Текст книги "Железный Ворон 2 (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Если бы до этого в зале была тишина, то теперь она стала абсолютной, вакуумной.

Кто-то из студентов в задних рядах нервно хихикнул и тут же замолчал, испугавшись собственного звука.

Родион Голицын смотрел на меня так, будто я был не просто врагом, а каким-то первобытным, непонятным божеством огня и камня, которое спустилось в их мир и начало шутить шутки. Он открыл и закрыл рот, не в силах произнести ни слова.

Магистр Громов очнулся от своего ступора.

– Воронцов!!! – взревел он, и его голос эхом прокатился по залу. – Немедленно! Прекратить! Плетение!

Но в его голосе была не только ярость. В нём был… страх. Он боялся, что я не смогу это контролировать. Что эта нестабильная, невозможная магия сейчас рванёт и разнесёт половину полигона вместе со всеми нами.

Я посмотрел на свою пылающую руку, потом на бледное лицо Родиона, потом на перепуганного магистра. И меня захлестнул дикий, пьянящий азарт.

– Подождите! Подождите, магистр! – крикнул я с восторженной улыбкой. – Самое интересное только началось! Разве не будет спарринга⁈

Я шагнул к Родиону, протягивая ему свой пылающий кулак.

– Ну же, Голицын! Твоя стихия – лёд, моя – огонь и камень! Давай проверим, кто кого! Это же будет классика!

Родион Голицын, услышав моё предложение, сделал то, чего я от него никак не ожидал. Он не бросился на меня с проклятиями. Он просто развернулся и, спотыкаясь, почти бегом, вылетел из зала, как будто за ним гналась сама смерть.

Магистр Громов же, увидев, что я не собираюсь отменять плетение, а наоборот, хочу драться, принял единственно верное решение.

– ВСЕ ВОН!!! – заорал он на оставшихся студентов, которые застыли, как статуи. – ЖИВО!!!

Его рёв вывел их из ступора, и они, толкаясь, бросились к выходу.

А затем он повернулся ко мне. Он не стал атаковать. Он сделал другое. Он топнул ногой, и от его ноги по всему полу полигона пошла волна серой энергии. Каменные плиты под моими ногами завибрировали и… стали вязкими, как глина. Мои ноги по щиколотку увязли в камне, который тут же снова затвердел, приковав меня к месту.

– Я сказал, – прорычал он, тяжело дыша, – УРОК. ОКОНЧЕН.

Он смотрел на мою всё ещё пылающую руку, а затем на меня.

– А ты, Воронцов, останешься здесь, пока не успокоишься и не развеешь… это. А потом – немедленно ко мне в кабинет.

Он не стал дожидаться ответа, развернулся и вышел из зала последним, оставив меня одного. Прикованного к полу. С горящим кулаком. И в полном восторге от произошедшего.

Я остался один в огромном, гулком зале. Прикованный к полу. Восторг от демонстрации силы медленно угасал, сменяясь другой, не менее сильной эмоцией. Жаждой знаний.

– Фух… – выдохнул я, глядя на свою невероятную руку. – Нужно в библиотеку. Срочно! Сколько же всего интересного я ещё не знаю.

Я попытался «потушить» кулак так, как потушил бы спичку – резко махнув рукой. Огонь лишь вспыхнул ярче. Дурак. Я вспомнил, что нужно не просто желать, а контролировать.

Я сосредоточился, мысленно представил, как разрываю связь с потоками Земли и Огня, как отпускаю их. Пылающая броня с шипением рассыпалась в чёрную пыль, оставив после себя лишь лёгкий запах серы. Рука была в полном порядке.

– Эй! Магистр! – крикнул я в сторону выхода. – Я всё! Можно меня освободить⁈

В ответ – тишина. А затем в дверях снова появилась голова Громова. Он посмотрел на мои ноги, увязшие в камне, потом на мою обычную руку.

– Успокоился? – прорычал он.

– Так точно! – бодро ответил я.

Он вздохнул, потёр своё лицо со шрамом.

– Ладно.

Он снова топнул ногой. Камень под моими ногами на мгновение стал мягким, как глина, и я тут же вытащил ноги. Затем пол снова затвердел.

– В мой кабинет. Живо, – приказал он и исчез.

