Все, думаю, теперь меня не достанут! Там не будет ни России, ни Австро-Венгрии, ничего. Как бы не так! И в церкви – кругом политика!

  Вскоре мне довелось сопровождать графа Шептицкого в Россию. Как же я от этого отбивался! Мне нельзя, поймите, совсем нельзя было ехать туда!

  – Послушайте – жалобно скорчился он – я был шпионом поневоле, никогда, подчеркиваю, никогда никому серьезно этим не вредил! Сведения, отсылаемые мной в Россию, не вносили ничего нового. Почти все это разведка и без меня узнавала от других информаторов.

  – Но, если ваши донесения ничего не изменили, то почему россияне отправили митрополита Шептицкого в ссылку, вытащив бумаги из стенной ниши? Вы же видели, где они открываются в его резиденции!

  Услышав это, монах затрясся, завыл, заскулил и рухнул наземь.

  – Прекратите эту дешевую комедию! – приказал я. – Лучше честно признайтесь.

  Вплоть до следующего утра, продолжалась эта запутанная исповедь, и, чем больше Альхецкий говорил, тем яснее мне становились все непонятные детали полузабытых преступлений. Продолжение истории слушал уже весь хыровский полицейский участок, куда я притащил монаха. Самый последний эпизод этого дела связан был с загадочной смертью Теодора Чаромарницкого. К ней тоже был причастен Альхецкий. Нет, лично он не убивал. Это сделала маленькая помощница Зиновия – обыкновенная гадюка.

  – Я умею приручать змей с детства. Дома у меня жил уж, каждый день после полудня приползавший за молоком. А в иезуитском коллегиуме ребята показали мне, как правильно брать гадюку. Мы же в лесах выросли, со зверьем дружим. Смотрите.

  Монах достал шнурок, сложил его вчетверо, один конец завязал, изображая змеиную голову с двумя ямками вместо «щёчек», и захватил пальцами там, где у змеи должна быть челюсть.

  – Видите? Она не укусит. Хватаю и кладу в банку. Именно так я подкинул настоятелю обители студитов гадюку в постель.

   Все переглянулись.

  – Зачем на себя наговаривать? Все знают: Теодор Чаромарницкий умер от сердечного приступа, уже не первого – пытались остановить его. – Он был давно болен.

  Но Зиновий настаивал, что это тоже он.

  – Было все так. Вступив по совету митрополита в орден студитов, я искал в нем покоя. Мне казалось, будто после этого российская разведка забудет про ничего не ведающего монаха. Но там я продержался очень недолго. Меня извел Чаромарницкий.

  – Но вы же были однокашники, друзья!

  – Раньше дружили, теперь -нет. Чаромарницкий везде видел одну политику. Мы постоянно ссорились. С превеликим трудом добился перевода на отдельное житие в Хыров. Но и в Хырове, в уединении, до меня дошла весть, будто Чаромарницкий собирается поговорить с митрополитом обо мне. Он давно точил на меня зуб и копил подозрения.

  – И вы перепугались?

  – Еще бы! Он наверняка обо всем догадывался. Как только граф Шептицкий вернулся из ссылки, в тот же день к нему пришел с докладом Чаромарницкий. Сначала, думаю, он расскажет об ущербе, нанесенном Скнилову, а потом непременно намекнет на мое предательство. Кому, кроме него это делать? Чаромарницкий тоже ведь в юности подозревался в связях с московофилами. Чтобы о нем ничего не подумали. Теодор искал подходящую жертву – российского шпиона. Еще выступил бы на суде обличителем! Он даже речь подходящую заготовил!

  Зиновий вытащил из-под складок своего широкого одеяния мятый желтый листок, замаранный чернильными пятнами. С трудом различая между этих пятен смутные, недописанные обрывки фраз, он прочел:

  – В церкви орудует дьявол, своими когтями рвущий душу народа..... Это обо мне Чаромарницкий собирался сказать!

  – Где вы взяли этот листок?

  – Нашел у Чаромарницкого на полу – сказал Зиновий.

  Оставалось подтвердить, что накануне смерти Чаромарницкого обезумевший Зиновий наведывался в Скнилов. Это оказалось нетрудно. Студита узнали крестьяне, по чьим полям Альхецкий шел в предместье.

