Текст книги "Сгорать от любви (и от стыда) (СИ)"

Автор книги: Яна Шарм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Глава 22
Публичный скандал

Несколько дней после ночного визита Дмитрия прошли в напряженном, зыбком спокойствии, как затишье перед бурей. Вика старалась не оставаться одна на улице, но сегодня утром ей было необходимо встретиться с адвокатом для подписания окончательных документов по разводу. Чтобы прийти в себя перед важным разговором, она зашла в небольшую, уютную кофейню с ароматом свежемолотых зерен и мягким светом. Она сидела с чашкой капучино, глядя в окно на спешащих по своим делам людей и пытаясь упорядочить мысли, когда знакомый, привычный мир снова рухнул с оглушительным грохотом.

Дверь кофейни с такой силой распахнулась, что ее ручка ударилась о стену, оставив вмятину в гипсокартоне. На пороге, заливаемый холодным потоком воздуха с улицы, стоял Дмитрий. Он был без пальто, в дорогом, но мятом кашемировом свитере, волосы всклокочены, словно он только что встал с постели. Его взгляд был мутным, нездоровым, и он сразу, словно радар, нашел ее за столиком в углу.

– Виктория! – его голос был неестественно громким, хриплым от сдавленной ярости, он привлек внимание всех немногочисленных утренних посетителей. Несколько пар глаз уставились на них.

Она замерла, леденящий ужас, знакомый и тошнотворный, сковал ее тело. Он крупными, неуверенными шагами подошел к столику, тяжело дыша, и от него пахло перегаром и несвежим потом.

– Дмитрий, уходи, – тихо, но с остатками твердости сказала она, чувствуя, как предательски дрожат ее руки, и теплый латте в чашке начинает вибрировать, создавая круги на молочной пенке.

– Домой, – прошипел он, игнорируя всех вокруг, его глаза были прикованы только к ней, полные безумия и боли. – Слышишь? Ты идешь со мной домой. Сейчас же. Брось эту свою жалкую пародию на жизнь и поехали.

– У меня нет дома с тобой, – она попыталась говорить спокойно, но голос дрогнул. – Все кончено. Подпиши бумаги, и мы станем чужими.

– ЕСТЬ! – он крикнул так, что витрина кофейни задрожала, а она вздрогнула, обжигая пальцы о горячую чашку. Он резко, с неожиданной силой схватил за запястье, сжимая его так, что кости хрустнули, и она вскрикнула от резкой, оглушительной боли. – Ты моя жена! Ты всегда была моей женой! Я все построил для нас! Карьеру, дом, статус! Все эти годы! А ты… ты взяла и все разрушила ради какого-то… примитивного животного инстинкта! Ради этого грубого быдла!

Он тянул ее из-за стола. Стеклянная чашка с грохотом упала на пол, разлетевшись на осколки, забрызгав их ноги коричневыми каплями. Вика отчаянно пыталась вырваться, упираясь свободной рукой в столешницу, но его хватка была железной, почти бесчеловечной. Паника, густая, слепая и удушающая, подступала к горлу, перекрывая дыхание. Она метнула умоляющий взгляд по сторонам, ища помощи, но люди просто сидели в шоке, застыв с открытыми ртами.

– Дмитрий, отпустите ее, – вдруг раздался спокойный, но властный голос. Это был бариста, молодой парень с серьезным лицом и умными глазами, он уже доставал телефон. – Я предупреждаю, я сейчас же вызываю полицию.

– Не лезь не в свое дело, ублюдок! – рявкнул Дмитрий, обернувшись к нему, но его хватка на секунду рефлекторно ослабла.

Этой секунды хватило. К ним решительно подошел пожилой, представительного вида мужчина с соседнего столика, отложив газету.

– Молодой человек, вы устраиваете неприличную сцену, – сказал он строго, его голос звучал как удар хлыста. – Оставьте девушку в покое. Сию же минуту.

Дмитрий оглядел их – баристу с телефоном у уха, уже набирающего номер, и мужчину, смотрящего на него с ледяным осуждением. Он мельком увидел свое отражение в огромном стеклянном фасаде кофейни – изможденное, небритое, искаженное злобой и отчаянием лицо сумасшедшего. И что-то в нем, в его гордом, выстроенном эго, с грохотом надломилось. Его ярость сменилась жалким, почти детским отчаянием.