…

Его кабинет находился здесь же, на полигоне. Маленькая, аскетичная комната, где пахло потом, сталью и оружейной смазкой. На стенах висели не картины, а схемы боевых плетений и разные виды тренировочного оружия.

Громов сидел за своим столом и смотрел на меня. Долго. Молча.

– Садись, – сказал он наконец.

Я сел.

– Воронцов, – начал он, и его голос был на удивление спокойным. – Я преподаю в этой Академии двадцать лет. Я видел всякое. Видел гениев, видел бездарей. Видел, как дар просыпается от стресса. Но такого… – он покачал головой, – … такого я не видел никогда.

Он подался вперёд.

– То, что ты сделал… это невозможно. Смешать стихии Земли и Огня на таком уровне контроля… это Высшая магия. Это то, чему учат на пятом курсе. И то – не всех. Откуда ты это знаешь?

Он не кричал. Он не угрожал. Он спрашивал. Как исследователь, столкнувшийся с аномалией.

Я слушал его, и его вопрос был абсолютно резонным. И действительно, откуда я это знаю?

Я задумался.

– Магистр… я… – я искал слова, пытаясь объяснить необъяснимое. – Понимаете, в чём дело… наверное, это как гениальный музыкант…

Хотелось рассказать, что видел по телеку сюжет о таком мальчишке, но это было бы слишком…

– Представьте, мальчишка, четыре года, а играет на пианино, как маэстро. Он не знает нот. Он не знает теории. Он просто… чувствует, как надо. – Я посмотрел ему в глаза. – Я направил внимание к земле, как вы и сказали. А там, под ней… огонь. И я просто интуитивно понял, что это можно смешать. Я правда не знаю, как. Оно само.

Я сделал паузу.

– Но… – я опустил голову. – Я понимаю вашу обеспокоенность. Вы отвечаете за студентов, за их безопасность. И то, что я сделал, было безрассудно. Я прошу у вас прощения.

Магистр Громов долго молчал, переваривая мои слова. Моё извинение, сказанное искренне и без уловок, кажется, произвело на него впечатление. Он был не из тех, кто привык слышать извинения от аристократов.

– «Гениальный музыкант»… – пророкотал он. – Ладно. Допустим.

Он откинулся на спинку стула.

– Но даже самому гениальному музыканту нужен учитель, чтобы он не сломал себе пальцы и не разнёс рояль. Твой «дар» нестабилен и опасен. И для тебя, и для окружающих. Ты чуть не довёл Голицына до сердечного приступа.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

– Мне плевать на твои «важные дела» и на ректора. Но на моём полигоне – мои правила. И первое правило – контроль. Пока ты не научишься контролировать это, – он кивнул в сторону зала, – я запрещаю тебе использовать любые трансформации сложнее базового «Каменного кулака». Ты меня понял?

Это был прямой приказ.

– Но, – добавил он, и в его глазах появилось что-то новое. – … если ты действительно хочешь научиться… не просто «чувствовать», а понимать свою силу… Приходи ко мне после основных занятий. По вечерам. Я буду с тобой заниматься. Дополнительно. Я выбью из тебя эту дурь и научу контролю.

Это было совершенно неожиданное предложение. Суровый магистр, который презирал аристократов, предлагал мне… стать моим личным тренером.

– Магистр! Это именно то, что мне нужно! – выпалил я с неподдельным энтузиазмом.

Я вскочил со стула.

– Я буду вам так признателен! И чтобы студентов не пугать – согласен! Просто «каменный кулак»! – я поднял руку, как будто давая клятву. – Приду сегодня же! И… если вы сможете мне рассказать больше о том, как можно сочетать и контролировать все эти энергии и стихии… о большем я и просить не могу!

Магистр Громов посмотрел на мой пыл с мрачным удовлетворением. Кажется, он впервые увидел в аристократе не избалованного неженку, а человека, который действительно хочет стать сильнее.

– Сегодня не получится, – прорычал он. – Сегодня у тебя занятия с ректором. Не смей на них опаздывать. – Он усмехнулся. – Поверь, его методы куда неприятнее моих.

Он встал.

– Приходи завтра. И будь готов работать до седьмого пота. Я не делаю скидок на титулы.

