Текст книги "Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 12
Проклятие первой ночи

Час до часовни оказался длиннее ночи.

Я вернулась в восточную башню и впервые за все время поняла, что комната может быть не убежищем, а ловушкой для мыслей. Здесь было тихо. Слишком тихо. Камин потрескивал ровно, за окном медленно полз серый день, а на столе все еще лежали мои списки – имена, факты, догадки. Бумага выглядела смешно человеческой на фоне того, что происходило вокруг.

Я подошла к столу и снова перечитала написанное.

Мирена – вошла как жертва подвига.

Лиора – вошла как ошибка знания.

Алисара – ушла как выбор.

И где-то между этими тремя женщинами теперь стояла я – невеста, которую никто толком не звал, душа, которую этот мир не должен был получить, и кровь, которая почему-то уже откликалась на чужие вещи и чужую боль.

Я опустилась в кресло и закрыла глаза.

Снаружи по галерее прошли двое стражников. Где-то ниже хлопнула дверь. Замок жил, но я уже чувствовала: вся эта жизнь висит на чем-то тонком и нервном, как струна, натянутая над пропастью. Одно неверное движение – и сорвется не только моя история.

Именно это бесило больше всего.

Я не просила делать из меня центр вашего севера, вашего Предела, ваших древних мужских катастроф.

Но, похоже, никого это уже не волновало.

Стук в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда я подумала, что, возможно, стоит просто сбежать до часовни и посмотреть, насколько далеко уйду до первой волчьей пасти или королевского конвоя.

– Войдите.

На этот раз пришла не Лис.

Иара.

Сегодня без плаща, в темном строгом платье, с собранными волосами и лицом человека, который уже заранее ненавидит разговор, который сейчас состоится.

– Вы не спали, – сказала она, закрывая дверь.

– А вы, смотрю, решили поиграть в заботу.

– Нет. В подготовку.

Она положила на стол небольшой деревянный футляр.

– Что это?

– То, без чего вы не войдете в часовню.

Я открыла крышку.

Внутри лежал тонкий серебряный шнур с маленькой темной каплей на конце – не украшение, а скорее амулет. Капля была гладкой, матовой, как застывшая ночь.

– Красиво, – сказала я. – И тревожно. То есть полностью в вашем стиле.

– Это якорь.

– Прекрасно. Я уже почти корабль.

– Если начнет уводить, сожмите его в руке. Он вернет вас в тело.

Я вскинула на нее взгляд.

– Что значит «уводить»?

– То и значит. В часовне легче видеть то, чего здесь видеть не нужно.

– Вы могли бы хоть раз ответить без ощущения, что я иду в пасть богу-людоеду?

– Могла бы. Но это было бы ложью.

Я встала.

Подошла к окну.

Снизу, через внутренний двор, как раз пересекал дорожку Каэль. Один. Быстро. Не оглядываясь. На нем был длинный темный плащ, и даже отсюда было видно: весь замок расступается перед ним не от уважения, а от знания. Он несет на себе что-то, чего остальные не хотят касаться даже взглядами.

– Что такое проклятие первой ночи? – спросила я, не оборачиваясь.

Иара молчала несколько секунд.

– Точное название? – уточнила она.

– Хоть какое-нибудь. Только не начинайте с легенд.

– Тогда так, – сказала она. – Когда-то право первой ночи было не правом, а обязанностью хранителя Предела. Он принимал на себя первую связь женщины зимней крови, чтобы связать ее не с браком, а с замком. Чтобы ее кровь не ушла в южные дома и не расплескала печать по королевству без контроля.

Я медленно повернулась.

– То есть изначально это было не насилие, а… что? Защита?

– Ритуал привязки.

– А потом мужчины, корона и церковь сделали из него то, что им было выгодно.

– Да.

– Какая неожиданность.

Она не спорила.

– Но со временем стало хуже, – продолжила Иара. – Род Морвейнов начал платить за удержание Предела собственным телом. Не только силой. Наследием. Тем, что передавалось от отца к сыну вместе с властью над замком.

– Лицо, – сказала я.

– Да.