  25. Моя вредная панна.

  Завернул к уродливому особняку семейства Айзикович. Когда-то красавица ставила на подоконник черную свечу в подставке из опрокинутого навзничь собачьего черепа. Это был знак, что я могу к ней прийти поздно вечером, потому что щепетильная мама Марии-Владиславы рано ляжет спать и не услышит моих шагов.

  – Счастливые были времена! – прошептал я, приближаясь к кованой ограде. С нее свешивался обмороженный плющ. Служанка Айзиковичей, толстая губастая девка, сидела у пустого вазона и переругивалась на идише с горничной соседей. Вдруг она повернула голову, узнала меня и поздоровалась. Я кивнул, удивившись, что служанка меня еще помнит.

  – Вас сюда прислал ангел! – закричала она, – проходите скорее! С панной беда. Вот уже месяц, как она заперлась, лежит, плачет, никого не слушает. А завтра обещают погромы, ей нельзя оставаться в городе. Ничего на нее не действует! Никого она не слушает! Ни друзья, ни доктора, ни даже мать не решаются зайти к ней! В меня венским стулом запустила!

  Я осторожно зашел во двор. Стоит ли переступать порог своего прошлого? И как может повлиять на Марию-Владиславу ее бывший любовник, которого она чуть не убила?! Но что-то меня заставило войти в дом. Служанка закрыла за мной дверь, щелкнув не только английским замком, но и тяжеленным амбарным засовом.

  – Основательно подготовились к грабежам – заметил я. – Но это бесполезно. Обиженные молодцы из предместий вряд ли будут ломиться в двери. Они пойдут черным ходом. А еще – через чердак.

  В комнате, где забаррикадировалась ломберным столиком моя любимая, стоял полнейший мрак. Плотные шторы закрывали немытые окна. На персидском ковре валялись мокрые платки. Гардероб был распахнут, и оттуда торчали рукава темных платьев. На оттоманке лежала, завернувшись в войлочное одеяло, худая девушка с бескровным лицом и закрытыми глазами. Если раньше она мне казалась взрослой, то сейчас бедняжке было можно дать не больше 16 лет.

  – Панна Мария-Владислава! – закричал я, – вставайте!

  Молчание.

  – Вы не видите, она в бреду – сухо остановила меня служанка.– У нее горячка.

  – Горячка не длится месяц – громко сказал я, – в обратном случае она должна была уже либо выздороветь, либо отправиться на Лычакив.

  Услышав про кладбище, Мария-Владислава подняла голову, словно все еще не могла удостовериться, что этот голос ей знаком. Она посмотрела на меня с таким видом, что я испугался. Медуза!

  – Что вы делаете здесь? – крикнула она, – я же вас уже убила!

  – В меня действительно стреляли, но пуля прошла совсем рядом с жизненно важной артерией. Доктор Идлижбеков, проводивший меня в ту страшную ночь уличных боев к вам, рассказывал, что в меня выстрелила симпатичная блондинка из польской обороны Львова.

  – Вы же шли по улице, повернувшись спиной к тому дому! Откуда могла разглядеть ваше лицо с такой высоты?

  – Премного вам благодарен, панна Мария-Владислава. Но я пришел, чтобы объявить – вы должны немедленно встать и уехать за город. Вечером начнутся погромы.

  – Мне больше не хочется жить – вздохнула панночка. – Все пустое. Пусть убивают.

  – Придется мне взять ответственность на себя – сказал я, схватил Марию-Владиславу за ноги и, перекинув ее мощи за плечо, потащил прочь, как троглодит – свою добычу.

  – Вы с ума сошли! – завизжала полька, – Куда вы меня тащите?

  – Я же, по вашему мнению, русский варвар, второй Атилла, жадный и развратный скиф. Отчего же мне не отнести прекрасную полонянку в свою дымную пещеру, на нестиранные медвежьи шкуры? Вы меня бросили из-за этого? А я что, виноват перед вами, родившись в нечерноземной губернии? Между прочим, наш род Подбельских известен с конца 14 века. Мы не какие-нибудь нувориши-нефтепромышленники! Знаем мы их, еще полвека назад дед Марии-Владиславы собирал по ручьям всплывающую нефть для колесной мази, торговал всякой рухлядью, коней на ярмарках надувал трубочкой из осоки, чтобы они казались поупитаннее, дохлых кошек собирал. Что, неправда? Были бедные Айзиковичи, стали богатыми, теперь опять бедные. Истощились ваши скважины, не качается больше жирная дрогобычская нефть! Уплыли от вас свечные заказы!