– Есть! – ответил я по-военному, сам не зная, откуда это взялось.

– Иди, – он махнул рукой. – У тебя скоро следующая пара. И, Воронцов… – он остановил меня у самой двери.

Я обернулся.

– … то, что было сегодня, останется между нами. Я доложу ректору, что ты проявил нестандартные способности, но без деталей. Не нужно, чтобы Совет Родов знал, что по коридорам Академии бегает неуправляемая ходячая бомба.

– Я понял, – кивнул я. – Спасибо, магистр.

Я уже взялся за ручку двери, но остановился.

– Магистр… Боюсь, Совет Родов всё равно будет в курсе происходящего. Учитывая, что свидетелями была вся группа. И в особенности – Голицын.

Магистр Громов помрачнел ещё сильнее.

– Голицын… – он сплюнул на пол в углу. – Да. Этот щенок побежит к своему папаше быстрее, чем я успею дойти до трапезной.

Он на мгновение задумался.

– Ладно. Тогда я скажу ректору, что это была санкционированная мной демонстрация. Что я тестировал твои пределы в контролируемых условиях. Это будет ложь, но она хотя бы объяснит произошедшее и даст нам немного времени, пока Совет не решит засунуть сюда свой длинный нос.

Он посмотрел на меня.

– А теперь иди. И постарайся сегодня больше ничего не взрывать и никого не пугать.

Он дал понять, что разговор окончен.

Я вышел из его кабинета. Теперь у меня был не просто наставник, а соучастник в сокрытии правды. Ситуация становилась всё запутаннее и интереснее.

Я вышел с полигона, и моя голова гудела. Оказывается, всё, что я знал о магии до этого, – это лишь цветочки. Сколько же всего мне ещё предстоит узнать! Мысль эта не пугала, а, наоборот, будоражила.

До следующей пары, судя по расписанию, было ещё около часа. Я решил не возвращаться в Башню. У меня было немного времени, и я снова направился на улицу, чтобы подышать воздухом и сориентироваться.

Я вышел в тот же двор, где был утром. Студентов стало поменьше – большинство были на занятиях. Я нашёл пустую скамейку под раскидистым деревом и сел, просто наблюдая за неспешной жизнью Академии.

Солнце приятно грело. Я прикрыл глаза, наслаждаясь этим редким моментом покоя.

– Не возражаете, если я присоединюсь?

Я открыл глаза.

Надо мной стояла Вера Оболенская. Она была одна. На её лице не было обычной хитрой усмешки. Она выглядела… серьёзной.

– Все остальные скамейки заняты, – добавила она, хотя я видел как минимум три свободных.

Это был явный предлог. Она хотела поговорить.

Я посмотрел на неё, потом на пустые скамейки вокруг.

– Вера, – сказал я, проигнорировав её вопрос и сразу переходя на имя. – Позволите называть вас Вера?

Моё обращение по имени заставили её на мгновение замереть. Это снова было нарушением всех правил их аристократического этикета. Я видел, как в её глазах мелькнуло удивление, а затем – знакомый огонёк азарта. Я снова играл не по её правилам.

– Позволю, – она усмехнулась, – если вы, Алексей, позволите мне не возражать.

Она приняла мою игру. И, не дожидаясь приглашения, села рядом со мной на скамейку. Не слишком близко, но и не на другом конце.

– Итак, Алексей, – начала она, глядя прямо перед собой, – о чём вы думаете, сидя здесь в одиночестве? Планируете, как «заразить светом» следующую жертву?

В её голосе была ирония, но без злости. Она явно всё ещё была под впечатлением от нашего утреннего разговора.

– Я? Нет… – я улыбнулся, глядя на небо. – Света на всех достаточно. Стоит только посмотреть наверх.

Я подмигнул ей, а затем снова стал серьёзным.

– О чём я думаю? Да ни о чём существенном. Но если ты позволишь… я бы хотел спросить у тебя.

Я повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

– Почему я тебе не нравился, когда был… как бы это сказать… бездарным?

Мне было жаль Алексея. Он явно испытывал к ней чувства и хотел завоевать её внимание. И я хотел знать, почему она была так жестока с ним.

Мой вопрос застал её врасплох. Этого она точно не ожидала. Она ожидала флирта, игры, интриг. А получила прямой, личный, почти обвиняющий вопрос о прошлом.