– И если раньше первая ночь просто связывала женщину с Пределом, то теперь она должна еще и пережить встречу с этим… наследством.

– Да.

– И если не переживает, связь становится проломом.

– Да.

Три да подряд.

Как удары.

Я опустилась обратно в кресло.

– Значит, никакого проклятия первой ночи в том виде, в каком о нем говорят, не существует. Есть проклятие рода. А первая ночь – просто момент, когда оно встречается с чужой кровью.

– Именно.

– Тогда почему ваш север до сих пор называет это так, будто проклята женщина?

Впервые за разговор в лице Иары мелькнуло что-то очень похожее на усталую злость.

– Потому что так удобнее тем, кто выжил за счет этой системы.

Я смотрела на нее и понимала: вот оно. Самое мерзкое.

Не чудовища.

Не маски.

Не даже письма из столицы.

Самое мерзкое – когда десятилетиями, веками ужас распределяют так, чтобы его было удобно нести не тем, кто его породил.

– А Каэль? – спросила я. – Он сам считает это правом или проклятием?

Она чуть нахмурилась.

– Вы правда еще не поняли?

Я горько усмехнулась.

– Я уже поняла, что он не выглядит человеком, который радуется любому из своих титулов. Но мне нужно не впечатление. Мне нужно слово.

Иара посмотрела на меня прямо.

– Он считает это виной.

Вот и все.

Одним словом.

И в груди неприятно заныло что-то живое и ненужное.

Я отвела взгляд.

– Прекрасно. Еще хуже, чем я думала.

– Почему хуже?

– Потому что с человеком, который наслаждается властью, все проще. Его можно ненавидеть прямо и без остатков. А с тем, кто считает ее виной, все сразу превращается в какой-то кривой узел.

Иара кивнула, будто именно такого вывода и ждала.

– Да.

– Это раздражает.

– Да.

– Вы сегодня подозрительно со мной согласны.

– Потому что до ночи осталось мало времени.

Снаружи колокол ударил один раз.

Негромко.

Но мы обе поняли: час закончился.

– Пора, – сказала Иара.

Я взяла серебряный якорь из футляра. Металл оказался холодным. Темная капля – теплой.

Это мне не понравилось с самого начала.

– Если я решу развернуться на полпути? – спросила я.

– Не решите.

– А если все-таки?

– Тогда милорд не станет вас удерживать силой до часовни.

Я посмотрела на нее с недоверием.

– Правда?

– До часовни – нет.

Очень смешно.

Мы шли туда молча.

Через галерею портретов, мимо окна с видом на северную стену, вниз по узкой лестнице, где воздух становился холоднее с каждым пролетом. Здесь замок уже не притворялся жилым. Здесь чувствовалось его настоящее тело: толстый камень, старые швы, тьма, которую не до конца побеждал свет ламп.

Часовня оказалась ниже первого подземного яруса.

Не церковь. Не храм. Скорее внутренний орган замка, которому зачем-то придали форму святилища.

Черная дверь с шипованным знаком была уже приоткрыта.

Изнутри шел свет.

Не теплый. Белый. Почти лунный.

Каэль ждал внутри.

Без плаща.

В черной рубашке и темном жилете. На столе у стены лежали перчатки, а рядом – моя ненавистная знакомая вещь: маска не на месте не была, значит, пока еще правила держались.

Часовня была именно такой, как в видении: круглая, холодная, с каменным полом, исчерченным старым узором. Только вживую она казалась меньше – и опаснее. На полу по кругу шли тонкие канавки, в которых когда-то, видимо, жгли соль, масло или что-то хуже. По стенам – ниши со свечами, но пламя в них не дрожало. Будто здесь не было воздуха.

Я остановилась на пороге.

– Очень уютно, – сказала я. – Сразу хочется либо исповедоваться, либо бежать.

– Второе разумнее, – ответил Каэль.

Я вскинула брови.

– И вы это говорите в собственной часовне?

– Да.

Он указал на каменную скамью у стены.

– Садись.

– Опять.

– Сейчас это не приказ. Ты можешь уйти.

Я не села.

– Если уйду, вы расскажете все остальное без меня?

– Нет.

– Тогда какой это выбор?

