Текст книги "Флетчер Мун — частный детектив"

Автор книги: Йон Колфер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

Мэй кивнула.

– Он идет сюда. Я только послала ему сообщение, потому что он хороший. Я не думала, что он тут же кинется к нам.

В памяти всплыли наставления, полученные в те годы, пока я сражался за значок Боба Бернстайна. Знаменитый детектив рекомендует в любых ситуациях избегать столкновений. Целее будешь.

– Ну, спасибо, Мэй. – Теперь я не скрывал иронии. – Ты мне очень помогла.

Мэй виновато улыбнулась.

– Прости, Флетчер. Ты милый, но и Ред тоже. Жаль, что вы враги.

– Терпеть не могу портить людям удовольствие, – я убрал блокнот в карман, – но мне нужно пойти и кое-что обдумать.

Эйприл ткнула пальцем мне за плечо.

– Слишком поздно.

Я повернулся и увидел долговязого рыжеволосого парня, со всей возможной скоростью несущегося в нашем направлении.

В горле у меня пересохло.

– Сейчас он нам устроит хёрлинг[10]10
  Хёрлинг – одна из двух уникальных игр, подаренных миру ирландцами. Самая «скоростная» полевая игра, фактически это ирландский хоккей на траве. Играют в него деревянными клюшками и кожаным мячом.


[Закрыть], – проговорил я, с трудом разлепив губы. – Вот уж повезло так повезло.

– Я не знала, что он придет, – повторила Мэй. – Честно.

Хёрлинг – ирландская спортивная версия потасовки. Клюшка, которой гоняют мяч, похожа на топор палача без лезвия и служит почти что тем же целям.

Мэй подошла ко мне.

– Не волнуйся, Флетчер. Ред ничего тебе не сделает. Может, только наговорит что-нибудь. Он в самом деле славный.

Меня это не успокоило.

Ред так резко остановился перед нами, что гравий взметнулся у него из-под ног. На нем были вылинявшие джинсы и заправленная в задние карманы футболка. Стройный, мускулистый парень с резкими чертами лица. Ред пытался оценить ситуацию, и его ястребиный взгляд метался из стороны в сторону. В одной руке он держал щербатую клюшку, в другой мобильник.

«Les Jeunes Étudiantes» как по команде превратились в томных красавиц из южных штатов, одновременно и взволнованных, и восхищенных. Ред производил очень сильное впечатление на девчонок: они либо любили, либо ненавидели его, а порой и то и другое разом. Не знаю, как у него это получалось. Должно быть, виной всему была некая таинственная комбинация самоуверенности и харизмы. Ред даже не был красавчиком. Однако то, что делало его таким привлекательным для противоположного пола, было гораздо лучше красоты, потому что не знало преград.

– Я только что получил сообщение, Минимун, – сказал Ред.

На девчонок он вовсе не смотрел, как будто их тут не было.

Я прижал локти к бокам и опустил взгляд – такую неагрессивную позу зоологи рекомендуют принимать при встрече с гориллой.

– Мэй говорит, ты расследуешь какое-то дело, связанное со мной. Это правда, Минимун?

Этот вопрос мне ничем не грозил.

– Не совсем. Ты всего лишь один из моих подозреваемых. Под подозрением находятся все, чья невиновность не доказана.

Ред пожал плечами, обтянутыми футболкой со слоганом: «Плевать я хотел на закон». Даже его футболка была против меня.

– Подозреваемый в чем? Что я, по-твоему, сделал?

– Может, и ничего. Однако был похищен локон волос. Локон поп-звезды, если быть точным.

Ред принялся вращать своей угрожающе длинной дубовой клюшкой, на закругленном конце усиленной стальным обручем. В этот обруч были вколочены гвозди с закругленными шляпками, которые складывались в имя Реда.

– Похищен? Точным? Что ты за урод? – Ред направил клюшку в мою сторону. – Послушай, Минимун. Мне по уши хватает неприятностей с учителями, лавочниками, полицией. Меньше всего мне сейчас надо, чтобы тупица вроде тебя начал распускать обо мне дурацкие слухи.

Естественно, неприятно, когда тебя называют уродом, да еще и перед хорошенькими девочками. Но, по крайней мере, я был уродом, не истекающим кровью. Пока.

