Текст книги "Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 14
Холодный поцелуй севера

До вечера замок пытался делать вид, что ничего не происходит.

Именно это было в нем самым жутким.

После часовни мне дали время. Или сделали вид, что дали. Никто не запирал меня в башне, не приставлял по пятам стражу, не приносил новых писем с приказами и не пытался склонить к покорности красивыми словами. Наоборот – все вокруг стало почти подчеркнуто обычным.

Лис принесла обед.

Во дворе сменили караул.

На кухне, если судить по запахам, пекли хлеб и жарили мясо.

Где-то в дальней галерее кто-то играл на струнном инструменте – тихо, неуверенно, будто сам боялся потревожить воздух.

И от этой почти нормальности мне хотелось выть.

Потому что я уже знала: под ней все равно лежит другое. Часовня. Предел. Красное письмо. Нож. И мужчина, который признался, что хотел поцеловать меня даже без вмешательства белого света.

Проклятый север.

Проклятый день.

Проклятые честные ответы.

Я не притронулась к еде.

Ходила по комнате.

Снова перечитывала свои записи.

Пыталась выстроить в голове логическую стену из фактов, чтобы не думать о том, как именно он сказал это «да».

Если бы часовня не сорвалась… вы все равно хотели бы меня поцеловать?

Да.

Без паузы.

Без игры.

Без спасительного повода назвать все магией.

Это бесило настолько, что хотелось разбить об стену хоть что-нибудь.

Вместо этого я открыла шкаф, достала простое темно-серое платье и переоделась.

Потом заплела волосы туже.

Потом распустила и заплела снова.

Потом, не выдержав, схватила со стола маленький нож для бумаги и попыталась учиться правильно держать лезвие так, как он велел мне утром.

Смешно.

Нож для писем в руке женщины, которая еще вчера жила другой жизнью и никогда не думала, что будет готовиться к ночи, где ее выбором могут стать поцелуй, кровь или убийство.

Рука дрожала только первые три раза.

Потом стало легче.

Я тренировалась на воображаемой мишени на стене. Не как убийца. Как человек, который хочет, чтобы, если уж все рухнет, рука не подвела первой.

Когда в дверь постучали, я даже не вздрогнула.

– Войдите.

На пороге стоял Герд.

Без доспеха, но в темной куртке внутренней стражи. Высокий, жесткий, с тем лицом, которое всю жизнь привыкло к неприятным поручениям.

– Миледи.

– Вот уж кого я не ожидала увидеть в качестве вечернего развлечения.

Он не улыбнулся.

Кажется, вообще не умел.

– Милорд велел передать: после заката никому не открывать, кроме него, Иары или меня.

– Как трогательно. Еще кто-нибудь хочет контролировать мою дверь или список уже закрыт?

– Сегодня – это не контроль.

– А что?

– Предосторожность.

Я подошла ближе.

– И часто вы сами приходите с такими предупреждениями?

– Нет.

– Значит, дело серьезное.

– Да.

Я изучала его лицо.

Герд был из тех людей, кто не любит слова, но уважает прямой взгляд. Таких ломают либо болью, либо доверием. Сегодня мне не хотелось применять ни то ни другое, но вопросов было слишком много.

– Герд.

– Да, миледи?

– Вы были здесь, когда привезли Лиору?

Он замер едва заметно.

Не снаружи. Внутри.

– Да.

– И что вы о ней помните?

Пауза.

– Что она не умела бояться правильно.

Я хмыкнула.

– Похоже, это у вас универсальная проблема с женщинами.

Он не отреагировал.

– Она задавала слишком много вопросов. Не плакала. Не просила пощады. Ходила туда, куда нельзя. Смотрела на милорда так, будто хотела разрезать его не ножом, а словом.

У меня по спине медленно прошел холод.

Потому что я слишком ясно услышала в этом описание не только Лиоры.

– И чем кончилось? – спросила я тише.

Герд посмотрел мимо меня, в окно.

– Тем же, чем всегда кончается, когда люди решают, что могут быть сильнее старых вещей.

– То есть вы думаете, она сама виновата.

