Текст книги "Замуж за чудовище. Право первой ночи в обреченном королевстве (СИ)"

Автор книги: Юлий Люцифер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 8
Слуги, которые боятся говорить

Старая библиотека оказалась единственным местом в замке, где тишина не давила.

Она здесь жила иначе.

Не как в северном крыле – мертвая, настороженная, с привкусом закрытых дверей и чужих криков.

И не как в моей башне – слишком аккуратная, как будто кто-то все время слушает, что ты скажешь во сне.

Нет.

В библиотеке тишина была рабочей. Тяжелой от книг, пыли и чужих мыслей. Такой, в которой веками копят правду, пока она не начинает пахнуть кожей переплетов и стылым железом.

Каэль ждал у стола.

Лампы освещали его снизу и сбоку, и от этого белая маска казалась еще неестественнее – не лицом, а печатью, наложенной на человека вместо права быть собой. На столе лежало письмо с красной королевской печатью, уже вскрытое, и рядом действительно – кинжал. Узкий, тонкий, с черной рукоятью и знаком шипованной короны на навершии.

Я остановилась у двери.

– Это у вас такой стиль сервировки? – спросила я. – Письмо, нож и чудовище к чаю?

Иара тихо закрыла дверь у меня за спиной.

– Сегодня без чая, – сказала она.

– Становится хуже с каждой минутой.

Каэль не двинулся.

– Подойди.

– Уже не хочется.

– Все равно подойди.

Я не двинулась.

Он тоже.

Иара, стоявшая чуть в стороне, тяжело посмотрела в потолок, будто была уверена: ей выдали двух взрослых людей с интеллектуальным уровнем подростков и теперь требуют дипломатического чуда.

– Давайте так, – сказала я. – Вы либо начинаете говорить без командного тона, либо я разворачиваюсь, ухожу и иду допрашивать ваших слуг дальше. Они, кстати, боятся говорить так сильно, что уже почти полезны.

На долю секунды мне показалось, что в библиотеке станет холоднее.

Но Каэль только очень медленно опустил руку на письмо.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда начнем с того, чего боится корона.

Я подошла.

Не потому, что он сказал.

Потому что хотела сама увидеть это письмо.

На красном воске был оттиск – корона, пронзенная мечом. Ниже лежал разворот, исписанный резким почерком. Я успела уловить несколько слов:

…отсрочка ритуала недопустима…

…подтвердить завершение первой ночи…

…в случае нестабильности доставить невесту в столицу…

Я резко подняла глаза.

– Что значит «доставить невесту в столицу»?

Каэль смотрел на меня через маску спокойно. Слишком спокойно.

– То и значит.

– Меня хотят увезти?

– Если решат, что я не контролирую ситуацию – да.

– И что тогда? Посадят в золотую клетку и будут изучать, пока не сломаюсь?

– В лучшем случае.

Я уставилась на него.

– Простите, а худший?

Он не ответил.

Конечно.

Потому что худший я и так уже почти поняла.

Иара подошла к столу и перевернула письмо так, чтобы мне было видно меньше.

– Корона хочет подтверждения, что первая ночь состоялась и печать принята, – сказала она. – И хочет получить это подтверждение не на словах.

– Поэтому нож? – спросила я.

– Поэтому нож, – ответил Каэль.

Я перевела взгляд на кинжал.

– Очень не нравится, когда у вас ответы такие короткие. Обычно это значит, что дальше будет еще хуже.

– Будет, – согласился он.

Мне хотелось что-нибудь опрокинуть.

Вместо этого я выпрямилась.

– Тогда не тяните. Зачем нож?

Каэль взял его со стола.

Движение было спокойным. Отточенным. Как будто он брал не оружие, а перо. Лампа блеснула на лезвии синеватым бликом.

– В старом праве есть вторая часть, – сказал он. – После первой ночи хозяин Предела может потребовать кровного подтверждения связи.

– Потребовать у кого?

– У невесты.

Я смотрела на нож.

На его руку.

На маску.

На письмо.

И понимала: еще один шаг, и мне либо придется ударить его по лицу этим же кинжалом, либо начать думать быстрее, чем хочется.

– Нет, – сказала я.

Он не шевельнулся.

– Я не предлагаю сейчас.

– Вы вообще не предлагаете. Вы каждый раз преподносите мерзость как древнюю необходимость.

– Я преподношу тебе факт.

– А я вам свой: никто не будет брать у меня кровь ради доказательств для короны.