– Сбавь обороты, Ред. – Я вскинул ладони, показывая, что безоружен (еще один совет Бернстайна). – Может, к завтрашнему утру тебя уже не будет в моем списке подозреваемых.

Ред двигался так молниеносно, что я зафиксировал лишь первый и последний моменты его броска. В первый момент я стоял, вскинув ладони, на расстоянии метра от Реда. В последний – лежал на спине, а Ред прижимал меня к земле. Даже не успев испугаться, я оказался полностью обездвижен.

– Брось все это, – по-прежнему не повышая голоса, сказал Шарки. – Я не хочу быть в твоем списке и не хочу, чтобы ты исключал меня из него. Я хочу, чтобы ты сжег этот список к черту. Оставь меня в покое, Минимун, а не то сильно пожалеешь.

Я верил ему без малейших сомнений.

Пытаясь помочь мне, Мэй ударила Реда по спине пустой бутылкой из-под колы.

– Слезь с него, Ред Шарки! Думаешь, ты такой крутой? Я уже жалею, что пыталась тебе помочь!

Ред посмотрел на Мэй, и в его взгляде мелькнуло что-то новое. Что-то похожее на боль.

– Быть Шарки, Мэй, вообще нелегко… ну, при том, как живет моя семья. Я пытаюсь, знаешь ли, но что поделаешь, если все в городе поливают наше имя грязью? А теперь еще и Минимун туда же. – Он сунул клюшку мне под подбородок, словно скрипку скрипачу. Я чувствовал ее кадыком. – Вот бы ты оказался на моем месте хоть на день, хоть на час! Чудной маленький Флетчер Мун, который так любит совать нос в чужие дела… Спорю, твоя самая большая проблема – каким карандашом вести свои дурацкие детективные записи.

Несмотря на ситуацию, я почувствовал, как в груди закипает злость. Не поймите меня неправильно. Большая часть моего существа тряслась от страха. И все же был, был в моей душе маленький стальной кулак упрямой гордости, который иногда пробивал себе путь наружу. В особенности когда кто-нибудь принижал мою профессию.

– Я мог бы вести такую жизнь, как ты. – Каждое слово давалось мне с трудом, потому что я едва дышал под тушей Шарки. – Мог бы распускать хвост, задирая тех, кто послабее. Мог бы воровать то, что мне не принадлежит. И знаешь что? Я хитрее тебя, поэтому запросто выходил бы сухим из воды. А вот ты не мог бы делать то, что я делаю. Не мог бы найти ключ к разгадке преступления, даже если бы он расхаживал в футболке с надписью: «Я – ключ к разгадке».

Это была длинная речь, учитывая обстоятельства, однако она сделала свое дело. Не многие парни способны оставаться на высоте, сталкиваясь с Редом Шарки (ну, «на высоте» – это я не в буквальном смысле, конечно). Противоречивые чувства замелькали у него на лице, сменяя друг друга, как будто мозг быстро переключался с одной волны на другую. Среди прочего тут были удивление, ярость и печаль, а закончилось все тем опустошенным выражением, которое напомнило мне Мэла Гибсона в «Храбром сердце», за мгновение до того, как он перерезал горло какому-то английскому парню.

– Вот, значит, что ты думаешь? – почти прорычал Ред. – По-твоему, я только и делаю, что задираюсь и ворую?

– А по-твоему, я только играю в детектива?

– Да, это игра! – Ред рывком поставил меня на ноги. – Детская игра. Ты суешь всюду свой нос, изображая детектива, а потом страдают невинные люди.

Я отодвинулся от него, решив, что сыт по горло этим вздором.

– Невинные люди вроде тебя, надо полагать?

Ред одарил меня своей стандартной очаровательной усмешкой.

– Вот именно.

Я решил перейти в наступление.

– Просто верни мой значок, Шарки. Верни значок и эту штуку с волосами, и дело будет закрыто.

Ред схватил меня за рубашку и дернул на себя – именно так, как, по общему мнению, должны хватать обидчика за грудки крутые парни. Получилось довольно наигранно.