– Я думаю, – сказал он жестко, – что в этом замке редко бывает один виноватый. И от этого мертвым не легче.

Я замолчала.

Не потому, что он меня уязвил.

Потому что снова – правда. Простая, злая, непригодная для красивой морали.

– А вы, – спросила я, – кому верите? Милорду или короне?

Он впервые посмотрел прямо на меня.

– Я верю стене, которая еще не рухнула.

И вот это, пожалуй, было самым северным ответом из всех возможных.

Он поклонился коротко и вышел.

Я осталась одна.

За окном уже медленно темнело.

Сумерки на севере не спускались – сгущались. Как вода, в которую все глубже уходит свет.

Я подошла к стеклу.

Внутренний двор был почти пуст. У северной арки горели факелы. На башнях, как и вчера, кружили вороны. И почему-то именно сейчас я вдруг почувствовала: замок ждет. Не люди. Камень.

Ждет ночи.

Ждет, какой ответ я дам, даже если еще сама не знаю вопроса до конца.

На столе лежал серебряный якорь.

Рядом – мой маленький нож для бумаги.

А под ними – записка. Я не заметила ее сразу. Тонкая полоска бумаги, сложенная вдвое. Почерк незнакомый. Ровный. Женский.

Я резко развернула листок.

Если до полуночи он позовет тебя в круг – не иди одна.

Если попросит посмотреть на него – спроси сначала, кто был первым, кто увидел лицо без любви.

Если он скажет, что выбора больше нет, не верь. У него всегда есть выбор. Просто он не любит цену.

У меня перехватило дыхание.

Ни подписи.

Но и без нее было ясно.

Алисара.

Или кто-то, кто очень хотел, чтобы я так подумала.

Я стиснула бумагу в пальцах.

Когда? Как? Кто принес?

Прачечная? Прачечная, прачечная, прачечная. Лис. Хель. Кто-то из тех, кто умеет носить чужие тайны под простынями.

Я перечитала записку еще раз.

Потом еще.

Кто был первым, кто увидел лицо без любви.

Странная формулировка.

Не «без страха». Не «без подготовки». Без любви.

Меня будто кольнуло в сердце ледяной иглой.

Нет.

Нет, не может быть.

Я слишком устала, чтобы эта история еще и поворачивалась в сторону такой бездны.

Стук в дверь раздался ровно тогда, когда солнце окончательно ушло за стену.

Три удара.

Негромко.

Я не двинулась с места.

– Кто?

– Я, – ответила Иара.

Я открыла.

Она вошла быстро, увидела у меня в руке записку и сразу поняла, что пропустила что-то важное.

– Откуда это?

– Хороший вопрос.

Она протянула руку.

Я не отдала сразу.

– Сначала скажите: кто мог принести письмо ко мне в комнату без разрешения стражи?

– Лис. Герд. Я. Милорд. Иногда мальчишки с кухни. Но не сегодня. Сегодня стража была предупреждена.

– Значит, кто-то прошел мимо предупреждения.

Иара взяла записку. Прочла. Лицо не изменилось. Только в самом уголке глаза мелькнуло напряжение.

– Вы узнаете почерк? – спросила я.

– Нет.

– Но смысл вам знаком.

Она молча сложила бумагу пополам.

– Часть смысла – да.

– Начинается.

– Не здесь.

– Нет. Здесь. Сейчас. Мне уже хватило «не здесь».

Она посмотрела на меня долго.

Потом спросила:

– Вы хотите правду как рывок или как лезвие?

– А это разные вещи?

– Очень.

– Тогда лезвием. Рывков с меня на сегодня хватит.

Она положила записку на стол.

– Первый человек, увидевший лицо Морвейна вне круга, без любви и без привязки, обычно не выживает разумом.

Я застыла.

Вот оно.

Холодный поцелуй севера.

Не про романтику. Не про желание.

Про то, что любовь здесь вообще фигурирует как вид магической защиты от безумия.

– Обычно? – спросила я.

– Иногда выживает телом.

– Очень ободряюще.