– Тогда они решат, что ритуал не завершен.

– Он и не завершен.

В библиотеке стало очень тихо.

Даже Иара замерла.

Потому что одно дело понимать это всем троим.

И совсем другое – произнести вслух.

Каэль смотрел на меня долго.

– Скажи это не мне, – произнес он наконец. – Скажи это столице. Скажи это дому Маргрет. Скажи это тем, кто уже ждет повод объявить Черный Предел нестабильным и прислать сюда королевскую стражу.

– И что? – спросила я жестко. – Мне теперь радостно отдать кровь, потому что у вас там политические сложности?

– Нет. Тебе должно стать понятно, почему замок должен думать, что первая ночь принята.

– Замок может думать что угодно. Мое тело – нет.

Каэль положил кинжал обратно на стол.

– Поэтому нож все еще лежит здесь, а не у тебя в руке.

– Какая деликатность. Я сейчас расплачусь.

Иара резко произнесла:

– Хватит.

Мы оба обернулись к ней.

Редкий момент. Ее голос почти резанул воздух.

– Вы двое разговариваете так, будто у нас впереди недели, – сказала она. – А у нас, возможно, два дня. Максимум три. После королевского письма здесь начнут задавать вопросы не только в столице. Они уже начались в замке.

Я нахмурилась.

– Какие еще вопросы?

Иара посмотрела на меня прямо.

– Почему кухня шепчется, что миледи не похожа на тех, кого привозили раньше. Почему стража у восточной башни слышала ночью ваш голос, но не голос милорда. Почему на простынях в вашей спальне не осталось следа принятой связи.

Меня прошиб ледяной стыд, сменившийся яростью.

– Они что, проверяли мою постель?

– Они проверяют все, что может спасти их жизни, – сказала Иара без жалости. – Здесь не южный двор с шелком и красивыми интригами. Здесь люди знают цену сорванного ритуала.

Я медленно выдохнула.

Вот оно.

Не только корона. Не только древний закон. Не только письма с красной печатью.

Замок тоже следит.

Слуги.

Стража.

Прачки.

Те самые старые женщины на кухне, которые зовут меня чужой невестой.

– Значит, ваши слуги боятся говорить, – сказала я, – но отлично умеют считать пятна на простынях.

– Они боятся молчать еще больше, – ответила Иара.

Меня передернуло.

Потому что это было правдой. И очень человеческой, как все худшее.

Я подошла к окну.

За мутным стеклом темнел внутренний сад. Низкие черные кусты, ледяная земля и каменная дорожка, по которой как раз шел слуга с корзиной угля. Если бы не контекст, можно было бы представить, что жизнь здесь просто суровая. Не проклятая. Не дышащая на шее. Просто северная.

– Кто именно говорит? – спросила я.

Иара не стала делать вид, что не понимает.

– Все понемногу.

– Нет. Мне нужны конкретные лица.

– Зачем?

Я обернулась.

– Затем, что я не люблю, когда меня обсуждают как кусок мяса, который проверяют на готовность.

Каэль слегка наклонил голову.

– И что ты сделаешь, если узнаешь?

– Поговорю.

Иара усмехнулась почти беззвучно.

– С кухней?

– Да хоть с прачечной. Зато честно. Вы оба можете сколько угодно играть в стратегов, но люди внизу все равно будут решать все через слухи. А слух – это такая же печать, только на воздухе.

На этот раз усмешка в голосе Каэля была явной.

– Красиво сказала.

– Ненавижу, когда вы это замечаете.

– Я многое замечаю.

– Например, как удобно вам скрываться за тем, что все вокруг боятся.

Он ничего не ответил.

И опять этим бесил сильнее, чем прямым спором.

Иара тем временем подошла к узкому шкафу у стены, открыла его и достала оттуда небольшую книгу в темном переплете.

Положила на стол передо мной.

– Это расходный журнал прачечной, – сказала она.

Я моргнула.

– Что?

– Вы хотели лица. Начните с тех, кто видел постель и уже донес об этом дальше.

Я уставилась на нее.

– Вы сейчас серьезно?

– Более чем.

– А вы не боитесь, что я действительно с ними поговорю?

– Боюсь, – честно сказала Иара. – Но меньше, чем того, что вы останетесь в неведении и начнете искать врагов там, где их нет.

Я открыла журнал.