– Не брал я твоего дурацкого пластикового значка и волос не брал! Закрывай дело прямо сейчас, Минимун. Закрывай, а не то…

«А не то – что?» – на миг заинтересовался я. Но я так и не узнал ответа на этот вопрос, потому что как раз в этот момент в своем «вольво» подъехал отец Мэй. Он открыл окно и окликнул Реда:

– Разве так ведут себя мужчины, Шарки? Этот мальчик едва достает тебе до пояса.

Ред никогда не прислушивался к советам. В данном случае он полагал, что это исключительно наше с ним дело, а Грегор Деверо тут вообще ни при чем. Поэтому вместо того, чтобы отпустить, он вздернул меня еще выше, так что рубашка на спине натянулась и я был вынужден неустойчиво балансировать на цыпочках.

Позже я часто спрашивал себя, что случилось бы, если бы Грегору Деверо и в самом деле пришлось спасать меня, но и этого мне узнать не довелось. Потому что дальше все происходило прямо как в кино.

Послышался звук, очень похожий на рычание огромного льва. Я оглянулся через плечо и увидел большой золотистый «БМВ» выпуска семидесятых, едва не врезавшийся в машину Деверо. Это был автомобиль Шарки, о чем знали все в городе. Он разъезжал по Локку, когда меня еще на свете не было. Местная легенда утверждает, что Папаша Шарки выиграл его в боулинг у немецкого туриста-миллионера. Согласно другой легенде, замок на дверце водителя был сломан, но Папаша не трудился чинить его, потому что в мире не нашлось бы тупицы, способного угнать автомобиль Папаши Шарки.

Переднее окно плавно опустилось, и стала видна крупная голова. Лицо по большей части заросло буйной черной бородой. Два голубых глаза, точно лазеры, спокойно изучили обстановку.

– Садись в машину, сын, – сказал Папаша. – Сегодня мы едем на кладбище.

Голос у него был невероятно низкий, зычный и в то же время вкрадчивый. Как будто в чане со сладкой патокой смешали бас негритянского певца и голос того парня, который анонсирует кинофильмы. Такому голосу трудно не повиноваться, но, наверное, Ред за годы жизни с папочкой в этом деле поднаторел, потому что он как держал меня, так и продолжал держать, даже ухом не повел.

Папаша заговорил снова, и на этот раз в его голосе прибавилось стали:

– Ред. В машину. Немедленно.

Ред заворчал, но наконец сдался. Бросив на меня последний грозный взгляд, он отпустил мою рубашку и рванул к «БМВ». Ред скрылся в темном нутре машины, и она плавно тронулась с места. Я не отрывал от нее взгляда, пока она не скрылась из виду. Пройдет, наверное, не меньше трех часов, прежде чем мое сердце начнет биться в обычном ритме.

Мистер Деверо выбрался из машины и поправил на мне рубашку.

– Держись от этого парня подальше, юный Мун. От него одни неприятности, как и от всей их семейки.

Я был склонен поверить в это. Полицейские файлы подтверждали, что от Шарки и впрямь одни неприятности. И пусть Мэй верит в Реда, но он, похоже, идет по стопам своего родителя.

– Спасибо, мистер Деверо.

Он похлопал меня по плечу, стряхивая пыль.

– Зови меня Грегор. В чем тут, собственно говоря, было дело?

Мэй потащила складной столик к багажнику «вольво».

– Ред – подозреваемый.

Грегор Деверо ударом ноги сложил ножки столика.

– Может, тебе лучше оставить это дело, Флетчер? Локон волос не стоит всех этих неприятностей.

Я с удивлением осознал, что слова мамы о моем упрямстве соответствуют действительности.

– Не могу, Грегор. Я уже взял аванс, а значит, должен идти до конца. И кроме того, дело не просто в волосах. Что-то странное происходит в Локке.

Мистер Деверо шумно вздохнул.

– В самом деле?

– Непонятные мелкие кражи. Мини-диски, иглы от проигрывателей… Я должен выяснить, зачем кому-то понадобилось все это.

– Вижу, Эйприл заразила тебя своей паранойей, – заметил мистер Деверо. – Ладно, у тебя своя голова на плечах. Готовы, девочки?

Эйприл, казалось, находилась в миллионе миль отсюда. Наверное, представляла себе, как идет по проходу к очередной поп-звезде.

– Эйприл, пошли. Мэй нужно порепетировать танец. Школьный смотр уже на следующей неделе. В этом году мы обязательно должны получить награду. Будет что показать ее матери.