– Я не пытаюсь вас ободрить.

– Да, я заметила.

Я подошла ближе к столу.

– Кто был первым?

Иара молчала.

Долго.

Слишком долго.

– Северайн, – сказала она наконец. – Но не у Каэля. У его отца.

У меня потемнело в глазах не от страха – от ярости. От того, как эта история снова скручивалась в еще более грязный узел.

– То есть его тетка увидела лицо собственного брата? Или что вообще здесь происходит?

– Не родного брата. Двоюродного. Наследника рода. Она пыталась удержать его, когда он уже начал срываться. Тогда никто еще не понимал до конца, что именно означает смотреть на наследие без связи, без ритуала и без… чувства.

– И она выжила?

– На время.

– А потом столица.

– Да.

Я провела ладонью по лицу.

– Значит, записка намекает, что Каэль не все мне сказал.

– Каэль много чего вам не сказал, – устало ответила Иара. – Не потому, что хочет обмануть. Потому что сам до конца не отделяет, где в этой истории его вина, где наследство, а где то, что корона годами делала с его домом.

Я резко опустила руки.

– А вы отделяете?

– Лучше, чем он.

– Тогда объясните мне одну вещь. Если любовь – защита, если добровольное чувство ослабляет удар Предела, почему вы все так боитесь, когда между мной и ним возникает хоть что-то похожее на это?

На этот раз она ответила сразу.

– Потому что любовь не только защищает. Она привязывает.

– И?

– И если хранитель Предела умирает, все, кто был привязан к нему достаточно глубоко, могут пойти за ним.

Комната вдруг стала слишком маленькой.

Слишком теплой.

Слишком живой для таких слов.

– Что значит «пойти»? – спросила я тихо.

– Умереть. Сойти с ума. Остаться в узоре. По-разному.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно поднимается не страх даже – ледяное понимание масштаба.

Вот почему эта история так боится простых чувств.

Вот почему поцелуй здесь – не просто поцелуй.

Вот почему право первой ночи в их мире давно перестало быть только правом тела. Это проклятие привязки. Поцелуй как мост. Любовь как возможная гибель.

– Каэль знает? – спросила я.

– Да.

– И все равно…

Я не договорила.

Иара очень спокойно сказала:

– Да. И все равно.

Этого хватило.

Потому что дальше уже не нужно было слов.

Дальше начиналось то, что я сама отказывалась называть.

За окном окончательно стемнело.

В коридоре ударил колокол. Один раз. Потом второй.

– Он скоро придет, – сказала Иара. – И вы должны решить заранее, с чем входите в ночь: с паникой, с ножом или с ясной головой.

Я коротко усмехнулась.

– А можно с бутылкой?

– Нет.

– Жаль.

Она подошла к дверям, потом обернулась.

– Есть еще кое-что, что вы должны знать.

– Конечно. В этом замке никогда не бывает последнего «кое-что».

– После часовни связь между вами стала прямее.

– Я уже это поняла.

– Нет. Вы не поняли степень. Если сегодня ночью его ударит слишком сильно, вы почувствуете это первой.

Меня передернуло.

– Через обруч?

– Через все.

– Прекрасно.

– Поэтому, когда начнется, не спорьте с телом. Оно поймет раньше головы.

И вышла.

Я осталась одна.

Снова.

На столе лежала записка.

На стуле – серое платье.

В окне – ночь.

И где-то в этой ночи уже двигался мужчина, который мог стать моим спасением, моей катастрофой или обоими сразу.

Я не знала, чего боюсь больше: его лица или того, что, увидев его, я не смогу отвернуться.

В дверь постучали.

Не три раза.

Два.

Ровно.

Спокойно.

Я подошла не сразу.

Положила записку в ящик.

Взяла в руку серебряный якорь.

Потом открыла.

Каэль стоял на пороге без плаща.

В черном.

Белая маска как всегда скрывала все лишнее, но сегодня я уже слишком хорошо знала: под ней не просто тайна. Под ней целый север, приученный целовать как приговор и любить как риск остаться в узоре навсегда.

– Пора, – сказал он.