Столбцы, метки, даты, символы. В местных привычках учета было больше порядка, чем в их разговорах. Вчерашний день. Восточная башня. Дежурные горничные, прачка, стража.

Имена.

Лис я уже знала.

Марта.

Юнна.

Старая Хель.

Герд.

Томас.

– Хель, – сказала я вслух. – Старая женщина на кухне?

– И в прачечной, – ответила Иара. – Она живет в замке дольше многих. И знает, когда стены начинают слушать.

– А Герд?

– Старший над внутренней стражей.

– Томас?

– Мальчишка при белье. Болтает быстрее, чем думает.

Полезный список.

Каэль смотрел на меня в полной тишине.

– Что? – спросила я.

– Ты действительно собираешься идти к ним?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы посмотреть, как быстро у вас дрогнет этот прекрасный порядок, если невеста чудовища сама придет в прачечную.

На секунду мне показалось, что он сейчас запретит.

Но он сказал другое:

– Тогда иди не одна.

Я скрестила руки на груди.

– С вами?

– Нет. Со мной они вообще перестанут дышать. С Иарой.

– Я не надзиратель, – сухо заметила та.

– Но ты умеешь отличать страх от лжи.

– А вы нет? – спросила я.

Каэль посмотрел на меня.

– В последнее время – хуже, чем хотелось бы.

Странная фраза.

Зацепилась где-то внутри.

Но я не стала ее трогать. Пока.

Вместо этого указала на письмо.

– И что вы ответили короне?

Он не сводил с меня взгляда.

– Что первая ночь принята замком и кровь будет подтверждена в срок.

Я медленно положила ладонь на стол.

– Без моего согласия вы за меня ничего не решаете.

– Уже решил только одно: выиграть нам время.

– Ценой чего?

– Пока – моего слова.

– А потом?

Он не отвел взгляда.

– Посмотрим, что ты выберешь раньше. Бежать, воевать со мной или понять, что столице нельзя отдавать тебя живой.

Меня передернуло.

– Вы прекрасно умеете делать так, чтобы любой вариант звучал как угроза.

– Потому что они и есть угрозы.

Вот и весь разговор.

Как всегда.

Я закрыла журнал.

– Хорошо. Значит, прачечная.

Иара кивнула.

– Сейчас?

– Сейчас, – ответила я. – Пока слухи не успели решить за меня, кто я здесь такая.

– Уже решили, – тихо сказал Каэль.

Я повернулась к нему.

– И кто же?

Он помолчал.

Потом произнес:

– Женщина, после которой замок либо выстоит, либо треснет окончательно.

Я уставилась на него.

– Не слишком ли много веса вы вешаете на человека, которого вчера вытащили из чужого алтаря?

– Не я это сделал.

– А кто тогда?

Пауза.

Белая маска. Черный стол. Красное письмо.

– Тот, кто привел тебя сюда раньше меня, – сказал он.

По спине пошел холод.

Не образный. Настоящий.

Я стояла неподвижно, а внутри уже начинал собираться новый страх. Не про право первой ночи. Не про постели, слухи и кровь на ножах.

Про то, что кто-то действительно мог протянуть за мной руку.

Через мир.

Через тело другой женщины.

Через трещину, которую все здесь так боятся назвать нормально.

Иара первой нарушила тишину.

– Прачечная внизу, под южной кухней. Если вы готовы, пойдем.

Я кивнула.

Но перед тем как выйти, еще раз посмотрела на журнал имен.

На Хель.

На Герда.

На Томаса.

На Лис.

На целую мелкую, шепчущую жизнь замка, которая вроде бы ниже политики и древних договоров – а на деле именно она решает, как быстро ложь становится правдой.

Слуги боятся говорить.

Но молчать боятся сильнее.

И сейчас я собиралась посмотреть, кого именно они боятся на самом деле – чудовища в белой маске или того, что ходит за его спиной.

Глава 9
Кровь, которая узнает меня

Прачечная Черного Предела находилась внизу, под южной кухней, и пахла так, будто здесь всю жизнь пытались отстирать не только грязь, но и чужие грехи.

Пар.

Щелок.

Мокрое полотно.

Горячий камень.

И что-то еще – кислое, старое, почти металлическое. Запах дома, в котором слишком многое впитывается в ткань раньше, чем в память.

Мы с Иарой спускались по узкой лестнице, где стены были влажными от тепла и пара. Чем ниже, тем громче становился шум: плеск воды, стук деревянных лопаток по краям чанов, скрип веревок, женские голоса – приглушенные, но живые. Настоящие. Без той придворной фальши, которой дышали верхние этажи.