Эйприл захлопала ресницами, возвращаясь в реальный мир, и двинулась к машине, по дороге дернув меня за рукав и прошипев:

– Продолжай в том же духе и держи меня в курсе.

Я кивнул. «Вольво», набитый девочками в розовом, укатил прочь.

«Держи меня в курсе», надо же! Определенно теперь каждый считает себя детективом.

Вечером того же дня я снова сидел в своем офисе. Я говорю «офис», хотя на самом деле это всего лишь спальня. Просто я думаю о ней как об офисе. Одно дело, когда говоришь клиенту: «Мне нужно вернуться в офис и кое-что проверить», и совсем другое: «Пойду переоденусь в пижаму и изучу улики через лупу».

Официально считалось, что я сплю, но на самом деле я занимался поисками доказательств. Спустя двадцать минут после наступления Золушкиного часа «Ч» я все еще прочесывал полицейские отчеты. Складывалось впечатление, что в сентябре Шарки развили особенно бурную деятельность. Может, загодя запасались подарками к Рождеству?

Я скачал в свой компьютер подробный план города, составленный картографическим управлением, и наложил на него решетку из сотни квадратов. Потом, используя систему цветового кодирования, поместил каждое преступление в клетки этой решетки. Времени ушла уйма, но в конце концов я получил общее представление о предполагаемой деятельности Шарки в Локке. Внимательно изучив плоды своих трудов, я пришел к выводу, что если Шарки и впрямь совершили все эти преступления, им пришлось трудиться по двадцать четыре часа в сутки, без выходных и праздников. Конечно, на них могли работать другие преступники. Не все же акулы – Шарки[11]11
  Игра слов: фамилия Шарки созвучна со словом «shark», что по-английски означает «акула».


[Закрыть].

Что-то зашелестело за окном, и я насторожился. Выключив свет, я осторожно выглянул в сад. Спустя несколько минут зрение приспособилось к темноте, и я смог различить знакомые очертания деревьев и кустов. Один из кустов, казалось, двигался. Странно. Не верилось, что я присутствую при рождении нового кустарника-мутанта. Сам собой напрашивался вывод, что за ходячим растением кто-то прячется.

Я оказался прав. Спустя несколько мгновений над кустом показалась голова в капюшоне, а потом и рука, которая поманила меня вниз, в сад. Опять-таки странно: зачем кому-то приспичило поговорить со мной в такой поздний час? Причем кому-то из моих ровесников, если судить по его росту.

«Все очень даже объяснимо, – сказал я себе. – Ты детектив, ведущий расследование, о котором, спасибо Мэй, знает вся школа. У человека, прячущегося среди зелени, наверное, есть для тебя какая-то важная информация».

Мысленно взяв на заметку сообщить всем знакомым свой электронный адрес, чтобы им не приходилось пускаться на такого рода ухищрения, я надел куртку, прихватил блокнот и вышел из комнаты.

Родители спали – сегодня у них был трудный день. Что ни говори, детей воспитывать нелегко. Хейзл у себя в спальне разыгрывала в лицах новую пьесу под названием «Похоже, счастье оказалось слишком мимолетным…». Выскользнуть из дома не составляло труда.

На мгновение я остановился, прислушиваясь к голосу разума, вопившему: «Ты с ума сошел?! Или мало видел фильмов ужасов? Возвращайся в спальню!»

Но я же детектив. Как мог я упустить такой шанс? Тем не менее у меня хватило ума обезопасить себя, воспользовавшись выходом через гараж. Может, я смогу разглядеть своего информатора, прежде чем он увидит меня.

Я прокрался через кухню, а оттуда в гараж. На протяжении многих лет я столько раз проходил этим путем, что сумел пробраться между завалами старого хлама совершенно беззвучно.

Наконец, отодвинув засов, я оказался в саду и, пригнувшись, спрятался за папиным призовым гномом. Гном этот выглядит вполне традиционно, но, когда Хейзл обвинила папу в старомодности, он (папа, разумеется, а не гном) заявил, что это постмодернистская пародия на садового гнома, истинное происхождение которой остается тайной.