Она на мгновение растерялась. Улыбка исчезла с её лица. Она отвела взгляд.

– «Не нравился»? – переспросила она тихо. – Это не то слово, Алексей.

Она помолчала, подбирая слова.

– Ты был… скучным. Ты был предсказуемым. Ты был тенью своего отца, тенью своего Рода. Ты пытался соответствовать, но у тебя не получалось. И от этого ты был… жалким.

Она сказала это без злости. Просто как констатацию факта.

– В нашем мире, Алексей, – она снова посмотрела на меня, и в её глазах была холодная мудрость, – слабость – это не просто недостаток. Это – грех. А жалость – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Я не то чтобы не любила тебя. Ты был мне… безразличен. Как и десятки других таких же скучных аристократов.

Она была предельно честна. И эта честность ранила сильнее любой насмешки.

– А теперь, – она чуть склонила голову набок, – ты перестал быть скучным. Ты стал… опасным. Непредсказуемым. Живым. И это… – она усмехнулась, – … это интригует.

Она дала мне прямой и жестокий ответ. Она ценит не доброту или чувства. Она ценит силу.

– Ясно… Ясно… – я вздохнул. Её слова были как ледяной душ. Мне стало искренне жаль того парня, Алексея, который так отчаянно пытался заслужить её внимание.

Я посмотрел на неё, и мой взгляд был полон не злости, а какой-то тихой грусти.

– Выходит, любовь для тебя ничего не значит, верно?

Она хотела что-то возразить, но я продолжил, не давая ей вставить ни слова.

– И ты… с радостью стала бы моей теперь? Даже если бы знала, что я тебя не люблю?

Мои вопросы снова попали в цель. Я не спрашивал о магии, о силе, о политике. Я спрашивал о ней. О её душе.

Вера Оболенская замерла. Её маска хитрой интриганки дала трещину. Мои слова затронули что-то, что она тщательно скрывала.

– Любовь?.. – она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус нечто давно забытое. – Любовь – это сказка для простолюдинов, Алексей. Для нас есть долг, есть выгода, есть союзы.

Но её голос дрогнул.

– А что касается… «стала бы я твоей»… – она горько усмехнулась. – А разве у нас есть выбор? Мой отец уже присматривался к твоему новому статусу. Если бы не помолвка с Голицыной, он бы уже вёл переговоры с твоим отцом. И моё мнение никто бы не спросил. Как и твоё.

Она посмотрела на свои руки.

– Мы все – просто красивые куклы в руках наших отцов. Кто-то, как Анастасия, пытается заморозить свои чувства. А кто-то, как я… – она подняла на меня глаза, и в них была и тоска, и вызов, – … просто учится получать удовольствие от игры. Даже если правила написал не ты.

Она снова была честна. Но на этот раз она показала не свою силу, а свою слабость. Свою собственную клетку.

Да… её честность подкупает. Я смотрел на неё и понимал: Видимо, Алексею она была просто не по зубам. Она сильнее.

– Что ж. Спасибо за честность, – сказал я тихо, но твёрдо. – Это редкость. Здесь.

Я встал со скамейки.

– Но… – я на мгновение задумался, глядя на шпили Академии. – Знаешь, что я тебе скажу? Правила для того и писаны, чтобы их менять.

Я повернулся к ней и усмехнулся своей новой, дерзкой улыбкой.

– То ли ещё будет, Вера. Королева, которую так любил Алексей Воронцов.

Я намеренно сказал «любил» в прошедшем времени, ставя точку в истории того мальчика и давая понять, что теперь на его месте – кто-то другой.

Вера Оболенская смотрела на меня снизу вверх, и на её лице было написано абсолютное изумление. Мои слова, мой тон, моя уверенность… всё это не укладывалось в её картину мира.

Она не ответила. Она просто смотрела мне вслед, когда я развернулся и пошёл прочь, направляясь на свою первую лекцию.

Я оставил её одну на скамейке. Разрушил её игру. Заставил усомниться в правилах её мира. И, возможно, впервые за долгое время, заставил её почувствовать что-то, кроме скуки и желания манипулировать.

Следующая пара: «Древние Руны».