Стоило нам появиться внизу, как звуки начали гаснуть.

Не сразу.

Сначала кто-то осекся на полуслове.

Потом другая женщина перестала смеяться.

Потом один из мальчишек с охапкой простыней замер, увидев меня, и белое полотно медленно сползло у него из рук на мокрый пол.

Через три секунды в прачечной стало так тихо, словно сюда вошла не женщина, а приговор.

Вот и прекрасно.

Я любила честные реакции больше, чем вежливые.

Помещение было большим, низким, с закопченным сводом. Вдоль одной стены стояли чаны с горячей водой, вдоль другой – столы для сортировки белья. На натянутых под потолком веревках висели простыни, рубашки, полотенца, сорочки. Белое среди пара выглядело почти призрачно. В дальнем углу гудела огромная печь, а рядом с ней стояла сухая, очень старая женщина с лицом, похожим на смятый пергамент.

Старая Хель.

Я узнала ее сразу, хотя раньше не видела.

Потому что некоторые люди выглядят так, будто давно пережили собственный страх и теперь носят только привычку к нему.

Рядом, у стола с бельем, стоял Герд – широкоплечий, с короткой седой бородой и военной выправкой, которую не портил даже фартук поверх темной одежды. Значит, внутренней стражей у них заведуют и здесь, и там. Неудивительно.

А чуть дальше действительно мялся парень лет шестнадцати – тонкий, рыжеватый, с острым лицом и слишком быстрыми глазами.

Томас.

Лис тоже была здесь. И, заметив меня, побледнела так стремительно, будто ей хотелось нырнуть в чан с кипятком и исчезнуть.

– Продолжайте работать, – сказала Иара ровно.

Никто не двинулся.

Я медленно сняла перчатки.

Положила их на край ближайшего стола.

– Не надо, – сказала я. – Не продолжайте.

Все взгляды были уже на мне, и притворяться обычным визитом смысла не было.

– Я пришла не смотреть, как вы стираете простыни, – произнесла я. – Я пришла поговорить о том, что вы с них читаете.

Воздух в прачечной словно стал гуще.

Иара осталась у двери. Не вмешивалась. Только смотрела.

Хель вытерла руки о передник и шагнула вперед.

– Миледи, – сказала она скрипучим голосом. – Для вас здесь сыро и грязно. Не место.

– Вчера, как я понимаю, место нашлось.

Старая женщина не моргнула.

– Вы о чем?

– О моей спальне. О простынях. О слухах, которые вы уже разнесли быстрее королевского гонца.

Томас втянул голову в плечи.

Герд стоял неподвижно, как каменная тумба.

Хель смотрела прямо на меня.

– Замок должен знать, принял ли вас Предел.

– Замок или вы?

– Мы часть замка, миледи.

– Удобно, – сказала я. – Этим тут многое оправдывают.

Я сделала шаг ближе.

Не резко. Спокойно. Но так, чтобы стало ясно: я не уйду, пока не услышу хоть что-то кроме привычной местной поэзии про долг и стены.

– Давайте без кружев. Кто проверял мою постель?

Молчание.

Потом Томас слишком быстро произнес:

– Я только нес белье—

Герд бросил на него короткий взгляд.

Парень осекся.

– Хорошо, – кивнула я. – Значит, ты.

Томас побледнел еще сильнее.

– Миледи, я не хотел ничего дурного. Просто все ждали. Всегда ждут. После первой ночи всегда ждут.

Я скрестила руки на груди.

– Чего именно?

Он сглотнул.

Не ответил.

Вместо него сказала Хель:

– Следа.

Меня передернуло, но я не показала.

– Какого следа?

Старая женщина смотрела спокойно. Почти беспощадно.

– Того, что связь принята. Крови, холода, инея на простынях. Иногда – ожога. У всех бывало по-разному.

У всех.

Как будто речь шла о рецепте пирога.

– И у меня? – спросила я.

– У вас ничего не было, – сказал Герд впервые.

Голос у него оказался низкий, жесткий, без желания понравиться.

Я повернулась к нему.

– Спасибо за откровенность.

– Вы пришли за ней.

– Верно.

Герд чуть двинул плечом, будто признавал удар.

– Тогда получайте до конца. Ничего не было на постели. Но башня ночью не дрогнула. Северная стена не пела. И Предел после третьего часа успокоился. Значит, что-то все же принято.