– Честный.

Ненавижу.

Ненавижу, когда он так делает.

Я все-таки села.

Не потому, что он прав. Потому, что стоять на пороге и делать вид, будто у меня еще есть иллюзия обычной жизни, уже было даже не смешно.

Иара осталась у двери.

Каэль – напротив, по другую сторону круга.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом я нарушила тишину первой:

– Начинайте с вашего отца.

Он не вздрогнул.

Но в часовне как будто стало еще холоднее.

– Мой отец, – сказал Каэль, – был человеком, который слишком долго удерживал Предел без помощи. После смерти своей сестры… Северайн… он перестал доверять короне, жрецам и любым ритуалам, где требовалась чужая кровь. Начал держать трещину на себе. Годами.

Я сжала в пальцах якорь. Темная капля нагрелась сильнее.

– И что это с ним сделало?

– Сначала – озлобило. Потом – изменило. Потом – почти стерло.

– В каком смысле «изменило»?

Он медленно поднял руку и коснулся края маски.

Не снял.

Просто коснулся.

– Наследство рода – не шрам и не уродство, Элиана. Это способ, которым Предел начинает смотреть через человека обратно.

По позвоночнику прошла ледяная игла.

– То есть лицо меняется не само по себе. Это… окно?

– Да.

– И если смотреть слишком долго…

– Можно увидеть больше, чем способен выдержать обычный разум.

Я перевела взгляд на каменный пол круга.

– Ваш отец сошел с ума?

– Нет, – ответил Каэль. – Это было бы милосерднее. Он остался в себе достаточно, чтобы понимать, что делает, когда начал использовать право первой ночи не как привязку, а как способ распределять свою вину по чужим телам.

Я резко подняла голову.

– Что?

Голос сорвался сам.

– Он начал приводить женщин в круг чаще, чем было нужно, – продолжил Каэль. – Не по требованию Предела. По требованию собственной слабости. Корона закрывала глаза, потому что им было выгодно, чтобы север продолжал держаться. Церковь называла это священной необходимостью. Двор – древней жестокостью Морвейнов. Так право превратилось в легенду о чудовище, которому положена каждая невеста.

Я почувствовала, как пальцы вцепились в якорь до боли.

– И вы… выросли в этом?

– Да.

– И никто не остановил его?

– Северайн пыталась. Потом мать. Потом я.

– Вашу мать он тоже…

Я не договорила.

Не смогла.

Каэль молчал так долго, что ответ стал очевиден раньше слов.

– Нет, – сказал он наконец. – Но она умерла от того, что пыталась удержать его после.

Часовня давила.

Не стенами.

Историей.

Я сидела, глядя на человека в белой маске, и впервые понимала по-настоящему: чудовище здесь родилось не из сказки и не из магии. Его воспитали в доме, где власть, стыд и трещина в мире годами спали в одной постели.

– Вы убили его? – спросила я.

Каэль не отвел взгляда.

– Да.

Слово упало между нами почти беззвучно.

А потом – тишина.

Такая долгая, что я услышала собственное дыхание у себя в зубах.

– В этой часовне? – спросила я.

– Нет. На северной стене.

– И после этого надели маску.

– Да.

– Сколько вам было?

– Двадцать три.

Я закрыла глаза.

На секунду.

Когда открыла, стало только хуже.

Потому что передо мной был уже не просто хранитель Предела, не просто мужчина, который носит на лице пролом.

Передо мной был сын, которому пришлось стать стеной на месте отца, потому что иначе весь дом сожрал бы сам себя.

Это ничего не отменяло.

Ни смертей женщин.

Ни права первой ночи.

Ни того, что и со мной он тоже связан в этой системе.

Но теперь ненавидеть его ровно стало почти невозможно.

И это бесило.

– Лиора знала это? – спросила я.

– Часть.

– А Алисара?

– Больше.

– Поэтому сбежала?

– Да.

– А вы бы на ее месте остались?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был честнее, чем хотелось нам обоим.

– Нет, – сказал он.

Я коротко кивнула.

Вот и ответ.

– Тогда почему вы ждете, что останусь я?