– Она моя… – бессмысленно, уже почти беззвучно прошептал он, и его пальцы, наконец, разжались, оставив на ее тонком запястье багровые, болезненные следы.

Вика вырвала руку и, не раздумывая, бросилась к выходу, сбивая с ног стул. Она вылетела на холодную улицу, слезы душили ее, границы между дождем на лице и собственными рыданиями стирались. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с его криками. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровности тротуара, судорожно рыская в сумочке в поисках телефона. Найдя его скользкие от дождя и дрожащих пальцев, она нажала на быстрый вызов, на иконку с его именем.

– Сергей… – ее голос сорвался на истерический, прерывистый всхлип, когда он ответил почти мгновенно, после первого же гудка. – Он… в кофейне… напал на меня… схватил… я не могла… я так испугалась…

– ГДЕ ТЫ⁈ – его голос в трубке был резким, как щелчок взведенного курка, в нем не было ни капли сомнений или растерянности, только готовность к действию.

– Бегу… домой… – она задыхалась, спотыкаясь, мир вокруг плыл в слезах и панике. – Около рынка… за углом…

– Не останавливайся! Я уже выехал! Беги к дому, я встречаю! Иди прямо, никуда не сворачивай!

Его голос был якорем, единственной точкой опоры в бушующем море ее паники. Она бежала, прижимая мокрый телефон к уху, слушая его тяжелое, ровное дыхание в трубку – он тоже бежал к ней, она слышала свист ветра и его быстрые шаги. Он не говорил пустых утешений. Он просто дышал с ней в такт, давая понять, что он рядом, даже на расстоянии, что он разделяет с ней каждый ее испуганный вдох.

И вот она увидела его. Он стоял на углу их улицы, без куртки, в одной тонкой футболке, промокшей до нитки, с напряженным, как у сторожевого пса, лицом, озираясь по сторонам в поисках угрозы. Увидев ее, он сделал несколько огромных, стремительных шагов навстречу, и она буквально врезалась в его распахнутые объятия, обвивая его руками за шею так, словно он был единственной скалой в бушующем океане безумия.

– Всё… всё уже хорошо… – он хрипел, гладя ее по мокрым от дождя и слез волосам, чувствуя, как ее маленькое, измученное сердце колотится о его грудь, как птица в клетке. – Я тут. Я с тобой. Ты в безопасности.

– Он… он совсем сумасшедший… – рыдала она, вжимаясь в него, пытаясь скрыться в его тепле. – Он не оставит нас в покое… никогда… он этого не допустит…

Сергей крепче, почти болезненно прижал ее к себе, его взгляд, обращенный через ее плечо на улицу, по которой она только что бежала, стал жестким, как обсидиан. В его глазах не было страха. Была холодная, расчетливая ярость.

– Оставит, – тихо, но с такой ледяной, не допускающей сомнений уверенностью сказал он, целуя ее в макушку. – Я позабочусь об этом. Обещаю тебе. Это был его последний выход.

Он держал ее, чувствуя, как ее дикий, животный страх медленно, с трудом сменяется глубоким, нервным истощением. Но в его собственном сердце, под слоем облегчения, что она с ним и цела, теперь бушевала не слепая ярость, а холодная, выверенная и беспощадная решимость. Он защищал свое. Своего человека. Свое счастье. И он теперь понял – игра в вежливость и предупреждения окончена. Начиналась настоящая война.

Глава 23
Железная воля

Воздух в кабинете адвоката был прохладным и стерильным, пахло дорогой древесиной мебели, свежей политурой и чернилами. Тишину нарушал лишь тихий гул кондиционера и шелест бумаг. Вика сидела напротив адвоката Сергея, Максима, человека с умными, проницательными глазами и безупречно выверенными жестами. Сергей стоял чуть позади ее кресла, его рука лежала на ее плече – тяжелая, успокаивающая, неизменная.

– Все подготовлено, – Максим отодвинул от себя стопку документов и сложил руки на столе. – Заявление о преследовании подано, приложены все доказательства: фото с синяком на запястье, распечатки звонков, показания свидетелей из кофейни. Суд удовлетворит наш запрос о запрете на приближение. Это вопрос пары дней.

Вика кивнула, ее пальцы сжимали край стола. Она смотрела на официальные бланки, на печати, на сухие, казенные фразы, которые описывали ее кошмар. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую они возводили между ней и прошлым.

– А что… что будет, если он нарушит запрет? – тихо спросила она.