Снова это местное «что-то».

– Вы все говорите так, будто у связи есть десяток признаков, – сказала я. – Постель, стена, холод, башня. Почему?

На этот раз ответила Лис. Тихо. Почти шепотом:

– Потому что у каждого ритуала был свой след.

Я посмотрела на нее.

Она стояла, сжав в руках мокрую простыню так, что пальцы побелели.

– А ты откуда знаешь?

– Я… слышала.

– От кого?

Лис опустила голову.

Хель перехватила разговор:

– От тех, кто жил раньше.

Я вскинула брови.

– От мертвых, что ли?

Хель не улыбнулась.

– Иногда и от них.

Прачечная явно была плохим местом для здравого смысла.

Я подошла к столу, на котором лежала стопка еще не разобранного белья. Белые наволочки, полотенца, рубашки. Самая обычная ткань. Ничего мистического.

Именно поэтому я коснулась верхней простыни просто назло.

Хотела показать им всем, что не боюсь тряпок, слухов и их местных священных следов.

Пальцы едва дотронулись до льна.

И мир разорвался.

Сначала – холод.

Не внешний. Изнутри. Как будто кто-то влил мне в вены талую воду.

Потом – запах.

Железо. Дым. Мужская кожа. Ладан.

А затем – вспышка.

Не комната.

Не прачечная.

Каменный пол. Голые колени на нем. Женские ладони, прижатые к животу. На запястьях – красные следы от шнуровки. И мужской голос, хриплый, близкий, страшно спокойный:

Если связь не примет тебя сейчас, я уже не остановлю то, что придет после.

Чужой вдох.

Чужой страх.

Чужая боль, сжавшаяся внизу живота.

И следом – не крик даже, а рваный, сломанный звук человека, который понял слишком поздно, что дверь уже открыта.

Я дернулась так резко, что простыня слетела со стола.

Кто-то вскрикнул.

И только потом я поняла, что это была я.

Иара уже была рядом.

Слишком быстро.

Подхватила меня под локоть, прежде чем колени подогнулись окончательно.

– Не трогайте ее! – резко бросила она кому-то.

Хотя никто и не собирался.

Все стояли как вкопанные.

Томас смотрел на меня с ужасом.

Лис – почти с плачем.

Герд сжал челюсть.

А Хель… Хель смотрела так, будто увидела подтверждение давней дурной приметы.

– Что вы видели? – тихо спросила Иара.

Я пыталась отдышаться.

Во рту стоял вкус железа.

Под пальцами – все еще мокрый лен.

– Пол, – выдохнула я. – Каменный пол. Женщина. Не я. Кто-то другой. И… он.

– Милорд?

Я закрыла глаза.

Не лицо. Не маску. Только голос.

Но да.

– Да.

Прачечная молчала.

Потому что все здесь прекрасно поняли, что это значит.

Я слышу не только стены и гребни.

Я слышу ткань.

Ткань, впитавшую ритуал.

Ткань, которую они трогали руками каждое утро, боясь говорить и не умея молчать.

– Вы уже слышали такое раньше? – спросила Иара, обращаясь не ко мне, а к остальным.

Никто не ответил.

Потом Хель очень медленно перекрестила пальцы каким-то местным знаком и сказала:

– Только у леди Северайн.

Я подняла голову.

Слишком резко.

– Что?

Старуха смотрела на меня без страха. Почти безжалостно. Так смотрят на человека, которого уже нельзя защитить ложью.

– Она тоже слышала вещи, – сказала Хель. – Не сразу. Потом. После второй зимы.

– Вы знали ее? – спросила я.

– Я тогда еще была моложе и глупее. Да, знала.

– И что с ней случилось?

Вопрос повис в паре.

Никто не хотел отвечать.

Конечно.

Тогда я выпрямилась сама, высвободилась из рук Иары и повторила:

– Что с ней случилось?

Хель отвела взгляд на белье.

– Ее увезли.

– Куда?

– В столицу.

Я смотрела на нее, почти не моргая.

– По королевскому письму?

Она кивнула.

Вот оно.

Красная печать была не впервые.

– И она вернулась? – спросила я, уже зная ответ.

Хель очень тихо сказала:

– Только портретом.

В прачечной стало холодно.

Не метафорически. По-настоящему. На веревках качнулись мокрые простыни. Над чаном с горячей водой поднялся белый пар – гуще, чем раньше. Томас выругался шепотом и отступил от стола.