Он шагнул ближе к кругу.

– Я не жду.

– Врете.

– Нет. Я жду только одного: что, если ты решишь уйти, это будет после того, как узнаешь все необходимое и не отдашь себя столице.

– Как заботливо.

– Как прагматично.

– А если я уйду к югу нарочно?

– Умрешь.

– Все у вас заканчивается этим словом.

– Потому что здесь им заканчивается слишком многое.

Он был слишком близко теперь.

Не на расстоянии прикосновения. Но уже на расстоянии, где голос перестает быть просто звуком, а начинает ощущаться кожей.

Я снова сжала якорь.

И вдруг поняла, что дрожу не только от холода.

– Что будет ночью? – спросила я.

– Если Предел снова дернется, я покажу тебе не лицо целиком. Только столько, сколько ты сможешь вынести без круга.

– Вы в этом уверены?

– Нет.

– Честно.

– Да.

Я горько усмехнулась.

– Удивительный день. Все честны, и от этого только хуже.

Он смотрел на меня долго.

А потом произнес:

– Есть еще одна часть проклятия первой ночи.

Я вскинула взгляд.

– Конечно. Конечно, есть. Почему бы и нет.

– Если женщина зимней крови входит в связь с хранителем Предела не через страх, а через добровольное чувство… ритуал меняется.

Я замерла.

Даже дыхание сбилось.

– Что значит «чувство»?

Он не ответил сразу.

И это уже было ответом.

– Нет, – сказала я жестко. – Нет. Даже не начинайте. Мы не будем превращать эту катастрофу в историю про магию любви. Я вас умоляю.

К моему изумлению, угол его рта под маской, кажется, дрогнул. Не видно, но я почти услышала это в голосе.

– Я и не собирался.

– Тогда объясните нормально.

– Если связь строится на доверии и желании, а не на принуждении и панике, Предел берет меньше. Женщина видит больше, но ломается реже.

У меня в груди что-то очень неприятно качнулось.

– Значит, поцелуй с Лиорой был не просто ошибкой, – сказала я тихо. – Вы пытались проверить, можно ли обойти проклятие.

Он молчал.

Проклятье.

– И?

– На короткое время это дало надежду.

– А потом вы ее убили другим способом.

– Да.

Я резко встала.

Скамья скрипнула по камню.

– Хватит.

Иара у двери напряглась, но не двинулась.

Каэль тоже остался на месте.

– Хватит, – повторила я. – Вот это и есть ваше проклятие. Не первая ночь. Не маска. Не даже Предел. А то, что вы каждый раз находите кусок человеческого среди всего этого ужаса, а потом он становится еще одной причиной для смерти.

Он не ответил.

И это было не потому, что я не права.

Наоборот.

– Поэтому вы решили больше не ошибаться, – сказала я, глядя ему прямо в маску. – Не потому, что не хотите. Потому что боитесь, что захотите снова.

В часовне стало так тихо, что даже свечи казались громкими.

Каэль шагнул ко мне.

Один шаг.

Я не отступила.

Хотя надо было.

– Да, – сказал он.

Одно слово.

Тихо.

И оно обожгло сильнее, чем все признания про кровь, отца и смерть.

Потому что это уже было не о прошлом.

Не о Лиоре.

О нас.

И я это поняла слишком ясно.

– Не подходите ближе, – сказала я.

Он остановился.

Сразу.

Без спора.

Что почему-то только ухудшило все.

– Вы думаете, я не чувствую? – спросила я тихо. – Все это. Этот ваш проклятый контроль. То, как вы отступаете каждый раз на полшага раньше, чем хочется. То, как молчите в тех местах, где проще было бы быть чудовищем. Вы думаете, это помогает?

Он смотрел на меня и молчал.

– Нет, – сказала я. – Не помогает.

И именно в этот момент часовня дрогнула.

Не пол.

Воздух.

Как будто по комнате прошла невидимая волна.

Свечи вытянулись вверх. На каменном круге тонкие канавки вдруг блеснули влажным белым светом. Я ахнула и схватилась за край скамьи.

Обруч на голове резко нагрелся.

Якорь в ладони вспыхнул почти болью.