Услышав рядом шаги, я высунул голову из-за гномьего колпака. Как оказалось, это было ужасной ошибкой с моей стороны. Раздался свист рассекаемого воздуха – что-то на огромной скорости полетело сквозь тьму прямо мне в голову. Что-то вроде дубинки или биты. Я услышал, как преступник, метнув ее, хрюкнул от напряжения, словно теннисист на корте. Не успел я вскинуть руку, чтобы прикрыть лицо, как эта штука саданула меня в лоб. Из глаз посыпались искры. Сила удара была столь велика, что меня оторвало от земли, я полетел назад и врезался спиной в альпийскую горку.

Единственное, на что меня хватило, – это вяло удивиться, почему это звезды на темном небе гаснут одна за другой. А потом их не осталось совсем – одна лишь чернота.

Глава 5
ВРАЧЕБНЫЙ ТАКТ ДОКТОРА БРЕНДАНА

Очнулся я в полном одиночестве, что показалось мне в высшей степени несправедливым. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится: удар, а затем провал в беспамятство. В нашем ремесле такого рода неприятности неизбежны. Однако в моей душе жила романтическая вера в то, что, когда я открою глаза, вокруг моей постели будут толпиться обеспокоенные родственники и поклонницы. Увы, никого рядом не оказалось. Стерильная больничная палата была совершенно пуста.

Вторым, что, как я наивно полагал, не входило в условия сделки, была боль. Стоило хоть чуть-чуть пошевелиться, как возникало чувство, будто мозг просачивается сквозь трещины в черепе. На самом деле череп мой был совершенно цел, я отделался всего лишь поверхностным ушибом. Это мне объяснил пышущий весельем врач, который заглянул в палату с утренним обходом спустя довольно-таки немалое время после того, как я пришел в себя.

– Видел в кино, как плохие парни делают котлету из хороших парней?

– Да.

– Так вот, именно это с тобой и случилось.

Доктор Брендан был бы уже покойником, если бы я мог поднять голову, не завизжав, точно какая-нибудь девчонка. Он вел себя так, будто мне года четыре, не больше.

– Я имею в виду, – продолжал он, – что в действительности в этих фильмах никто никого не бьет.

– Скажете тоже…

– Да нет же, я серьезно. Это все трюки. Человеческий организм не приспособлен для того, чтобы выдерживать подобные экзекуции.

Я закрыл глаза, надеясь, что это заставит его уйти. Не тут-то было.

– Тебе вообще повезло, что ты остался жив после такого удара. Выглядишь ты, прямо скажем, скверно, но травма сводится главным образом к ушибу черепа… Ну, если не считать носа. Основной удар приняла на себя левая рука.

Я открыл глаза.

– И что с моим носом?

– Сломался, словно куриная косточка. Сегодня вечером мы тебе его вправим. А рука превратилась в свиную отбивную.

– В голове звенит.

Доктор Брендан осмотрел мои уши, посветив в каждое крошечным фонариком.

– Последствия травмы. Это пройдет.

В моем воображении возник яркий образ чудовища Франкенштейна.

– После операции тебе придется пить обезболивающие таблетки, – добавил доктор. – И наверное, стоит поносить темные очки.

– Зачем? Свет будет вредить глазам?

Доктор Брендан смущенно захихикал.

– Нет, просто чтобы ты пореже смотрелся в зеркало. Некоторое время ты будешь здорово смахивать на тролля.

– На тролля?

– Боюсь, что да. Привыкай к тому, что по меньшей мере месяца два «страшила» станет твоим вторым именем. А возможно, и первым. И даже фамилией.

Я застонал, и в носу что-то запузырилось.

Доктор Брендан наконец сжалился надо мной:

– Извини, Флетчер. Мне казалось, шутка поднимет тебе настроение.

– Поднимет настроение! – прогундосил я. Каждый слог сопровождался взрывом боли в носу. – Вы сумасшедший?

Врач повесил мою медицинскую карту на спинку кровати.

– Нет-нет, что ты, – светским тоном ответил он. – Просто делаю свое дело.

Доктор Брендан попросил меня сказать, сколько пальцев он показывает, пришел к выводу, что сотрясения мозга нет, и привел из коридора моих родных.

Мама едва не упала в обморок, увидев мое лицо.

– Все не так плохо, как выглядит.

Я попытался улыбнуться, чтобы успокоить маму, но, судя по тому, какое у нее сделалось лицо, лучше бы я не пытался.