Я нашёл нужный кабинет. Это была не тренировочная арена, а классическая аудитория, расположенная амфитеатром. Деревянные скамьи уступами спускались к кафедре преподавателя.

Я вошёл и сразу почувствовал на себе десятки взглядов. Новость о моих «подвигах» на «Боевых Трансформациях» уже разнеслась по курсу. Я был главной темой для сплетен.

Я молча прошёл на одно из свободных мест на заднем ряду и сел, достав пергамент и перо для записей. Я решил вести себя как обычный студент.

Через минуту в аудиторию вошёл преподаватель. Это был не суровый Громов, а полная его противоположность – невысокий, полный, добродушного вида старичок с седой бородкой и в круглых очках. Магистр Филонов, один из главных авторитетов по рунологии в Империи.

– Доброго дня, молодые люди, – проскрипел он своим добродушным голосом. – Сегодня мы продолжим изучение рун Старшего Футарка…

Он начал лекцию. Он говорил о руне «Ансуз», руне знаний и божественного вдохновения. Он чертил её на доске, рассказывал о её значении, о том, как её использовали древние маги.

Я слушал его… и ничего не понимал. Для меня это были просто палочки и закорючки.

А потом он сказал:

– А теперь, чтобы вы почувствовали энергию руны, проведём небольшую практику. Сконцентрируйтесь. Представьте руну «Ансуз» перед своим мысленным взором. И попытайтесь… услышать её. Услышать её шёпот.

Все студенты закрыли глаза и сосредоточились.

Я тоже закрыл глаза. Представил эту руну, похожую на букву «F». И попытался «услышать».

И тут произошло то, чего я не ожидал.

Я не услышал шёпот.

В тот момент, как я сфокусировался на руне, мой дар «видеть» энергию снова активировался. Но на этот раз я увидел не просто поток. Я увидел… структуру.

Руна на доске и та, что я представлял, были для меня как чертёж сложного механизма. Я видел, как пересекаются её линии, как в точках их соединения образуются «узлы» силы. Я видел, как энергия течёт по ней по строго определённым каналам. Я не «чувствовал» её. Я понимал, как она работает.

И, сам того не осознавая, я протянул руку и начал в воздухе пальцем «чертить» эти потоки, повторяя схему, которую видел своим внутренним зрением.

Внезапно я почувствовал, что на меня кто-то смотрит. Я открыл глаза.

Вся аудитория, включая старичка-магистра, смотрела на меня.

А в воздухе, перед моим пальцем, висела и слабо светилась голубым светом руна «Ансуз». Не просто образ. А сплетённое из чистого эфира, объёмное, работающее заклинание.

Я случайно, просто пытаясь понять, сотворил то, на что у них уходят месяцы практики.

Я посмотрел на светящуюся руну, висящую перед моим пальцем, потом на ошарашенные лица однокурсников, потом на открывшего рот магистра Филонова.

Паника. Нужно было что-то делать.

Я встряхнул рукой, и руна с тихим шипением растаяла в воздухе.

– Магистр, э-э… простите? – я обратился к преподавателю с самым искренним и глупым выражением лица, на которое был способен. – А что вы говорили, эта руна даёт? Я что-то ничего не ощущаю…

Тишина в аудитории стала просто оглушительной.

Студенты смотрели на меня как на сумасшедшего. Сначала он создаёт огненный кулак. Потом публично унижает Голицына и Оболенскую. А теперь, с первой попытки, материализует сложнейшую руну и спрашивает: «А что она делает?».

Магистр Филонов снял свои круглые очки и протёр их краем мантии, словно не веря своим глазам.

– Не… не ощущаете? – пролепетал он. – Княжич… вы только что… без подготовки… без ритуальных компонентов… сплели из чистого эфира руну второго порядка сложности. Это… это…

Он не мог подобрать слов.

– Эта руна, княжич, – сказал он, надевая очки обратно, и в его глазах горел огонь исследователя, – она открывает сознание для потока знаний. Она… она позволяет понимать то, чего ты не знал раньше.

– А-а-а, понятно, – кивнул я с умным видом. – Спасибо.

Магистр Филонов смотрел на меня, и я видел, как в его голове рождается с десяток научных теорий о природе моего дара.