Иара резко подняла голову.

– Все назад.

Герд уже разворачивался к двери, рука сама собой легла на нож у пояса.

– Нет, – сказала я.

Все посмотрели на меня.

Я и сама не сразу поняла, почему это сказала. Просто почувствовала: если сейчас отступлю, если дам им снова обернуть все в охрану, приказы и молчание, то больше ничего не узнаю.

А знать было нужно.

Сейчас.

Пока ткань еще помнит.

Я шагнула к упавшей простыне.

Иара схватила меня за предплечье.

– Не смейте.

– Там что-то есть.

– Я вижу.

– Тогда отпустите.

– Нет.

– Иара.

Мой голос стал ниже.

Жестче.

Она посмотрела мне в лицо и поняла: если сейчас не отпустит, я все равно вырвусь.

Пальцы разжались.

Я присела и взяла простыню обеими руками.

На этот раз мир не вспыхнул.

Он провалился.

Сразу.

Без предупреждения.

Словно ткань только и ждала, когда я возьму ее всерьез.

Тьма.

Потом – длинный коридор со свечами.

Женщина идет босиком. Я вижу ее глазами. Слышу ее дыхание. Вижу ее руки – они дрожат.

Впереди дверь.

Черная.

С шипастым знаком.

За дверью – он.

Я это знаю еще до того, как вхожу.

Дверь открывается.

Комната круглая, холодная, на полу – линии соли или пепла. Каэль стоит в центре. В маске. Без плаща. Руки в крови по запястья. Не чужой – своей.

Он поднимает голову.

Голос тихий. Усталый. Уже почти сорванный:

Еще можно уйти.

Женщина смеется.

Не весело. Отчаянно.

Если бы можно было, я бы не пришла.

Потом она делает шаг в круг.

Еще один.

И в этот момент он резко, страшно резко шепчет:

Нет. Стой.

Слишком поздно.

Линии на полу вспыхивают.

Что-то в воздухе рвется.

Он срывает маску.

Я не вижу лица.

Потому что видение захлестывает белым светом и болью – такой, будто кто-то выдирает из груди не сердце даже, а имя.

Я закричала и выронила простыню.

Настоящий мир вернулся ударом.

Колени мокрые. Пол холодный. Пар в прачечной стоит стеной. Кто-то держит меня за плечи.

Каэль.

Я не слышала, как он вошел.

Но он был здесь.

Темный. Быстрый. Опасно живой.

Маска на месте.

Руки впились мне в плечи так, будто он не удерживал – проверял, не развалюсь ли на части.

– Что ты видела? – спросил он.

Вокруг никого как будто уже не существовало.

Только его голос.

И моя дрожь.

– Женщину, – выдохнула я. – Она сама вошла. В круг. Вы сказали уйти. Потом – «стой». Потом… вы сняли маску.

Пальцы на моих плечах сжались сильнее.

На секунду.

Очень коротко.

Но я почувствовала.

– И? – спросил он тише.

Я подняла на него взгляд.

Белая маска.

Черная тень за спиной.

Пар.

И сотня чужих глаз вокруг.

– Я не увидела лицо, – прошептала я. – Только свет. И боль. Как будто это не лицо, а разрыв.

Тишина в прачечной стала абсолютной.

Никто не двигался.

Никто не дышал громко.

Каэль медленно отпустил мои плечи.

Повернулся к остальным.

– Все вон.

Герд открыл рот, вероятно, чтобы возразить. Передумал.

Хель отступила первой. Потом Лис. Потом Томас, крестясь на ходу. Через несколько секунд в прачечной остались только мы трое: я, Каэль и Иара.

Пар медленно оседал. Простыни почти не качались.

Я сидела на полу среди мокрого белья и чувствовала себя так, будто меня вывернули наизнанку.

– Это была не случайная вспышка, – сказала Иара. – Она вошла в ткань глубже обычного.

– Потому что связь сорвалась на снятии маски, – глухо отозвался Каэль.

Я перевела взгляд на него.

– Это была та, что сбежала?

Он помолчал.

– Нет.

– Тогда которая?

Пауза.

А потом он сказал:

– Первая.

У меня внутри все оборвалось.

– Первая из трех?

– Да.

– И она умерла?

Он смотрел на меня сквозь маску.

– Да.

Я медленно поднялась, опираясь рукой о стол.

Ноги дрожали, но держали.