Я посмотрела на него.

Очень долго.

Потом ответила:

– Сегодня я иду не как невеста. И не как жертва.

– Знаю.

– И если вы хоть раз попробуете снова решить за меня—

– Не попробую.

– Ложь.

Он выдержал паузу.

– Постараюсь не попробовать.

Я почти улыбнулась.

Почти.

– Уже лучше.

Он отступил, давая мне пройти.

И когда я вышла в коридор, то сразу почувствовала это.

Не мыслью. Кожей.

Где-то глубоко в замке уже начиналось движение. Тонкое, холодное, как ледяной вдох по позвоночнику.

Предел просыпался.

И мой выбор тоже.

Глава 15
Первая ночь по чужому приказу

Мы шли молча.

По длинным каменным коридорам, где лампы горели слишком ровно, будто и огонь здесь давно научили не дрожать лишний раз. Под нашими шагами глухо отзывался пол. Где-то вверху, над галереями, скрипели балки, а внизу, под всем этим черным телом замка, уже шевелилось нечто иное – я чувствовала это так ясно, что от одного этого хотелось сорвать обруч и бросить его в стену.

Предел просыпался.

И, хуже всего, он делал это не только в замке.

Во мне.

Не болью пока. Не голосом. Скорее давлением, как перед грозой, когда воздух становится тяжелым, а кожа заранее знает: сейчас ударит.

Каэль шел чуть впереди, не оборачиваясь. Я видела только его спину, темную ткань рубашки, линию плеч, белую маску в профиль, когда мы проходили мимо узких окон. Он двигался слишком спокойно для человека, который сам сказал: если этой ночью все сорвется, мне, возможно, придется убить его.

Это бесило.

Очень.

Потому что я не знала, то ли эта его спокойная походка – сила, то ли просто привычка ходить навстречу катастрофе без суеты.

– Куда мы идем? – спросила я наконец.

– Не в часовню.

– Уже спасибо.

– В северную дозорную.

Я резко остановилась.

Он сделал еще два шага, прежде чем понял, что я не иду.

Обернулся.

– Нет, – сказала я сразу. – Нет. Вы с ума сошли? После всего, что я сегодня услышала, вы тащите меня ночью к северной стене, где ваш отец, ваша тетка, ваши мертвые невесты и вообще весь ваш род, кажется, оставил по куску проклятия?

– Именно поэтому туда.

– Это не аргумент. Это диагноз.

Он подошел на шаг ближе.

– Если Предел уже просыпается, держать тебя в башне бессмысленно. Он достанет через стены. В дозорной проще почувствовать удар раньше и не дать ему войти глубже.

– «Проще почувствовать удар» звучит совсем не успокаивающе.

– Я и не успокаиваю.

– Конечно.

Я смотрела на него и понимала: спорить можно бесконечно, но он уже все просчитал. Место. Путь. Риск. Даже мою злость, скорее всего, тоже. И именно это хотелось сломать – не из вредности, а чтобы хоть что-то в этой ночи не было решено заранее.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда мое условие. Если в дозорной вы снова захотите «спасти ситуацию» поцелуем, хваткой или любой другой внезапной инициативой, я ударю первой.

– Верю.

– Почему вас вообще все время так успокаивает моя агрессия?

– Потому что паника у тебя красивее, но опаснее.

Я уставилась на него.

– Ненавижу вас.

– Знаю.

И пошел дальше.

Пришлось идти за ним.

Северная дозорная находилась выше, чем я ожидала. Мы поднялись по винтовой лестнице, потом еще по одной, затем прошли через открытую галерею, где ветер ударил в лицо так резко, что я невольно втянула голову в плечи. Ночь над Пределом была другой, чем над остальным замком. Темнее. Глубже. Будто небо здесь начиналось ниже.

Дозорная оказалась круглой башенной комнатой с узкими окнами-бойницами и низким сводом. В центре – каменный стол, по краям – скамьи, у дальней стены – жаровня с живым огнем. Настоящим, рыжим, не синим. Это было почти утешением.

Почти.

На столе уже лежали вещи.