– Нет, – резко сказал Каэль.

Он уже был рядом.

Слишком быстро.

Его ладонь легла мне на затылок, вторая – на мое запястье с якорем.

– Дыши.

Я хотела сказать, что и так дышу.

Не смогла.

Потому что часовня исчезла.

Белый свет ударил из круга.

Я увидела что-то огромное по ту сторону, не формой – ощущением. Как если бы в темноте вдруг открылся глаз размером с небо.

И этот глаз смотрел не на Каэля.

На меня.

Я рвано вдохнула.

И в этот момент он поцеловал меня.

Не как мужчина, который берет.

Как человек, который в последнюю секунду перекрывает пропасть собой.

Жестко. Коротко. Почти яростно.

И весь белый свет вдруг провалился назад, словно кто-то захлопнул дверь.

Часовня вернулась ударом сердца.

Камень. Свечи. Холод.

Его ладонь у меня на затылке.

Моя рука в его пальцах.

И тишина, от которой я едва не задохнулась снова.

Он отстранился первым.

На долю секунды.

Не дальше.

Я смотрела на него, не в силах пошевелиться.

– Что… – выдохнула я.

Голос сорвался.

Каэль тоже дышал чуть тяжелее обычного.

Впервые.

– Предел уже полез через тебя, – сказал он хрипло. – Я закрыл отклик.

– Поцелуем?

– Да.

У меня внутри вспыхнуло сразу все.

Злость.

Страх.

Жар.

Унижение.

И что-то еще, самое опасное.

Потому что это не было ошибкой.

Не было.

Я знала это прежде, чем он сам успел бы солгать.

– Вы… – начала я.

И не договорила.

Потому что теперь уже точно не понимала, что страшнее: проклятие первой ночи или тот факт, что его поцелуй только что сработал как приговор.

Глава 13
Моя цена

Я ударила его раньше, чем успела подумать.

Ладонью.

Резко.

По щеке – точнее, по маске, потому что, конечно, именно она приняла удар за него и за все, что между нами только что произошло.

Звук получился сухой, почти металлический.

Иара у двери даже не вздрогнула.

Как будто чего-то подобного и ждала.

Каэль тоже не отшатнулся.

Только очень медленно отпустил мою руку.

Потом убрал ладонь с моего затылка.

И сделал шаг назад.

Один.

Ровно настолько, чтобы я снова могла дышать как человек, а не как женщина, которую только что выдернули из белого света чужим ртом.

– Не смейте, – сказала я.

Голос у меня был хриплый. Слишком тихий. Совсем не такой, каким я хотела его слышать.

Я прочистила горло.

Повторила жестче:

– Никогда больше не смейте делать это без моего разрешения.

Он стоял напротив, все такой же высокий, темный, с белой маской, из-за которой любой другой на его месте выглядел бы трусом.

А он выглядел опасно живым.

– Хорошо, – сказал он.

Меня это взбесило сильнее, чем если бы он начал спорить.

– И это все?

– Нет.

– Тогда продолжайте.

– Если бы я не сделал этого сейчас, – произнес он ровно, – Предел зацепился бы за тебя глубже. У меня были секунды.

– Значит, в следующий раз ищите другой способ.

– Найду, если будет время.

– Нет. Не «если». Найдете.

Иара тихо сказала:

– Миледи.

Я резко повернулась к ней.

– Что?

– Сядьте.

– Не хочу.

– Это не просьба из вежливости. У вас руки дрожат так, что еще немного – и вы упадете.

Проклятье.

Я только сейчас заметила, что действительно дрожу.

Не красиво. Не изящно. По-настоящему. Как после сильного холода или сильного страха – когда тело уже поняло, что пережило, а голова еще пытается делать вид, что держится.

Я опустилась на скамью.

Медленно.

И только тогда осознала главное: вкус его поцелуя все еще оставался у меня на губах.

Это было хуже всего.

Потому что я могла сколько угодно злиться, возмущаться и строить из себя холодную ярость – а тело уже запомнило.

И мне хотелось вырвать у себя эту память вместе с дыханием.