  Панночка слушала меня внимательно, уже без гнева, а я ее тащил и тащил.

  – Откуда вы узнали, что мы на грани разорения? – спросила она.

  – В газетах пишут.

  – А с чего вы решили, что я вас не люблю?

  – Как с чего? Вы меня прогнали, а потом подстрелили хуже куропатки. И все потому что я оказался россиянам. Ну, скажите, Мария-Владислава, если бы я на самом деле был поляк – это что-то меняло?

  – Не знаю – вздохнула панночка, – наверное.

  – Нельзя быть такой врединой! Да, вот мой дом. Совсем не похоже на жилище варвара, правда?

  – Опустите меня скорее на землю, захныкала полька – я есть хочу, аж голова кружиться.

  Я угостил ее американскими консервами на кукурузных лепешках. Больше в доме ничего не было. Электричество вспыхнуло и погасло. Разразилась сухая гроза – молния ударила в старую кривую сосну. На фоне ее рыжего пламени, из которого вырывались сотни маленьких саламандр, я поливал из кувшина воду на голову Марии-Владиславы, а она терла комок скользкого мыла.

  Грязнуля моя, язычница, ящурка.....

  Пока Мария-Владислава сушила волосы, я открыл дверцу шкафа, просунул руку за чистой простыней, но вместо льняного полотна мои затекшие пальцы нащупали что-то костлявое и суставчатое. Это была львовская старуха Смерть, как всегда, ехидная, с новой серебристой высокой прической а ля Помпадур, с остро отточенной косой за плечами. Она выехала из нутра шкафа и уставилась на меня, словно прикидывая, куда лучше нанести удар.

  – Что ж вы, бабушка, так скоро? – спросил я ее.

  – А я на роликах – ответила старуха, – мне племянник из Америки прислал роликовые коньки. Очень удобно летом кататься. Надеваешь на туфли и мчишься..... Работы-то у меня сейчас прибавилось!

  Смерть с силой ударила меня по шее острием косы, но я ничего не почувствовал, только холод от металла.

  – Странно! – сказала старуха, – должна литься кровь, а я тебя даже не ранила! Неужели моя коса затупилась?

  Она ударила меня по шее еще несколько раз. Тщетно. Потом пристроилась сзади и стала размахиваться, задевая руки и ноги. Снова мне ничего не было.

  – Мардарий! – услышал я голос панночки, – нет ли у тебя другого сухого полотенца?

  – Нету, – ответил я, – ко мне Смерть явилась, выпала из шкафа, по полу на роликах катается, косой воздух режет!

  – Я тебе сколько раз говорила – бросай кокаин!

  – А я давно не употребляю! С тех пор, как подстрелили. Меня доктор Идлижбеков избавил от зависимости. Если не веришь, иди сама посмотри!

  – Ну уж нет! Твоя смерть – ты с ней и справляйся! – крикнула Мария-Владислава. – Да и неудобно, я еще не одевалась, не высушилась....

  Старуха смотрела на меня с ужасом.

  – Ты что, бессмертный? – строго спросила она, сняв запотевшие очки. – Предупреждать надо! Зря я косой махала! Теперь рука правая не подымается.

  – Вот вам мазь от ревматизма – улыбнулся я, доставая банку патентованного снадобья. – Разотритесь хорошенько и больше меня не беспокойте, пожалуйста. Надоело. Я снова человек семейный, у меня жена нервная, а вы ходите, костьми гремите..... Уходите, пани Смерть. Вас дома ждут.

  – И правда, – ответила Смерть, забираясь обратно в шкаф – засиделась у вас, пора! Стенка шкафа и стена дома раздвинулись. Старуха, волоча свои американские ролики, проворно заскочила в образовавшуюся щель. Через минуту все было гладко.

