Текст книги "Сгорать от любви (и от стыда) (СИ)"
Автор книги: Яна Шарм
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Глава 16
Откровение
Она вела его машину, украдкой поглядывая на него. Сергей дремал на пассажирском сиденье, прислонившись головой к стеклу. Его лицо, очищенное от сажи, было бледным, под глазами залегла густая тень. Медики выписали его с целым списком рекомендаций: покой, обезболивающие, регулярные перевязки. Сломанные ребра, ожоги второй степени на руке, сотрясение. Он отмахивался, бурча, что через пару дней отлежится и снова будет в строю. Но сейчас, в полусне, с перевязанной рукой, он выглядел не титаном, укрощающим огонь, а уязвимым мальчиком, нуждающимся в защите.
Она провела его в квартиру, помогла раздеться, уложила на широкую кровать, поправила подушку под его головой. Он поймал ее руку своей здоровой ладонью, его пальцы были горячими.
– Останешься? – спросил он просто, его глаза были мутными от таблеток, но взгляд – ясным и цепким, будто он боялся, что она исчезнет, как мираж.
– Да, – ответила она без тени сомнения, целуя его в висок, в самую чувствительную впадинку. – Навсегда. Теперь это и мой дом.
Пока он спал, Вика не сидела на месте. Она ходила по их квартире, не просто наводя порядок, а совершая некий ритуал. Она аккуратно сложила его книги, протерла пыль с полок, расставила по своим местам разбросанные инструменты. Она находила следы его жизни повсюду: завалявшаяся в ящике стола медаль «За отвагу на пожаре», стопка дисков с классическим роком, который он любил слушать после смены, фотография его команды, где все они, уставшие, но довольные, улыбались в камеру. Это был мир, полный смысла, тяжелого труда и простых радостей. Мир, в котором не было места фальши.
И именно этот контраст – между живой, пусть и пропахшей дымом и болью, правдой здесь и красивой, мертвенной ложью там – поставил в ней окончательную точку. Ложь кончилась. Еще не все формальности были улажены, но ложь в ее душе – та, что заставляла ее играть роль, – умерла. Она не могла строить новое, настоящее счастье на старом, прогнившем фундаменте обмана.
Она посмотрела на спящего Сергея, на его перевязанную руку, лежавшую поверх одеяла. Он рисковал всем, каждый день. А она до сих пор боялась одного трудного разговора?
Тихо, чтобы не разбудить его, она вышла на балкон и набрала номер Дмитрия. Сердце колотилось, но не от страха, а от предвкушения конца.
– Я буду через час. Нам нужно поговорить. Окончательно.
В его голосе не было ни удивления, ни гнева. Лишь ледяная, безжизненная пустота, которая была страшнее любой бури.
– Я понимаю.
* * *
Она стояла перед дверью своей – их – бывшей квартиры, словно перед входом в музей собственной прошлой жизни. Ключ повернулся с тихим щелчком, который отозвался в ней эхом прощания. Воздух здесь пах иначе. Дорогими ароматизаторами, свежим паркетом и чем-то невыразимо стерильным. Мертво.
Дмитрий ждал ее в гостиной. Он стоял у того же панорамного окна, что и утром ее бегства. Он был безупречно одет в строгий костюм, как для подписания важного контракта. Только легкая, почти невидимая нервная дрожь в пальцах, сжимавших дорогой смартфон, выдавала его настоящее состояние.
– Ну? – произнес он, не поворачиваясь. Его отражение в стекле было бесстрастным.
Вика сделала шаг вперед, чувствуя, как пол под ногами, когда-то такой знакомый, стал чужим. Страх был, да. Острый, как игла. Но сильнее страха было всепоглощающее чувство освобождения, ради которого стоило дойти до конца.
– Я пришла сказать тебе правду, Дмитрий. Всю. Без недомолвок и оправданий.
Он медленно обернулся. Его лицо было идеальной маской самоконтроля, но глаза… глаза выдавали всю глубину непрожитой боли и унижения. Он ждал удара. И она не стала его затягивать.
– Я изменила тебе. У меня другой мужчина. Я люблю его. И я ухожу к нему навсегда.
Она произнесла это тихо, но четко, отчеканивая каждое слово. Без оправданий, без просьб о прощении. Просто констатация факта. И с каждым сказанным словом с ее плеч будто сваливался многопудовый груз, тянувший ее на дно годами.
Дмитрий замер. Казалось, он даже перестал дышать. Маска на его лице треснула, обнажив изумление, жгучую боль и… странное, горькое понимание.
– Пожарный, – прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на презрительную усмешку, которая не удалась. – Тот, с чьим запахом ты вернулась тогда. Пахло пожаром.
– Да.