– Что это было? – спросила я, глядя не на него, а на круг на полу. – Не «Предел полез через тебя», не «я закрыл отклик». По-нормальному. Что произошло?

Ответила Иара:

– Часовня почувствовала, что вы слишком близко подошли к пониманию узла.

Я коротко рассмеялась.

– Обожаю. Еще одна фраза, которая ничего не объясняет.

– Объясняет, – сказал Каэль. – Просто тебе не нравится смысл.

Я подняла голову.

– Тогда скажите так, чтобы я могла его ненавидеть осознанно.

Он подошел к краю круга.

Не ближе.

Кажется, теперь мы оба слишком хорошо понимали цену расстояний.

– В этой часовне сходятся три вещи, – сказал он. – Мой род, право первой ночи и ядро Предела. Когда ты начала говорить о том, что я боюсь захотеть снова, ты попала в самую точку узла.

Мне захотелось снова ударить его.

– Великолепно. Значит, моя проблема теперь в том, что я слишком метко формулирую?

– Твоя проблема в том, что часовня услышала правду быстрее, чем ты была готова ее выдержать.

– И поэтому решила заглянуть мне в голову белым глазом?

– Почти.

Иара подошла к столу у стены, налила воды в кубок и подала мне.

– Пейте.

Я взяла, потому что во рту действительно было сухо.

Ледяная вода немного отрезвила.

Совсем немного.

– Значит, – сказала я, – проклятие первой ночи работает не только на крови и страхе. Оно еще и реагирует на… что? На желание? На признание? На вещи, которые никто из нас не собирался говорить?

– Да, – сказал Каэль.

– Отвратительно.

– Согласен.

– Перестаньте со мной соглашаться.

– Тогда перестань быть права в неудобных местах.

Я уставилась на него.

Проклятье.

Даже сейчас.

Даже после этого.

Он умудрялся отвечать так, будто между нами все еще возможен нормальный разговор, а не следовало бы немедленно сжечь часовню вместе с ним.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда вот вам еще одно неудобное место. Если ваш поцелуй может остановить Предел, это потому, что связь между нами уже идет быстрее, чем вы признавали. Верно?

Молчание.

Иара медленно поставила кувшин обратно.

Каэль не ответил сразу.

И этого уже хватило.

– Верно, – сказала я за него. – Отлично. То есть теперь я не просто в замке и не просто в узоре. Я уже подхожу к тому месту, где ваше проклятие может использовать не только мой страх, но и все остальное.

– Да, – сказал он.

Меня будто обожгло.

Потому что услышать это своими словами было одно.

А получить в ответ спокойное «да» – совсем другое.

– И вы молчали.

– Потому что до сегодняшнего дня это было только предположение.

– Ложь.

Он чуть наклонил голову.

– Нет.

– Вы почувствовали это раньше.

– Почувствовал возможность.

– И решили ничего мне не говорить.

– Да.

– Почему?

На этот раз его голос стал ниже.

– Потому что я не собирался подталкивать тебя к реакции, которую Предел мог бы принять за согласие.

Тишина.

Я смотрела на него и понимала две вещи сразу.

Первая: он прав.

Вторая: я ненавижу его за эту правоту.

Потому что если бы он сказал об этом раньше, я бы начала думать. Думать – значит чувствовать. Чувствовать – значит стать уязвимой. А здесь любая уязвимость мгновенно превращается в сырье для проклятия.

Но все равно.

Все равно мне хотелось кричать.

– Тогда слушайте, – сказала я. – Раз у нас уже пошла откровенность, я тоже скажу одну неприятную вещь. Ваш поцелуй не был просто способом закрыть отклик.

Часовня будто стала тише.

Даже свечи.

Иара не двигалась.

Каэль тоже.

– Ты злишься, – сказал он.

– Не уходите в сторону.

– Тогда скажи прямо.

Я медленно встала.

Сама не зная, зачем.

Может, потому что сидя это было бы слишком похоже на признание в слабости.

– Прямо? Хорошо. Если бы дело было только в Пределе, вы бы придумали что-то другое. Хватку. Боль. Кровь. Что угодно. Но вы поцеловали меня.

Он не шевельнулся.