Максим обменялся быстрым взглядом с Сергеем.

– Тогда его ждет уголовная ответственность. Не штрафы, а реальный срок. Репутационные потери для него и его бизнеса будут катастрофическими. Он это прекрасно понимает. Это не просто бумажка, Виктория. Это красная линия.

В этот момент секретарь постучала и вошла, держа в руках длинный белый конверт из плотной, дорогой бумаги.

– Это только что курьер доставил на ваше имя, Виктория Викторовна. От Дмитрия Анатольевича Волкова.

Вика замерла. Сергей напрягся, его пальцы непроизвольно сжали ее плечо. Максим взял конверт, внимательно осмотрел его и вскрыл перочинным ножом.

– Спокойно, – сказал он, вынимая сложенный лист. – Давайте посмотрим, что он пишет.

Он развернул письмо и начал читать про себя, его лицо оставалось невозмутимым. Потом он медленно перевел взгляд на Вику.

– Он капитулирует, – произнес Максим, и в его голосе прозвучало легкое удивление. – Полностью и безоговорочно.

Он протянул ей письмо. Рука Вики дрожала, когда она брала его. Почерк Дмитрия был таким же выверенным и четким, каким всегда был, но в нем читалась странная, неровная дрожь.

'Вика,

Писать это письмо – самое унизительное и самое необходимое, что я делал в жизни. Я проиграл. Не в суде, не в борьбе с этим человеком, а в борьбе с самим собой. С тем чудовищем, в которого я превратился.

Я видел себя в витрине той кофейни. Я видел свое лицо. И я не узнал себя. Это было лицо сумасшедшего, одержимого маниакальной идеей обладания. Я пытался силой и унижением вернуть то, что убил сам – своим равнодушием, своей холодностью, своей слепотой.

Ты была правой. Наш брак был красивой, но мертвой конструкцией. Я предлагал тебе бриллианты, когда тебе была нужна простая человеческая теплота. Я строил стены, когда тебе нужна была дверь.

Прости меня. За все. За каждый холодный вечер, за каждую невысказанную похвалу, за тот ужас, что я поселил в тебе в последние недели. Прости за ту боль, что причинил тебе физически. Я не имел на это права. Никогда.

Я отзываю все свои претензии. Развод пройдет по твоим условиям. Я не буду чинить никаких препятствий. Я отказываюсь от борьбы, потому что понял – бороться не за что. Ты нашла то, что искала. То, что я не сумел тебе дать.

Он… он, кажется, действительно любит тебя. Так, как я не смог. Он защищает тебя. А я… я только ломал.

Я уезжаю. Надолго. Возможно, навсегда. Это мой последний поступок по отношению к тебе – исчезнуть и дать тебе наконец дышать свободно.

Будь счастлива. Ты заслужила это больше, чем кто то другой.

Дмитрий.'

Вика не заметила, как по ее щекам потекли слезы. Но это были не слезы горя или жалости. Это были слезы очищения. Словно тяжелый, ядовитый груз, который она тащила в себе все эти месяцы, годы, вдруг растворился, смытый этими словами. Каждое слово в письме было горьким, но честным признанием, которое она интуитивно ждала, но уже не надеялась услышать. Он не оправдывался. Он каялся.

И в этом была его последняя, единственно возможная победа – над самим собой.

Она подняла глаза на Сергея. Он смотрел на нее, не на письмо, а именно на нее, читая ее лицо. Он видел не боль, а освобождение.

– Все? – тихо спросил он.

– Все, – выдохнула она, и в этом слове был целый мир. Мир, в котором не осталось места Дмитрию. Ни как врагу, ни как мужу. Только как призраку из прошлого, который наконец-то обрел покой и позволил обрести его ей.

Она передала письмо Максиму. Тот бегло просмотрел его и кивнул.

– Это… неожиданно, но идеально закрывает все вопросы. Юридически это полная капитуляция. Поздравляю. Война окончена.

Они вышли из здания адвокатской конторы на залитую солнцем улицу. Вика остановилась, запрокинула голову и закрыла глаза, подставив лицо теплым лучам. Она вдыхала воздух, и он казался ей таким чистым и свежим, как будто она дышала им впервые.

Сергей стоял рядом, молча, давая ей эту минуту. Потом он мягко взял ее за руку.

– Пошли домой, Искорка, – сказал он просто.

– Пошли домой, – улыбнулась она в ответ.