  – А ты что, точно бессмертный? – поинтересовалась панночка.

  – Нет, конечно. Я ее обманул.

  – А если честно?

  – Ну.... Не знаю. Почему-то ей не удалось меня подрезать. Может, прыть постарела или настроение неподходящее.

  И все-таки душа моя мучилась – была ли это галлюцинация или нет? Чтобы развеять сомнения, я пришел к невропатологу Рафаилу Идлижбекову.

  – Старуха с косой и на роликах? – переспросил он. – Это, наверное, шутка. Кому-то захотелось вас напугать перед судом. Вы ведь собираетесь выступать на процессе Альхецкого?

  – Суд скоро – ответил я, – только непонятно, для чего весь этот маскарад с ряженой бабусей, если меня можно убрать по-тихому, толкнув, например, под трамвай? Для чего такие сложности?

  – Здесь все может быть. Недавно один припозднившийся гуляка провалился в болото прямо на улице, в не самое позднее время, на глазах у прохожих! Шел, оступился, грохнулся в вонючую канаву, под которой оказалась зыбкая трясина. Почвы неустойчивые, жадно впитывают бесконечно льющуюся с небес влагу, становясь настоящей трясиной. Есть такие гиблые точки на окраинах. Сколько ни засыпай – все равно открываются. Суеверы зовут их «окнами бездны».

  26. Золотая соль.

  Неудачи с сомиком, плавающим в растворе настоящего золота, недолго огорчали ретушера-алхимика. Простив приятеля, нахально проглотившего его чудесную рыбку, он затеял новую серию колдовских опытов. Вечерами, плотно задернув свой полог с солнцем и луной, бывший почитатель панны Айзикович развлекался кристаллизацией солей. Это были не обычные химические реакции из учебников по неорганической химии. Алхимик с редкой фамилией Ожига должен был напирать на прокаливание, но жар вредил нежному искусству фотографии. Хозяин строго-настрого запрещал ему жечь и жарить в мастерской. Про выпаривание солей металлов при большой влажности на огне спиртовки он ничего не говорил.......

  Эксперимент был в разгаре, и пан Арвид (имя свое он не любил упоминать и мы тоже не будем), уставший за день, уже почти задремал на рубеже утра и ночи, часа в четыре. Веки его слиплись, глаза отяжелели, внутри них, в первобытной темноте, пульсировала яркая тонкая сетка, пальцы расслабились. Вода в склянке выкипела, а спиртовка все горела, раскаляя соль до шипения, до противных летучих паров. Запахло гарью и больницей. Обгоревшие до коричневатости комья выпаренной соли разлетелись на куски. От хлопка ретушер-алхимик проснулся. Прошло всего минут 10, но мини-лабораторию он не узнавал. Спиртовка опрокинулась на пол. Уже тлел красно-черный гуцульский коврик, изображавший не то гигантских муравьев, не то шаманские пляски. Мерзкая вонь висела над уровнем стола плотным горным туманом. Шмотья уже почти черной соли (к счастью, он ее экономил, взял мало) прилипли к стенам. Дотянувшись до оконной задвижки, химик-любитель жадно втягивал мокрый ночной воздух.

  – Хозяин узнает – убьет – вспомнил он. – Надо срочно убрать.

  Коврик он повесил сушиться во дворе фотосалона. Стены кое-как удалось подчистить и подмазать, чтобы обгорелые точки виднелись только при пристальном разглядывании. Спиртовка починке не подлежала. Расколошмаченные колбы мрачно сгреб в мусорное ведро.

  – Еще один провал – сказал он самому себе. – Интересно, сколько еще я ошибусь?!

  Но эта ошибка стала нечаянным открытием. Забывшись беспокойным сном, алхимик не проснулся даже тогда, когда уже пришел фотограф и распахнул ставни. Не услышав за пологом привычного бормотания (утро Ожига частенько начиналось с молитв и проклятий), он пошел будить коллегу – и застал его спящим. Еле проснувшись, ретушер вяло уронил голову в ледяной воде, отофыркался, попил морковного отвару и приступил к работе. В тот день, как назло, было много работы. Только вечером, решив наконец перекусить, ретушер-алхимик толкнул ногой мусорное ведро.