– Да.

– И не надо сейчас делать вид, что это ничего для вас не значит.

– Я и не делаю.

У меня перехватило дыхание.

И вот теперь стало по-настоящему опасно.

Потому что я ожидала спора. Оправдания. Холодного расчета. Хоть чего-нибудь, за что можно уцепиться и снова сделать из него удобного врага.

Но он не дал.

– Тогда моя цена вот какая, – сказала я.

Голос прозвучал неожиданно твердо.

Даже для меня самой.

– Никаких прикосновений без моего разрешения. Никаких поцелуев как экстренной магии. Никаких решений за меня – ни для короны, ни для замка, ни для вашего Предела. Хотите, чтобы я осталась и пошла с вами дальше – вы перестаете обращаться со мной как с частью механизма.

Каэль смотрел на меня долго.

Потом спросил:

– И что взамен?

Я почти усмехнулась.

Вот он. Наконец-то. Не лорд, не чудовище, не хранитель. Просто мужчина, который понял язык сделки.

– Взамен, – сказала я, – я не сбегу до следующей ночи. Не попытаюсь сдать вас столице. Не сделаю вид, что не слышу, насколько все это уже завязано на мне. И, если придется, войду в то, что вы хотите мне показать, не как жертва и не как перепуганная дура.

– А как?

Я подняла подбородок.

– Как человек, который сам назначает цену своему участию.

Молчание длилось недолго.

Но мне хватило его, чтобы успеть почувствовать, насколько сильно бьется сердце.

И насколько сильно мне нужно, чтобы он согласился.

Проклятье.

Это уже само по себе было ошибкой.

– Хорошо, – сказал Каэль.

Я моргнула.

– Так просто?

– Нет. Но да.

– И вы не попытаетесь выкрутиться красивой формулировкой через час?

– Попытаюсь. Ты меня остановишь.

– Уже бесит.

– Вижу.

Угол его голоса снова дрогнул этой почти невыносимой сухой усмешкой, от которой все становилось только хуже.

Потому что мы оба прекрасно понимали: это не игра в остроумие.

Это то, как два человека пытаются не сорваться в пропасть раньше времени.

Иара очень тихо сказала:

– Тогда озвучьте вторую цену.

Я нахмурилась.

– Какую вторую?

Она посмотрела сначала на меня, потом на него.

– Ту, о которой вы оба уже подумали и ни один не хочет произносить первым.

Мне захотелось сделать вид, что не понимаю.

Но было поздно.

Часовня все еще помнила наш разговор. И, кажется, лгать в ней становилось сложнее, чем где бы то ни было.

– Если ночью отклик снова сорвется, – сказала Иара, – и простого удержания окажется мало, вам придется либо разорвать связь силой, либо стабилизировать ее через добровольный отклик. Третьего в этот раз может не быть.

У меня внутри все похолодело.

– Добровольный отклик – это что?

Никто не ответил сразу.

И это был очень плохой знак.

– Скажите, – произнесла я.

Каэль ответил первым:

– Это когда ты сама решаешь впустить меня в связь.

– Это все еще звучит как чудовищная метафора.

– Потому что ты не хочешь слышать прямой смысл.

– А прямой – какой?

Он выдержал паузу.

Потом сказал:

– Прикосновение. Поцелуй. Кровь. Иногда – близость. Не как право. Как согласие.

Во мне вспыхнула злость, яркая и спасительная.

– Ну конечно. Куда же без этого.

– Я не предлагаю это сейчас.

– Но допускаете как вариант.

– Да.

Я прошлась по часовне, лишь бы не стоять слишком близко к нему и не слишком долго думать о том, что именно еще осталось у нас между словами.

– Отлично, – сказала я. – Значит, если ночью все рухнет, у меня будет выбор между ножом, вашим лицом и добровольной близостью в проклятом круге. Прямо не книга, а мечта для терапии.

Иара невозмутимо ответила:

– На фоне последних трех невест это уже большой прогресс. У вас хотя бы есть выбор.

– Вы сегодня удивительно жестоки.

– Сегодня я просто не трачу время на утешение, которое не работает.