– О боже мой, Флетчер… – Она расплакалась. – Когда мы нашли тебя в саду, то подумали, что ты умер. Хейзл услышала шум, и папа вышел наружу. Что случилось? Расскажи!

Я ответил чистую правду, до последнего слова:

– Я увидел, что в саду кто-то есть, и вышел посмотреть. Потом меня ударили клюшкой, а очнулся я уже здесь.

Я старался говорить невозмутимо, будто ничуть не испугался, и вообще… Однако очень трудно сделать хорошую мину при плохой игре, если у тебя все лицо в лиловых кровоподтеках.

Маме захотелось погладить меня по волосам, но ей пришлось ограничиться поглаживанием воображаемой макушки на расстоянии двадцати сантиметров от настоящей.

– Какой ужас! – причитала она. – В нашем собственном саду, прямо у наших дверей… И ты, дурачок, высунулся из дому посреди ночи! Детектив называется!

Мамино сочувствие таяло на глазах.

– Точно, – поддакнула Хейзл. – Ты что, ужастиков ни разу в жизни не смотрел?

Она вдруг достала диктофон и сунула его мне под нос.

– Кстати, можешь описать точно, что почувствовал в момент удара? Я пишу рассказ…

– Хейзл, прекрати! – прошипела мама. – Бедному мальчику больно.

Но моя сестра и не думала отступать.

– Ладно, пусть тогда хотя бы расскажет, какую боль испытывает. Обжигающую? Пульсирующую?

Допросу Хейзл положил конец папа, спросив меня:

– Это как-то связано с твоим расследованием?

– Может быть. Не знаю. Я же всего-навсего разыскивал пропавшую безделушку…

– Ну, неважно. С расследованием покончено, оно тебя вон куда завело. Мы мирились с твоей детективной деятельностью, считая, что вреда от этого не будет. Я видел, как ты увлечен, и поэтому не запрещал тебе заниматься твоим хобби. Однако с этого дня все расследования только через меня. Уяснил?

Я кивнул. Какой смысл спорить с людьми, которые так нервничают? Можно будет поговорить о расследовании позже, когда мое лицо не будет выглядеть так, что его вид утешил бы и Квазимодо.

Улучив момент, когда родители не смотрели, Хейзл шепнула мне:

– У меня для тебя кое-что есть. – На ее ладони лежал мой блокнот. – Ты обронил его в саду.

– Спасибо, сестрица.

Этим вечером доктору Брендану пришлось нелегко: он был настроен разговаривать со мной, как с четырехлетним, но обстоятельства то и дело вынуждали его переходить на язык тех, кому уже за десять.

– Хочешь леденец? – спросил он.

– Нет, спасибо. А куклы у вас случайно не найдется?

Лицо доктора приняло озадаченное выражение.

– Нет. Но, уверен, у кого-нибудь из сестер…

– Я пошутил. Просто пытаюсь поднять себе настроение.

– Храбрый оловянный солдатик. Теперь давай-ка я попробую объяснить, что будет происходить, когда мы тебя усыпим. – Доктор Брендан достал из кармана носовую шину. – Ну-с, молодой человек. Что это, по-твоему?

– Носовая шина.

– Нет. На самом деле это… ах да, ты прав. Это носовая шина. Какие мы сообразительные, а?

– В моем дипломном курсе был раздел, посвященный оказанию первой помощи при несчастных случаях.

Но доктора Брендана было ничем не пронять.

– Уверен, что не хочешь леденец?

– Да.

– Гм, ладно… Итак, твой нос нужно выправить и наложить на него вот эту штуку. Опухоль уже почти спала, поэтому не стоит откладывать. Вряд ли ты хочешь быть в сознании, когда я начну выпрямлять сломанный нос, поэтому мы сделаем тебе усыпляющий укольчик…

– Вы имеете в виду анестезию?

– Э-э… да, анестезию. И когда ты проснешься, все уже будет ладушки-лады.

– Ах как чудесненько, доктор, – в тон ему ответил я.

Врач пристально всмотрелся в мое опухшее лицо, видимо, заподозрив, что я иронизирую. Полагаю, его подозрения подтвердились.

– Уверяю тебя, больно не будет, – сказал он. – Разве что чуть-чуть.