Мой нож.

Серебряный якорь.

Кувшин с водой.

И черная лента.

Я сразу посмотрела на нее.

– Что это?

– Если начнет уводить взгляд, завяжем тебе глаза.

– Милое свидание выходит.

– Мы вроде бы договорились не притворяться, что это свидание.

– Очень жаль. Лента добавляла драматизма.

Каэль снял перчатки и положил рядом с ножом.

Я старалась не смотреть на его руки.

И, конечно, смотрела.

Сбитые костяшки. Белесые старые шрамы. Сильные пальцы, которые слишком хорошо я уже помнила на затылке, на запястье, на плечах.

Проклятье.

Я резко отвернулась к окну.

Там, за узкой бойницей, чернел север. Не лес даже. Не поле. Просто тьма, над которой висела тонкая ледяная дымка. Внизу, у стены, горели три сторожевых огня. Очень маленькие. Жалкие почти на фоне той черноты, что лежала дальше.

– И что теперь? – спросила я.

– Теперь ждем.

– Ненавижу ждать.

– Сегодня взаимно.

Я обернулась.

– Вы нервничаете.

Это был не вопрос.

Он стоял у стола, положив ладони на камень, и только теперь, когда я знала, куда смотреть, стало видно: да. Нервничает. Не внешне – все еще держится слишком собранно. Но внутри в нем уже шло то напряжение, которое не прячется до конца. Слишком ровная спина. Слишком тихий голос. Слишком жесткий контроль над каждым лишним движением.

– Да, – сказал он.

Честно.

Опять.

– Из-за меня? – спросила я.

Пауза.

– Не только.

– Красиво выкрутились.

– Не выкручивался.

– Тогда полностью.

Он посмотрел прямо.

– Из-за тебя. Из-за замка. Из-за того, что этой ночью я не знаю, что ударит первым – Предел или то, что уже идет между нами.

У меня сбилось дыхание.

Очень некстати.

Я стиснула пальцы на якоре.

– Можно я хоть раз услышу что-то от вас и не почувствую, будто мне под ребра вставили ледяной крюк?

– Нет, – ответил он спокойно. – Похоже, с этим уже поздно.

Я ненавидела его за это.

И почти в ту же секунду почувствовала первый настоящий удар.

Не боль.

Спазм.

Будто внутри груди что-то резко сжалось, а потом пошло вниз по позвоночнику ледяной волной. Я вцепилась в край стола.

Каэль оказался рядом сразу.

Но не тронул.

Сдержался.

– Где?

– Что?

– Где начинается?

Я зажмурилась.

Прислушалась.

Глупо, дико, невозможно – но тело действительно отвечало раньше головы.

– Грудь… и затылок. Как будто кто-то дышит в кость.

Он кивнул.

– Хорошо.

– Что хорошего?!

– То, что это пока зов, а не захват.

Меня скрутило второй волной.

На этот раз сильнее.

В ушах зазвенело.

За окнами башни ветер вдруг завыл так, будто снаружи по стенам кто-то провел ногтями.

Я вскинула голову.

– Вы это слышали?

– Да.

– Это Предел?

– Нет. Это замок.

Отлично.

Просто прекрасно.

Если даже замок научился выть, у меня, конечно, все под контролем.

– Садись, – сказал Каэль.

– Не хочу.

– Это не просьба.

– Мы же договорились—

– Элиана.

И вот в этом одном слове было уже не давление. Не приказ. Не привычная жесткость.

Тревога.

Настоящая.

Я села.

Потому что поняла: сейчас он не выигрывает позицию. Сейчас он боится, что я не удержусь на ногах.

И это было хуже всего.

Он подвинул ко мне воду.

Я сделала глоток.

Не помогло.

Третья волна пришла без предупреждения.

На этот раз не холодом – образом.

Белая дверь.

Черный круг.

Чьи-то босые ноги на снегу.

Мужской голос, не его, но с тем же родовым холодом:

Первая ночь – это не право. Это способ убедиться, что женщина больше не принадлежит себе.

Я рвано вдохнула и чуть не подавилась водой.