Вечером они лежали на диване, ее голова покоилась на его груди, и она слушала ровный, сильный стук его сердца. По телевизору беззвучно мелькали новости, но они не обращали на них внимания.

– Ты знаешь, – тихо сказала Вика, ловя его взгляд, – я не чувствую радости. Или торжества. Я чувствую… тишину. Такую глубокую и спокойную.

– Это и есть победа, – ответил он, его пальцы переплелись с ее пальцами. – Не когда ты кричишь «я выиграл», а когда ты понимаешь, что можешь просто молчать и быть счастливым. Без оглядки.

Она прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его дыхание синхронизируется с ее собственным. Они не говорили о будущем, не строили грандиозных планов. Они просто были. Два человека, прошедшие через шторм и нашедшие в друг друге и тихую гавань, и крепкий щит, и ту самую железную волю, что необходима, чтобы защищать свое счастье.

И в этой тишине, в этом взаимном доверии и абсолютном понимании, рождалась та самая любовь, которой не страшны были уже никакие бури. Любовь-убежище. Любовь-тыл. Любовь-дом.

Глава 24
Цена спокойствия

Несколько дней назад

Кабинет адвоката был таким же, каким Дмитрий всегда представлял себе успех: панорамные окна, вид на Неву, дорогой минимализм и запах дорогой кожи и кофе. Но сегодня он чувствовал себя здесь не хозяином положения, а подсудимым на скамье, которая вот-вот рухнет у него из-под ног. Он сидел в кресле, разглядывая свои идеально отполированные ногти, и не находил в них ни утешения, ни прежней уверенности.

Его адвокат, Артем Геннадьевич, отложил папку с документами и снял очки. Его лицо было бесстрастным, как у хирурга перед сообщением о неутешительном диагнозе.

– Дмитрий, ситуация кристаллизировалась не в нашу пользу. Заявление Орловой и ее сожителя подано, приложены фото с синяком на запястье, есть письменные показания свидетелей инцидента в кофейне – баристы и одного из посетителей. Полиция уже связалась со мной для пояснений. Это не блеф.

– Значит, будем давить, – безжизненно произнес Дмитрий, все еще глядя на свои руки, словно ища в них ответ. – У меня есть рычаги. Контакты в СМИ, долги… Я могу сделать так, что этот пожарный…

– Вы ничего не можете, – адвокат мягко, но неумолимо перебил его, как отрезая последнюю нить. – Любая попытка «надавить» будет расценена как давление на свидетелей и попытка воспрепятствования правосудию. Это усугубит ваше положение до критического. Запрет на приближение – это лишь цветочки. При вашем статусе и репутации, грядущий скандал с публикациями в СМИ, сплетнями в ваших кругах… Это крах. Не только личный. Деловые партнеры не любят непредсказуемости и токсичных историй. Инвесторы бегут от скандалов, Дмитрий. Бегут.

Слова «крах» и «непредсказуемость» повисли в воздухе, как приговор. Дмитрий медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ярости, лишь глубокая, всепоглощающая усталость. Усталость от борьбы, которую он уже проиграл, даже не успев по-настоящему начать. От эмоций, которые он так долго отрицал, запивая их дорогим виски в одиночестве. От осознания, что его идеальный, выстроенный по линейке мир, который он считал несокрушимым, оказался карточным домиком, рассыпающимся от одного честного взгляда.

– Что же мне делать? – это был не вопрос стратега, а стон. Стон человека, который впервые за долгие годы позволил себе признать свое полное и безоговорочное поражение.

– Вам нужно отступить, – адвокат говорил тихо, но каждое слово было четким, как удар молотка. – Грамотно. С достоинством. Это минимизирует потери. Подпишите согласие на развод без оспаривания. Не вступайте больше ни в какие контакты. Никаких звонков, писем, внезапных «случайных» встреч. Дайте им их… счастье. А себе, в конечном счете, – покой.

Дмитрий откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, сдавливая виски пальцами. Перед ним невольно проплыли образы. Не скандалы и не крики последних недель. А тихие, давно забытые кадры. Как Вика смотрела на него с немым вопросом через весь широченный обеденный стол. Ее робкие попытки заговорить по душам, которые он отмахивал дежурной фразой «Не сейчас, дорогая, я устал». Ту самую, едва уловимую пустоту в ее глазах, которую он годами предпочитал не замечать, списывая на «женские капризы» или «сезонную хандру».