На это остроумного ответа у меня не нашлось.

Меня переложили на каталку и доставили к месту действия. Анестезиолог воткнул иглу мне в предплечье и вогнал полный шприц какой-то беловатой жидкости.

– Теперь, Флетчер, начинай считать вслух от десяти до одного.

Я так и сделал. Медленно.

– Ты все еще в сознании? – спросил анестезиолог, когда я закончил.

На вид ему было не больше семнадцати.

– Нет, – ответил я.

– Флетчер у нас шутник, – сказал доктор Брендан. – Вгоните-ка ему еще немного, чтобы утихомирить водоворот мыслей у него в голове. И если в результате он проспит чуть дольше обычного, думаю, никто не будет возражать.

Анестезиолог взял с подноса шприц размером с баварскую сосиску.

– Вы уверены? – спросил я обеспокоенно, навсегда зарекшись шутить с медиками.

– Я знаю, что делаю, – отрезал анестезиолог. – Я уже на втором курсе колледжа, между прочим. Так, начинай обратный отсчет от десяти.

– Десять, – сказал я.

Под анестезией человеку снятся очень яркие сны. Мое сознание прокручивало события последних двадцати четырех часов, расписывая их сочными красками и вплетая в сон окружающие звуки.

Я смутно слышал разговоры и хруст, исходящие от внешнего мира, но старался не обращать на них внимания, подозревая, что хруст издает мой собственный нос, попавший в руки докторов.

Постепенно в моей голове начала выстраиваться теория. Последовательность событий выглядела достаточно просто. Меня нанимают расследовать дело, связанное с семьей Шарки. Мэй рассказывает об этом Реду Шарки, и он решает пресечь расследование. Ночью кто-то нападает на меня, однако доказательств, что это Ред, нет. Или есть?

Если удар нанес Ред Шарки, то, скорее всего, он использовал то самое оружие, которым угрожал мне днем. На клюшке было его имя. Имя Реда Шарки!

Очнувшись в реанимационной палате, я тут же попытался изложить свои теории медсестре, но она принялась поглаживать мой лоб прохладной ладонью, так что мне не оставалось ничего другого, как снова заснуть.

Затем я снова пришел в себя. Ну, почти пришел. Голова проснулась, но тело умоляло дать ему еще поспать. Я проигнорировал этот призыв. Идею насчет Реда надо было проверить незамедлительно. Завтра наверняка будет слишком поздно. Ток крови может растворить улику, и она исчезнет без следа…

Я понятия не имел, сколько сейчас времени. Вечер. В комнате было темно, но из-под двери пробивался луч света, а из коридора доносился тихий шелест шагов – медсестры носили тапочки на каучуковой подошве.

Я сел на постели, но быстро понял, что напрасно сделал это так резко. Возникло ощущение, что мозг болтается в черепе, точно шарик в чашке, и может вылететь наружу, если слишком сильно тряхнуть головой. Я снова находился в своей одноместной палате, и снова один.

Помедленнее, помедленнее… Я опустил ноги на холодный пол, осторожно встал и прислушался к собственному организму. В теле чувствовалась слабость, но жить было можно. Стены казались слегка изогнутыми, как зеркала в комнате смеха. Это все наркоз. Вряд ли комната вращается на самом деле.

Я проковылял в ванную, хватаясь для опоры за все, что попадалось под руки. В частности, за батарею парового отопления. Наверное, она была горячая, но я этого не заметил – к пальцам пока еще не вернулась чувствительность после наркоза.

Ванная оказалась крошечной, что было мне на руку, учитывая, с каким трудом я сохранял равновесие. Благодаря тесноте я мог рассмотреть себя в зеркало, прислонившись спиной к стене. Но так ли уж мне хотелось разглядывать себя? Так ли уж хотелось увидеть, что стало с моей головой? И узнаю ли я себя в этой жалкой развалине, оставшейся от еще недавно вполне нормального человека?