– Кхм… – он прокашлялся, пытаясь вернуть контроль над лекцией. – Что ж… как мы видим… у некоторых студентов дар проявляется… весьма… необычно. Продолжим…

Но никто его уже не слушал. Все смотрели на меня. Я снова был в центре внимания. И я понимал, что моя «нормальная» студенческая жизнь закончилась, так и не начавшись.

Глава 5

Лекция закончилась в полном смятении. Я вышел из аудитории под шёпот и испуганно-восхищённые взгляды.

Руны, руны… – думал я по пути к ректорату. – Это интересно. Какие есть ещё? Эта «Ансуз» на меня, похоже, не подействовала. Или подействовала, но я не заметил, потому что и так схватываю всё на лету?

Эта мысль заставила меня задуматься. Может, мой дар – это и есть своего рода постоянная, активная руна понимания, впечатанная в мою душу?

Я дошёл до знакомых массивных дверей кабинета ректора. На этот раз я не стал ждать. Я просто постучал.

– Войдите, – донёсся его спокойный голос.

Я вошёл.

Ректор Разумовский сидел за своим столом. Но стол был пуст. Никаких книг, никаких свитков. Он просто сидел и смотрел на меня.

– Княжич Воронцов, – он кивнул на кресло. – Присаживайтесь.

Я сел.

– Я уже в курсе вашего… выступления на «Боевых Трансформациях», – начал он без предисловий. – И мне только что доложили о вашем… успехе в рунологии. Вы производите много шума, Алексей.

В его голосе не было ни гнева, ни одобрения. Только холодная констатация факта.

– Я пригласил вас, чтобы начать наши индивидуальные занятия. И наш первый урок будет посвящён не магии. Он будет посвящён вам.

Он подался вперёд.

– Я хочу знать, кто вы, – повторил он тот самый вопрос, что задал мне Дамиан. – Не как ректор – ученику. Не как судья – обвиняемому. А как магистр – феномену. Я хочу понять природу вашей силы.

Он ждал.

Я молчал, решая, что ему ответить. Использовать ту же тактику, что и с Дамианом? Сказать «я не знаю»?

Но ректор не дал мне времени на раздумья.

– Не трудитесь придумывать ответ, – сказал он. – Я сам его найду.

Он поднялся из-за стола.

– Встаньте.

Приказ прозвучал властно, но я не стал тут же вскакивать.

– Э-э… зачем, ректор? – спросил я, глядя на него снизу вверх.

Я пытался выиграть время, понять, что он задумал.

Ректор Разумовский посмотрел на меня, и в его глазах не было раздражения. Скорее, тень нетерпения.

– Это – урок, княжич, а не светская беседа, – ответил он. – А на моих уроках ученики выполняют то, что я говорю. Встаньте.

Его тон не предполагал дальнейших возражений. Я понял, что спорить бесполезно. Я медленно поднялся со своего кресла.

– В центр комнаты, пожалуйста, – он указал на место. – Закройте глаза. И не сопротивляйтесь. Я не буду вторгаться в ваши мысли. Я просто хочу… посмотреть на вашу ауру. На структуру вашего эфирного поля.

Я встал в центр комнаты. Вот чёрт, а если врёт⁈ – мелькнула паническая мысль. – Вдруг сейчас полезет в мысли и воспоминания…

Но делать было нечего. Отказаться – значило признать, что я что-то скрываю.

Перед тем, как закрыть глаза, я посмотрел на него и усмехнулся.

– Хорошо. Только… не сломайте там ничего. Мне только-только начинает всё нравиться!

Моя дерзкая шутка заставила его на мгновение замереть. Он посмотрел на меня с недоумением, а затем в его глазах блеснула тень улыбки.

– Постараюсь, княжич, – ответил он сухо. – Закрывайте глаза.

Я закрыл глаза.

Я почувствовал его присутствие. Он не касался меня, но я ощутил, как его внимание, его магическое зрение окутывает меня, словно плотный туман. Он «сканировал» меня.

Это длилось около минуты. Минуту абсолютной тишины.

– Невероятно… – прошептал он наконец.

Я открыл глаза. Ректор смотрел на меня с выражением, которого я у него ещё не видел. Это был шок. Чистый, научный шок исследователя, столкнувшегося с невозможным.