«Ты не был плох, Дмитрий. Ты был… идеален. Для кого-то другого».

Ее слова, сказанные тогда в их бывшей гостиной, жгли его теперь изнутри сильнее любой обиды или злости. Она была права. Он был идеальным менеджером их брака-проекта. И ужасным мужем.

Он открыл глаза. В них не осталось ни борьбы, ни надежды. Только тяжелое, ясное понимание.

– Бумаги, – тихо сказал он.

– Простите? – адвокат нахмурился.

– Дайте мне чистый лист бумаги и ручку, – его голос был ровным и пустым.

Артем Геннадьевич, удивленно приподняв бровь, достал из дорогого письменного набора лист плотной гербовой бумаги и подал ему перьевую ручку. Дмитрий долго смотрел на безупречную белизну листа, словно ища там последние ответы. Потом начал писать. Медленно, тщательно выводя каждую букву, как будто вырезая их на камне.

Это не было официальным заявлением. Это было нечто гораздо более важное и болезненное. Признание. Капитуляция. Прощание.

Когда он закончил, он не стал перечитывать, не стал править. Просто аккуратно сложил лист, вложил его в плотный конверт, запечатал и протянул через стол адвокату.

– Передайте это Виктории. Только ей. Лично в руки. И чтобы это было сделано через вас. От меня – больше ни единого слова.

* * *

Вика сидела на кухне у Сергея и пила чай. На этот раз ее руки не дрожали. Заявление было подано, тяжелый, но необходимый механизм запущен. Сергей сидел напротив, его телефон лежал на столе экраном вниз. Они оба молча ждали, прислушиваясь к тишине, которая на этот раз была не тревожной, а полной суровой решимости.

Зазвонил телефон Сергея. Не громко, но оба вздрогнули, встретившись взглядами. Он посмотрел на экран.

– Адвокат, – сказал он и взял трубку, включив громкую связь. – Да, Макс.

Он слушал несколько минут, его лицо оставалось невозмутимым маской, но Вика увидела, как мельчайше дрогнула мышца в его скуле.

– Понятно. Хорошо. Присылайте. – Он положил трубку и посмотрел на Вику, его взгляд был странным – облегченным и усталым одновременно. – Все кончено. Он капитулировал. Подписал все бумаги. Без единой поправки. И… передал тебе это.

Сергей протянул ей свой телефон. На экране было фото одного-единственного листа, исписанного знакомым, выверенным почерком Дмитрия.

Вика читала и перечитывала строки, и по ее щекам беззвучно текли слезы. Но это были не слезы горя по прошлому или жалости к нему. Это были слезы очищения. Скорби по тому, что могло бы быть, но так и не случилось, потому что один из двоих не захотел или не сумел. И странной, щемящей благодарности за это последнее, горькое, но честное признание. Оно ставило точку. Большую, жирную, окончательную точку.

Она подняла глаза на Сергея. Он смотрел на нее, не спрашивая ни о чем, давая ей время и пространство. Молча, она протянула ему телефон. Он прочитал, его лицо оставалось серьезным, непроницаемым. Потом он вернул ей телефон, встал, подошел и просто обнял ее, прижав ее голову к своей груди.

– Все, Искра, – прошептал он ей в волосы. – Все позади. По-настоящему. Он сам это понял.

Она кивнула, уткнувшись лицом в его плечо, и позволила слезам течь свободно. Она плакала не по Дмитрию. Она плакала по той Вике, что годами томилась в красивой, золотой клетке. И эти слезы были последними, что связывали ее с той старой, ненастоящей жизнью. Они омывали душу, смывая последние осколки страха, вины и сомнений.

Они стояли так, в их простой, но такой теплой кухне, залитой утренним солнцем. Война закончилась. Не громом сражения и не триумфом одной из сторон, а тихим, горьким шепотом признания на листе бумаги. И в этой новой, чистой тишине, пахнущей чаем и его близостью, начиналась их общая, настоящая жизнь.

Глава 25
Его тыл

Рев сирены за окном был не просто звуком. Он был вспоротым нервом мира, тревожным пульсом, к которому Вика уже научилась прислушиваться всем своим существом. Сергей, только что мирно дремавший на диване с книгой на груди, в одно мгновение оказался на ногах. Его тело, секунду назад расслабленное, напряглось, как тетива лука; сон как рукой сняло, а глаза стали ясными, острыми и бездонными, как ночное небо перед грозой.