– Значит, женщины умирали не потому, что вы были чудовищем, – сказала я тихо. – А потому, что происходило что-то в тот момент, когда вы снимали маску.

Каэль не ответил.

И именно это стало ответом.

Я сделала шаг к нему.

– Что у вас на лице?

– Не сейчас.

– Нет. Сейчас.

– Элиана.

– Я слышала, как вы говорили ей уйти. Вы не хотели этого. Но она все равно вошла. И потом что-то сорвалось. Значит, дело не только в Пределе. Не только в ритуале. Дело в вас.

Он молчал.

Я чувствовала, как Иара напряжена рядом, как натянута струна. Но не вмешивается.

Потому что поздно.

Потому что правда уже полезла наружу.

– Это проклятие? – спросила я. – Печать? Лицо не человека? Что?

И тогда Каэль очень тихо сказал:

– Это наследство.

Меня пробрало.

Не от ответа.

От интонации.

Так говорят не о магии. И даже не о чудовищах.

Так говорят о ненавистном родстве, от которого нельзя отказаться.

– Вашего отца? – спросила я.

Он не двинулся.

Но что-то в нем стало жестче.

– Да.

– И если вы снимаете маску в круге, связь ломается?

– Не всегда.

– Но слишком часто, чтобы я случайно пропустила это слово.

Он подошел к столу и поднял упавшую простыню.

Смотрел на мокрую ткань, будто на давно проигранный спор.

– Если женщина входит в круг, не зная, что именно увидит, – сказал он, – Предел может принять не ее кровь, а ее страх. Тогда ритуал превращается в пролом.

– И пролом ее убивает.

– Иногда сразу. Иногда позже.

Я стояла молча.

Пар медленно таял.

Вода в чанах глухо булькала, как будто этот разговор давно ждал именно такого места – не библиотеки, не зала, а прачечной, где никто не умеет стирать кровь до конца.

– Значит, предупреждение у окна… – начала я.

– Было не о том, что я тебя трону, – сказал он. – А о том, что ты увидишь раньше времени.

Я закрыла глаза на секунду.

Потом открыла.

– А если увижу вовремя?

Теперь он посмотрел прямо на меня.

Долго.

Очень.

– Тогда, возможно, ты останешься жива.

У меня во рту стало сухо.

Вот оно.

Не флирт.

Не игра.

Не местная мрачная эротика под вывеской древнего права.

Прямая, холодная, страшная правда: моя жизнь может зависеть от того, когда и как я увижу его лицо.

– И корона знает это? – спросила я.

– Частично, – сказала Иара.

– Поэтому хочет кровь. Поэтому торопит. Поэтому увозила Северайн.

Каэль ничего не сказал.

Но теперь этого и не требовалось.

Я уже видела картину.

Не целиком. Но достаточно, чтобы понять: для столицы я не женщина и не невеста. Я – повторение старой ошибки. Или последняя возможность ее довести до конца.

Я вдруг поняла, что все еще стою слишком близко к нему.

К мужчине, чья маска, возможно, и правда отделяет человека от пролома.

К мужчине, который велит не подходить – и тем самым заставляет подходить ближе в мыслях.

Это было опасно уже само по себе.

– Мне нужно сесть, – сказала я.

Иара сразу подвинула стул.

Я села.

Голова все еще гудела, но мысль внутри уже собиралась в нечто острое.

– Значит, так, – произнесла я, глядя на них обоих. – С этого момента я хочу знать все про трех женщин. Без ваших красивых пауз. Без «не сейчас». Без «позже». Их имена, что они видели, почему умерли, как сбежала третья, что случилось с Северайн и почему вся эта история пахнет не просто магией, а семейной резней, которую корона прячет под брачным правом.

Иара медленно выдохнула.

Каэль стоял неподвижно.

Потом сказал:

– Хорошо.

Я моргнула.

Слишком быстрое согласие мне не понравилось.

– Правда?

– Да.

– Где подвох?

– В том, что после этого ты уже не сможешь делать вид, будто у тебя есть дорога назад.

Вот и он.

Подвох.

Я посмотрела на мокрую простыню в его руках.

На пар вокруг нас.

На маску, за которой, кажется, пряталось не уродство, а слишком опасная правда.

И впервые за все это время поняла вещь, от которой стало совсем нехорошо:

кровь, которая узнает меня, может однажды узнать и его раньше, чем я успею решить, хочу ли вообще быть с ним связанной.