– Ваше поле… оно… оно чужеродное.

Так… в смысле «чужеродное»? Мысли заметались. Это поле Пети Сальникова, что ли? Я что, был магом от рождения и просто не знал этого, хе-хе⁈ Или это что-то другое?..

Я постарался, чтобы моё лицо выражало не панику, а озадаченность.

– Ректор, не пугайте меня так. Скажите конкретно, в чём суть?

Ректор Разумовский медленно обошёл вокруг меня, не сводя с меня своего изучающего взгляда, словно я был редким и непонятным экспонатом.

– Суть, княжич… – он остановился передо мной. – Суть в том, что я вижу два поля, наложенных одно на другое.

Он поднял палец.

– Первое – эфирное поле Алексея Воронцова. То, которое я знаю. Слабое, нестабильное, с врождённым даром к магии Пространства. Оно сейчас… спит. Оно подавлено.

Он поднял второй палец.

– А поверх него, как доспех, как вторая кожа, сидит другое поле. Ваше. Оно… другое. У него нет родовой предрасположенности. Оно как чистый лист. Но оно невероятно… восприимчивое. Оно не создаёт магию. Оно понимает её. Оно впитывает её, как губка. Оно видит структуру плетений, чувствует потоки стихий, находит резонанс там, где его быть не должно. Именно поэтому вы смогли смешать Землю и Огонь. Вы не заставили их. Вы просто поняли, как они могут существовать вместе.

Он посмотрел на меня в упор.

– Я не знаю, что это за «Ритуал Эха», который вы, как я теперь понимаю, нашли в Запретной секции. Но он не сработал так, как вы планировали. Он не дал вам силу. Он… он вложил в ваше тело другую душу.

Он замолчал, произнеся вслух самую страшную правду. Он всё понял.

Ритуал Эха, он знал! Вот же чёрт подери!

Паника на мгновение сковала меня, но я тут же задавил её. Нужно было играть. Играть самую важную роль в своей жизни.

– Но… разве в ритуале не говорилось о том, что нужна другая душа… для… для пробуждения силы? – я посмотрел на него с видом увлечённого, но немного наивного исследователя. – Вот… получается, что всё как раз и получилось так, как я планировал. Вот тут какая-то душа, в эфирном поле…

Я кашлянул, пытаясь скрыть нервную дрожь в голосе.

– … но самое главное, что я, Алексей Воронцов, ей управляю! Верно?

Я подмигнул ему, как будто мы с ним были двумя заговорщиками, обсуждающими успешный эксперимент. А сам похолодел от собственной наглости.

Ректор Разумовский смотрел на меня. И я впервые увидел, как его непроницаемая маска дала трещину. Он был не просто удивлён. Он был ошеломлён. Мой ответ был настолько абсурдным, настолько наглым и нелогичным, что он просто не укладывался у него в голове.

Он ожидал мольбы, отрицания, страха. А получил… хвастовство.

– Управляете? – переспросил он медленно, словно не веря своим ушам. – Вы хотите сказать, что вы… намеренно подселили в своё тело чужую душу, чтобы использовать её как… магический процессор? Как живой артефакт для понимания магии?

Он смотрел на меня, и в его глазах боролись ужас от самой идеи и восхищение её безумным изяществом.

– Княжич… – прошептал он. – Вы либо гений, превзошедший всех тёмных магов в истории… либо вы самый безумный лжец, которого я когда-либо встречал.

Он обошёл меня ещё раз.

– И знаете, что самое страшное? Я почти готов поверить в первый вариант.

Он остановился передо мной.

– Хорошо, «Алексей Воронцов». Допустим, вы всем управляете. Докажите.

Я молчал. Как доказать то, чего нет? Любая попытка сотворить что-то «необычное» будет лишь подтверждением его теории, но не моего контроля.

И тут в памяти всплыл образ Веры. Её насмешливый взгляд. И боль. Не моя. Боль Алексея.

Идея!

– Хорошо… – я поднял на ректора глаза, и мой взгляд был полон неподдельной, глубокой печали. – Я докажу… но эта идея мне не нравится. И я объясню, почему. Потому что вы вынуждаете меня бередить кровоточащую рану в моей душе.

Мой голос задрожал. Я не играл. Я позволил чувствам Алексея, его унижению и его тоске, захлестнуть себя.