Каэль резко вскинул голову.

– Что?

Я вытерла рот ладонью.

– Голос. Не ваш. Другой. Сказал про первую ночь.

Его руки сжались на краю стола.

– Точно повтори.

– «Первая ночь – это не право. Это способ убедиться, что женщина больше не принадлежит себе».

Комната замерла.

Даже огонь в жаровне, кажется, стал ниже.

– Ваш отец? – спросила я.

Он молчал.

И это было ответом.

Меня затошнило.

Не от голоса. От смысла.

Вот оно.

Самое чистое, самое мерзкое ядро этой системы. Не ритуал. Не необходимость. Не спасение севера. А мужское желание сделать так, чтобы женщина сама перестала считать себя своей.

– Сволочь, – выдохнула я.

– Да, – сказал Каэль.

И это «да» прозвучало так, будто он отвечал не только за отца.

За весь свой дом.

За свою кровь.

За сам факт, что мне пришлось услышать это через него.

Я подняла глаза.

– И вы хотите, чтобы после такого я спокойно доверилась вашему добровольному отклику?

Он не отвел взгляда.

– Нет. Я хочу, чтобы ты никогда не путала меня с ним.

Ударило.

Сильно.

Не романтикой. Ясностью.

Он не просил доверия. Не просил оправдания. Просто поставил границу, за которую нельзя было заходить даже в злости.

И я вдруг поняла: да, это важно. Не потому, что он хороший. Не потому, что я готова его спасать.

Потому что если я хоть раз по ошибке склею его с его отцом, я стану еще одной женщиной, которую здесь убьет чужая история раньше, чем она увидит свою.

– Тогда не ведите себя так, чтобы мне было легко это перепутать, – сказала я тихо.

Он кивнул.

– Справедливо.

Четвертая волна пришла в тот же миг, как будто Пределу надоело ждать, пока мы договорим.

На этот раз я увидела не дверь.

Себя.

Стоящую в круге.

Его напротив.

Маска на полу.

И не страх – желание сделать шаг вперед.

Я вскочила так резко, что скамья грохнула по камню.

– Нет.

– Что ты увидела? – спросил он сразу.

– Меня. В круге. И я… я хотела сама к вам подойти.

Слова прозвучали почти как признание.

Ненавидела их.

Ненавидела, как они дрожали.

Каэль побледнел под маской – не лицом, конечно, но всем телом. Это было видно.

– Значит, он уже давит не только через прошлое, – произнес он. – Он начинает предлагать будущее.

– Кто – он?

– Предел.

Меня затрясло от злости.

– Да пошел он к черту.

– Если бы все было так просто.

– А вы не смейте звучать устало! Не после того, как ваш проклятый север решил подсовывать мне фантазии про круг!

Он сделал шаг.

Замер.

Потому что мы оба помнили условие.

Потому что сейчас любое движение к друг другу могло стать уже не помощью, а искрой.

– Слушай меня, – сказал он очень спокойно. – Если он показывает тебе будущее, в котором ты сама идешь в круг, это не значит, что ты этого хочешь.

– Спасибо, сама догадалась.

– Нет. Не догадалась бы, иначе не встала сейчас как человек, который боится собственного ответа.

Тишина.

Проклятье.

Проклятье.

Он опять попал.

Потому что именно этого я и боялась.

Не картины. Не круга. Не даже его лица.

Себя.

Той части, которая уже слишком сильно откликалась на него и могла однажды не понять, где заканчивается настоящее желание и начинается проклятие.

– Тогда скажите мне, – произнесла я глухо. – Как отличить?

Он ответил не сразу.

Подошел к столу, взял черную ленту и положил ее обратно.

Как будто напоминал и себе, и мне: пока еще не время.

– Когда это будет твоим желанием, – сказал он, – в нем не будет спешки.

Я посмотрела на него.

– И вы так уверены?

– Да.

– Почему?

Он медленно поднял руку к маске.

Коснулся края.

Снова не снял.

– Потому что все, что идет от Предела, всегда требует сейчас. Немедленно. Без воздуха. Без права отступить. А то, что идет от тебя… даже когда оно страшное, в нем всегда есть пауза.