Он не бежал, не суетился. Он двигался с выверенной, почти пугающей стремительностью. Куртка, наброшенная на плечи. Сапоги, шнурки которых он затягивал на ходу, не глядя. Рация, пристегнутая к ремню. Вика уже стояла в прихожей, став частью этого ритуала. В ее руках – его телефон, ключи от машины и бутылка с водой. Она не цеплялась за него, не плакала, не произносила истеричных «будь осторожен». Ее лицо было серьезным и сосредоточенным, а взгляд – твердым и ясным.

– На промзоне, – коротко, отрывисто бросил он, проверяя застежки на своем снаряжении. Голос был низким и собранным. – Горят цистерны с растворителем. Сложный объект.

– Иди, – сказала она просто, вкладывая ему в руку холодный металл ключей. Ее пальцы на мгновение сомкнулись вокруг его ладони. – Я здесь.

Их взгляды встретились на долю секунды – глубокий, тонущий взгляд в бездонный. В его – стремительная, как вспышка, благодарность за ее выдержку и спокойствие. В ее – безмолвное, но железное обещание ждать. Всегда.

Он резко, почти по-военному кивнул, развернулся и выбежал за дверь, не оглядываясь. Вика подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу, провожая глазами огромную красную машину, которая с воем сирены и вспышками проблесковых маячков растворялась в ночи, увозя с собой частицу ее души.

Старый, знакомый до тошноты страх сжал горло в ледяные тиски. Но сегодня он был другим. Он не парализовал, не заставлял метаться по квартире. Он заставлял думать. Действовать. Быть полезной.

Она налила себе стакан ледяной воды, сделала несколько глубоких, медленных глотков, чувствуя, как холод растекается по телу, проясняя сознание. Затем взяла телефон. Не для того, чтобы лихорадочно обновлять ленту новостей в поисках пугающих заголовков. Она нашла в памяти номер дежурной части его подразделения.

– Здравствуйте, это Виктория Орлова, жена Сергея Орлова, – сказала она, и ее голос прозвучал на удивление ровно. – Его экипаж выехал на пожар на промзоне. Будет ли какая-то связь с дежурным по части для родственников? Можно ли передать что-то?

Голос на том конце провода был уставшим, но доброжелательным.

– Виктория, здравствуйте. Пока информации нет, объект сложный, связь прерывистая. Как только что-то прояснится и машины начнут возвращаться, мы вас оповестим.

– Спасибо, – сказала она и положила трубку.

Она пыталась занять себя делами – помыла посуду, протерла пыль, но руки сами собой тянулись к его вещам. Тогда она перестала бороться с собой и начала действовать. Собрала ему сменную форму – чистую, мягкую футболку, штаны, носки. Аккуратно свернула и уложила в спортивную сумку. Поставила на плиту греться воду, зная, что он вернется промерзшим до костей и изможденным. Налила в большой термос крепкого, сладкого чая – именно такой он любил после вызовов, чтобы взбодриться и согреться.

И тогда телефон снова зазвонил. Незнакомый номер. Сердце на секунду замерло, пропустив удар, но рука была твердой.

– Алло? – ее голос дрогнул, как бы она ни старалась этого избежать.

– Виктория? Это Игорь, напарник Сереги, – голос в трубке был хриплым, сдавленным от усталости и напряжения. – Не пугайся, с ним все в порядке, цел и невредим. Но… на пожаре обрушилась часть кровли. Двоих ребят задело, одного серьезно. Сергей в порядке, он прямо сейчас помогает их вытаскивать из-под завала. Просто… чтоб ты знала. Чтобы не волновалась зря.

«Есть пострадавшие».

Эти слова прозвучали для нее как выстрел в упор. Но паника, которая обычно накрывала ее с головой, затмевая разум, на этот раз ударила о новый, стальной стержень, что вырос внутри нее за последние месяцы. Он цел. Он помогает. Ему нужен тыл, а не истерика.

– Спасибо, Игорь, – сказала она, и ее собственный голос показался ей удивительно ровным и сильным. Большое спасибо, что позвонил. В какую больницу будут везти пострадавших?

– Скорее всего, в Городскую клиническую на набережной. Нашу бригаду обычно туда.

– Я буду там, – просто сказала Вика.

Она не стала ждать. Не стала звонить еще десять раз, пытаясь что-то выведать. Она накинула куртку, схватила сумку с вещами и тяжелый термос и выбежала из дома, хлопнув дверью.