– Я… я всё ещё люблю Веру Оболенскую… – прошептал я. – Безумно. Без памяти… Но… она причинила мне такую боль, что я лучше сотру её из своей памяти навсегда…

Я опустил голову, и мои плечи ссутулились.

– … к тому же я теперь помолвлен. С Голицыной… Представляете, каково мне сейчас? А тут ещё и этот дар! Будь он неладен!

Я поник, превратившись из дерзкого бунтаря обратно в того несчастного, сломленного аристократа, каким был Алексей. Я показал ему не свою силу. Я показал ему свою «слабость». Слабость, которая была лучшим доказательством того, что я – это я. Алексей Воронцов.

Ректор Разумовский смотрел на меня, и его лицо было непроницаемым. Но я «видел» его реакцию. Его эфирное поле, до этого напряжённое и анализирующее, на мгновение смягчилось. Он почувствовал мою (Алексея) боль. Она была подлинной.

Он поверил.

Не в то, что я управляю чужой душой. А в то, что передо ним стоит сломленный, раздираемый противоречиями, но всё ещё Алексей Воронцов, который пытается скрыть свою боль за бравадой и дерзостью. Мой спектакль сработал. Я не доказал ему свою ложь. Я убедил его в другой лжи, более удобной для него.

– Достаточно, – сказал он наконец, и его голос был на удивление мягким. – Я понял, княжич. Прошу прощения. Я был… излишне резок.

Он отошёл к своему столу.

– То, что с вами происходит… это действительно уникальный случай. И он требует не давления, а изучения. – Он посмотрел на меня. – Я не буду больше пытаться «диагностировать» вас. Вместо этого… мы будем учиться. Я научу вас контролировать то, чем вы стали. А вы… вы позволите мне наблюдать.

Он предложил перемирие. И новый контракт.

Я медленно поднял голову. Моё лицо всё ещё выражало печаль и смирение.

– Магистр… это честь – учиться у вас. Мне ещё многому нужно научиться.

Я изобразил покорность, признавая его авторитет и власть. Я показал ему, что «усвоил урок» и готов сотрудничать.

Ректор Разумовский удовлетворённо кивнул. Он получил то, что хотел – моё подчинение. Или, по крайней мере, его видимость.

– Хорошо, – сказал он своим обычным деловым тоном. – Тогда на сегодня достаточно эмоций. Перейдём к практике.

Он подошёл к одной из стен своего кабинета, которая казалась абсолютно гладкой. Приложил к ней ладонь, что-то прошептал, и стена… растворилась, открывая за собой другой зал.

Это был не полигон. Это был его личный тренировочный зал. Помещение без окон, со стенами из тёмного металла, на которых светились сложные рунические узоры. В центре зала в воздухе парило несколько сфер разного размера.

– Идите сюда, – приказал он.

Я вошёл в зал. Стена за мной снова закрылась.

– Ваш дар, как я понял, заключается в интуитивном понимании структуры магии, – начал он, расхаживая по залу. – Вы не плетёте заклинания. Вы их… собираете, как конструктор. Это даёт вам невероятную гибкость, но лишает вас фундамента. Вы не знаете основ.

Он остановился.

– Сегодня мы займёмся самым базовым, но и самым важным. Управлением чистым эфиром. Без примесей стихий. Без сложных форм. Просто… контроль над энергией.

Он указал на самую маленькую сферу, размером с яблоко, парившую в воздухе.

– Ваша задача проста, Алексей. Возьмите эту сферу.

– Руками? – снова усмехнулся я.

– Нет, – его губы тронула тень улыбки. – Эфиром. Создайте вокруг неё поле и переместите её ко мне. Именно переместите. Плавно. Контролируемо.

Это казалось простой задачей.

– Что ж… звучит несложно.

Я посмотрел на сферу. Сосредоточился. И в этот момент, пытаясь «дотянуться» до неё своим эфиром, я увидел то, чего не видел раньше.

Пространство было не пустым. Оно было пронизано… чем-то. Сетью. Миллиардами тончайших, почти невидимых, пульсирующих нитей, похожих на провода или нейронную сеть. Она была повсюду, просто раньше я не обращал на неё внимания, не мог её различить.