Сердце ударило в грудь так сильно, что я чуть не рассмеялась от злости на саму себя.

Конечно.

Конечно именно это было похоже на правду.

Потому что вся моя злость на него, все эти дни, даже поцелуй в часовне – все это было страшно, но в этом всегда оставалась пауза. Выбор. Мгновение, где можно сказать нет.

А Предел, судя по всему, не оставлял ничего, кроме «сейчас».

За окнами дозорной что-то глухо ударило в стену.

Раз.

Другой.

Третий.

Будто снаружи в башню швыряли ледяные камни.

Огонь в жаровне резко качнулся.

Я сжала якорь так сильно, что капля впилась в ладонь.

– Началось, – сказал Каэль.

Голос стал ниже.

Жестче.

Собраннее.

Он подошел к одному из окон-бойниц и посмотрел наружу.

Потом коротко выдохнул.

– Трещина идет с северо-востока. Быстрее, чем вчера.

– Это плохо?

Он обернулся.

– Да.

– Спасибо, очень полезная градация ужаса.

– С этого места тебе лучше не шутить.

– Я шучу, чтобы не орать.

– Не орать тоже хорошая идея.

Пятый удар пришел так сильно, что я не удержалась и оперлась ладонью о стол.

Мир качнулся.

На долю секунды вместо дозорной я увидела ледяное поле.

На нем стоял мальчик.

Совсем молодой Каэль.

Без маски.

Лицо я снова не увидела – только белый свет на месте черт, как если бы память сама не выдерживала и выжигала их заранее.

Перед ним стоял мужчина. Высокий. Широкий. И голос его был тот же, что я уже слышала:

Ты либо научишься брать первую ночь так, чтобы женщина больше не спорила, либо этот род сдохнет вместе с тобой.

Я зажмурилась и почти вскрикнула.

– Что?

– Вы, – выдохнула я. – Маленький. Он говорил с вами.

Каэль окаменел.

– Повтори.

Я повторила.

Слово в слово.

И впервые за все это время он не просто напрягся – его будто полоснуло изнутри.

Настолько, что я увидела это даже сквозь весь его контроль.

– Вот почему, – прошептала я, прежде чем успела подумать. – Вот почему вы так реагируете на это право. Вас не просто воспитали в нем. Вас пытались сделать им.

Он медленно перевел на меня взгляд.

И я поняла, что попала в самое сердце.

– Да, – сказал он.

Тихо.

Почти мертво.

– А вы не стали.

Это был не вопрос.

Он подошел ко мне.

Очень медленно.

И остановился так близко, что я чувствовала жар его тела сквозь холод башни.

– Нет, – ответил он. – Но иногда мне кажется, что я до сих пор каждый день выбираю не стать.

И вот это было страшнее всех голосов.

Потому что было живым.

Потому что было настоящим.

Потому что в этом, черт побери, не было ни капли красивой тьмы. Только человек, который каждую ночь воюет не с монстром в лесу, а с тем, что ему вбивали в кость с детства.

Шестой удар пришел без предупреждения.

На этот раз башня действительно дрогнула.

С потолка посыпалась каменная пыль.

Огонь в жаровне вспыхнул белым.

Я схватилась за голову.

Обруч раскалился.

Не как раньше.

Сильнее.

И в тот же миг поняла: выбора между ждать и действовать уже не осталось.

– Каэль, – выдохнула я. – Он лезет через меня.

Он не спросил откуда я знаю.

Просто кивнул.

И сказал:

– Тогда сейчас будет самое трудное. Не ври себе ни в чем. Иначе он возьмет это первым.

У меня пересохло во рту.

Потому что я уже понимала, к чему идет ночь.

К его лицу.

К моему ответу.

К тому самому месту, где пауза кончается и остается только то, что нельзя будет потом свалить ни на магию, ни на проклятие, ни на чужой приказ.

Холодный поцелуй севера уже был у меня на губах.

Теперь оставалось понять, что я готова заплатить за следующий.