Доктор Брендан уверял, что, если не считать носа, все обстоит прекрасно. Однако глаза ощущались, как два мраморных шарика, ворочающихся в шаре побольше, слепленном из желе, – в шаре, на котором в любой момент грозила треснуть кожа. Возможно, стоило вернуться в кровать…

Не дав этой мысли завладеть мною, я ухватился за шнурок выключателя и дернул. Прищурился, фокусируя зрение. Да, вид у меня и в самом деле был не ахти. Мягко говоря. Доктор Брендан был прав: некоторое время «страшила» будет не только вторым, но и первым моим именем. Честно говоря, самой привлекательной деталью на моем лице была носовая шина, маленькая алюминиевая штучка в виде буквы V, плотно обхватывающая нос. Остальное выглядело так, словно кто-то положил мне на лицо фунт сырого мяса и хорошенько отбил его.

– Не отвлекайся, – сказал я себе.

Действовать надо было не откладывая, иначе улика исчезнет навсегда.

Левая рука от локтя до костяшек пальцев была заключена в мягкий лубок на застежках-липучках. Я стал сдирать повязку зубами, попутно пререкаясь с голосом разума, который настаивал, чтобы я бросил это занятие и вернулся в постель. По мере того как я расстегивал липучки, давление на руку уменьшалось. Казалось, она раздувается, словно резиновая перчатка, в которую нагнетают воздух. Я ждал боли, но ее не было. Опять-таки последствия наркоза. Тем не менее внутренний голос упрямо вопил, что я делаю совершеннейшую глупость.

Здоровой рукой я стянул с себя повязку. Левая рука выглядела даже хуже лица, а это, поверьте, говорит о многом. От одного-единственного удара пострадал каждый дюйм кожи, которого коснулась клюшка. Я заставил себя внимательно изучить синяки. Они были нескольких оттенков, от болезненно-желтого до ярко-красного. И от запястья вверх шли три багровые, отчетливо различимые отметины.

Я поднял руку к свету и увидел в зеркале доказательство, которое искал. Три буквы: Р Е Д. Гвозди с выпуклыми шляпками на клюшке Реда Шарки выгравировали на моей руке его автограф.

Мой мозг детектива заработал в утроенном темпе, перелопачивая все, что я знал о синяках. Синяки блекнут быстро. Иногда за несколько часов. Совсем скоро эти багровые следы выцветут и расползутся, потеряв четкость. Нужно каким-то образом сохранить улику, прежде чем она станет неотличима от остальных поврежденных тканей. Должен, должен быть способ…

Конечно, в другом, более совершенном мире я бы просто надавил на кнопку звонка и сказал сестре, что мне срочно требуется цифровая камера. Однако я по опыту знал, что взрослые неадекватно реагируют на мальчиков-детективов. Сестра, скорее всего, вытаращится на меня так, будто у меня две головы. Меня уложат в постель и, возможно, станут поить успокоительным, пока не сойдут синяки. И, что самое страшное, мне крупно повезет, если, проснувшись, я не обнаружу у своей постели детского психолога.

Придется справляться самому. В стенном шкафу я нашел халат и штаны. На то, чтобы натянуть их, ушло не меньше минуты. Казалось, ноги принадлежат не мне, а кому-то другому. Я бранил стопы, словно пару непослушных малышей:

– Давайте, давайте, ребятки. Спокойно, не дергайтесь… Ну вот, славные маленькие поросята…

Часть меня осознавала, что мозг еще не отошел от затормаживающего воздействия наркоза, но другая часть не давала забыть об улике и была полна решимости заставить меня оставаться профессионалом, несмотря ни на что.

В коридоре было пусто. Я слышал разговоры в палатах, но от поста дежурной медсестры меня отделяло лишь сколько-то метров пустого коридора. Я уверенно двинулся вперед с таким видом, как будто имел веские медицинские основания находиться здесь. Пост окружала полукруглая стойка, позади которой стояли несколько потертых кресел. По полу тянулся провод удлинителя, в розетки которого были включены электрический чайник и копировальный аппарат.

Я включил копир и, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, дождался, пока он прогреется. Наконец красный огонек сменился зеленым. Я откинул крышку и положил руку на стекло. Может, руке это повредит, но пока я по-прежнему не чувствовал боли.

Я сделал копию. Совершенно бесполезную. Ни один суд в мире не признал бы ее в качестве доказательства. Зеркальное изображение букв получилось таким расплывчатым, что они были едва различимы. Я предпринял вторую попытку, добавив тонера. Без толку. Теперь вся рука выглядела просто черной.