Я остановилась у стены и прислонилась к холодному камню спиной.

Нужно было подумать.

Быстро.

Трезво.

Без того, что творилось под кожей всякий раз, когда я вспоминала его поцелуй.

Потому что это и было самое опасное.

Не Предел.

Не корона.

Не даже лицо под маской.

Самое опасное – что в любой другой истории это можно было бы назвать притяжением.

А здесь любое притяжение немедленно превращалось в ресурс для проклятия.

– Тогда слушайте мою вторую цену, – сказала я.

Оба посмотрели на меня.

– Если ночью дело дойдет до добровольного отклика, это решение буду принимать только я. Не часовня. Не вы. Не Предел. И если я скажу «нет», вы не попытаетесь продавить меня тем, что иначе погибнет север.

Каэль ответил не сразу.

– Хорошо.

– И вы не тронете меня, пока не услышите это «да» ясно.

– Хорошо.

– И если я скажу «нет» слишком поздно, это все равно будет нет.

Он чуть заметно напрягся.

Потому что вот теперь цена стала реальной не только для меня.

– Хорошо, – повторил он.

Я кивнула.

– Тогда мы поняли друг друга.

– Не до конца, – тихо сказал он.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

– Что еще?

Он сделал один шаг ко мне.

Только один.

Но часовня сразу показалась меньше.

– Если ночью ты скажешь «да», – произнес он, – это уже не будет способом спасти только замок.

– А что еще?

Он смотрел прямо.

Сквозь маску. Слишком прямо.

– Это будет выбор и между нами.

У меня перехватило дыхание.

Потому что вот оно.

Наконец сказано вслух.

Без красивых легенд.

Без ритуальной мишуры.

Без притворства.

Между нами.

Я заставила себя не отводить взгляд.

– Тогда вам лучше молиться, – сказала я тихо, – чтобы к ночи я все еще была достаточно зла, а не достаточно глупа.

И впервые за весь разговор его голос стал почти шепотом:

– Именно это меня и пугает.

Тишина после этих слов была такой густой, что я почти слышала, как она садится на камень.

Иара отвела взгляд первой.

Наверное, решила, что еще немного – и присутствовать при этом станет уже неприлично даже по местным меркам апокалипсиса.

– Вам обоим нужен перерыв, – сказала она сухо. – До вечера. Разойтись. Не видеть друг друга хотя бы несколько часов. Иначе к полуночи ни одна из ваших цен уже не поможет.

Она была права.

Конечно.

И от этого хотелось спорить еще сильнее.

Но вместо этого я просто сказала:

– Хорошо.

Потом повернулась к двери.

И уже на пороге остановилась.

Не оборачиваясь, спросила:

– Если бы часовня не сорвалась… вы все равно хотели бы меня поцеловать?

Тишина.

Секунда.

Две.

А потом Каэль ответил:

– Да.

Я закрыла глаза.

Только на миг.

Потому что это было уже слишком.

Потому что после такого любой следующий шаг становился частью не только проклятия, но и чего-то гораздо более человеческого.

А человеческое здесь всегда обходилось дороже.

– Ненавижу вас, – сказала я и вышла.

В коридоре было холодно.

Хорошо.

Мне нужен был этот холод.

Нужны были стены, воздух, расстояние, хоть что-то, что не пахло свечами, кругом и его голосом у самого сердца.

Иара вышла следом, но не сразу заговорила. Мы прошли половину лестницы в молчании, прежде чем она произнесла:

– Вы понимаете, что теперь отступить будет сложнее?

– Да.

– И все равно остались.

– Да.

– Почему?

Я посмотрела вперед, на тусклый свет верхнего пролета.

– Потому что сбежать легче всего было бы сейчас. А значит, именно сейчас это было бы проигрышем.

Она кивнула.

– Хороший ответ.

– Неправда. Просто упрямый.

– На севере это почти одно и то же.

Мы поднялись выше.

Я шла и думала только об одном:

до вечера я должна вернуть себе голову.

Потому что ночью мне, возможно, придется решить, что страшнее – его лицо, его поцелуй или моя собственная цена за то, чтобы не стать еще одной невестой, которая не стала женой.