В приемном отделении больницы царило привычное, тревожное оживление. Санитары катили каталку с окровавленной простыней, врачи переговаривались на своем сжатом, профессиональном жаргоне, пахло антисептиком и чужим страхом. Вика встала у холодной кафельной стены, не в силах заставить себя сесть на пластиковый стул, и не сводила глаз с дверей, ведущих в «красную» зону.

Она видела, как привозили других пожарных – кого-то с обожженными руками, кого-то с травмой, поддерживающего товарища. Каждый раз ее сердце заходилось от страшного предчувствия, но она лишь сжимала в руках сумку и термос, как талисманы, и держалась. Она была его тылом. И тыл не имеет права дрогнуть.

Прошел час. Два. Ноги затекли, спина ныла от напряжения. Вдруг двойные двери распахнулись с силой, и внутрь ввалилась, точнее, вплыла группа людей в грязной, мокрой, пропахшей гарью и химикатами форме. Они были похожи на теней, выбравшихся из самого сердца ада. Измученные, закопченные до неузнаваемости лица, пустые, выгоревшие глаза, движения медленные, заторможенные.

И среди них был он.

Сергей шел, слегка прихрамывая, почти полностью поддерживая своего молодого напарника, у которого была перевязана голова и лицо залито кровью. Он сам был весь в саже, его форма местами дымилась на холодном больничном воздухе, а лицо выражало такую глубокую, всепоглощающую усталость, что, казалось, он вот-вот рухнет без сил.

Он поднял голову, чтобы что-то сказать подбежавшему врачу, и его затуманенный взгляд скользнул по стене, зацепившись за одну-единственную фигуру.

Он замер. Его усталые, покрасневшие от дыма и бессонной ночи глаза медленно, с невероятным усилием сфокусировались на ней. Он смотрел на нее, стоящую у стены с сумкой и термосом, собранную, спокойную, ждущую. Не истеричную жену, ждущую ласки и утешения, а союзника. Опору. Тыл.

Он медленно, словно каждое движение давалось цен неимоверных усилий, передал своего напарника в заботливые руки медиков и сделал несколько неуверенных шагов в ее сторону. Он не спрашивал «что ты здесь делаешь?». Его взгляд, полный изнеможения и чего-то нового, хрупкого и беззащитного, говорил только одно: «Ты здесь. Я знал, что ты здесь».

Она встретила его, не дав ему упасть, и обняла. Крепко, сильно, по-хозяйски, чувствуя под пальцами жесткую, мокрую, пропахшую огнем, потом и болью ткань его куртки. Она прижалась щекой к его груди и услышала ровный, живой, но невероятно усталый стук его сердца. Это был самый прекрасный звук на свете.

– Я же говорил… не жди в больницах, – его голос был хриплым, сорванным шепотом прямо у ее уха. В нем не было упрека, лишь констатация факта и глубокая, невысказанная признательность.

– А я и не ждала, – она осторожно отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо, и сунула ему в руки тяжелый термос. – Я встречала. Вот, пей. Горячий, сладкий, как ты любишь. И переоденься. Все сухое в сумке.

Он взял термос, и его пальцы, в саже и мелких ссадинах, сжали его так крепко, будто это была не вещь, а спасательный круг, брошенный ему с твердой земли. Он смотрел на нее, и в его изможденном, почерневшем лице, в глазах, уставших от вида чужих страданий, появилось что-то новое – не просто любовь или благодарность, а глубочайшее, безоговорочное доверие и окончательное признание. Она стала его гаванью. Местом, куда можно вернуться после любой бури.

Она не спасла его из огня. Она дождалась его после него. И в этот миг, посреди больничного хаоса, они оба поняли – они прошли через все. Через предательство, ложь, ревность, угрозы и адские испытания его работы. И вышли из этого не просто влюбленной парой, а настоящей, несокрушимой командой. Он был ее огнем, ее страстью и ее отвагой. А она – его берегом, его тылом и его домом, о который он всегда, всегда мог разбиться и встать целым.

Они стояли в больничном коридоре, два уставших воина с разных фронтов одной войны – войны за свое счастье, и в их молчаливом, крепком объятии, в этом простом обмене взглядами, был весь ответ на вопрос, что такое настоящая, взрослая любовь. Это не только страсть и поцелуи. Это – надежный тыл, который ждет, не сомневаясь, что ты вернешься.