Он резко отвернулся к окну, его плечи и спина напряглись, как у раненого зверя.
– Почему? – его голос внезапно сорвался, став громким и надтреснутым. – Неужели я был настолько плох? Неужели всего, что у нас было, всего, что я мог тебе дать, оказалось недостаточно?
– Ты не был плох, Дмитрий, – тихо сказала Вика, подходя чуть ближе, но не для того, чтобы прикоснуться, а чтобы ее слова дошли до него без искажений. – Ты был… идеален. Идеален для кого-то другого. Для женщины, которая ценит только внешний лоск и гарантии. – Она сделала паузу, давая ему понять. – Ты дал мне все, кроме одного. Ты не дал мне себя. Ты не дал мне чувствовать. Я задыхалась в этой идеальной, выхолощенной, безопасной жизни, как в красивом саркофаге. А он… – ее голос дрогнул, но она не сбилась, – он показал мне, что такое дышать полной грудью. Даже если этим воздухом пахнет дымом и опасностью.
Он резко повернулся, и в его глазах бушевала настоящая буря – ярость, обида, непонимание.
– И ради этой… дешевой драмы, этой игры в героизм, ты готова разрушить все, что мы строили годами? Ради человека, который каждый день играет со смертью и, будь уверена, однажды ее проиграет?
– Я не разрушаю, Дмитрий, – покачала головой Вика. – Наше здание уже давно было аварийным. Оно рухнуло само, от ветхости и безлюбия. А он… – она посмотрела ему прямо в глаза, и ее взгляд был чист и спокоен, – он не играет. Он спасает людей. И он спас меня. От духовной смерти. От себя самой.
Повисла тяжелая, густая тишина. Дмитрий смотрел на нее, и в его взгляде постепенно угасал гнев, таяли упреки. Осталась лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и горечь проигравшего.
– Я подам на развод, – наконец произнес он глухо, отводя взгляд. – По обоюдному согласию. Это быстрее. Ты получишь все, что положено тебе по брачному контракту. Я не буду чинить препятствий.
– Мне ничего не нужно, – честно покачала головой Вика. – Ни денег, ни этой квартиры. Только мои личные вещи, документы и бабушкины украшения.
– Как знаешь, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от нее, от их общего прошлого, от всей этой неудавшейся истории. – Забирай свое и уходи. Пожалуйста. Просто уходи. И чтобы я больше никогда тебя не видел.
Он снова повернулся к окну, к своему идеальному, бездушному виду на город. Разговор был окончен. Все было сказано.
Вика не стала задерживаться. Она собрала в сумку несколько вещей из гардероба, нашла на туалетном столике свою шкатулку. Больше ей здесь ничего не было нужно.
Она вышла из квартиры, в последний раз притворив за собой тяжелую дверь. На улице она вдохнула полной грудью влажный, прохладный воздух обычной петербургской улицы, с запахом асфальта и реки. Он показался ей слаще любого аромата из ее прошлой жизни.
Она достала телефон, и ее пальцы не дрожали. Она написала единственному человеку, который был ее настоящим и будущим.
Вика: Всё кончено. По-настоящему. Я сказала ему всё. Я свободна. Я еду домой. К тебе.
Ответ пришел почти мгновенно.
Сергей: Жду. Береги себя.
Она села в машину, завела двигатель и уехала, не оглядываясь на бездушный фасад элитного дома. Позади оставалась красивая оболочка жизни. Впереди была жизнь настоящая. Со шрамами, с болью, с вечным страхом за любимого, но также и со страстью, с правдой, с тем огнем, что согревает изнутри. И это была ее осознанная, выстраданная и единственно верная свобода.
Глава 17
Шторм и штиль
Первые недели после откровения напоминали затишье после урагана. Повсюду валялись невидимые обломки прошлой жизни, но небо над их общим миром уже очистилось, и сквозь разорванные тучи пробивалось ослепительное, новое солнце.
Развод был запущен, превратившись в сухую, бюрократическую процедуру. Дмитрий, верный своему слову, не чинил препятствий. Его адвокат – женщина с холодными, как сталь, глазами – общалась с адвокатом Вики по email и телефону, выверяя каждую формулировку в соглашении. Сухо, профессионально, без единой лишней эмоции. Казалось, Дмитрий стремился стереть ее из своей жизни с той же эффективностью, с какой закрывал неудачные сделки.
Иногда Вике приходилось заезжать в их старую квартиру, чтобы забрать очередную коробку с книгами или зимними вещами. Она делала это, только будучи точно уверенной, что его нет дома. Эти визиты в безвоздушное пространство ее прошлого выбивали ее из колеи. Она ходила по комнатам, где когда-то задыхалась, и чувствовала лишь щемящую пустоту.
Однажды она нашла на столе в кабинете аккуратный конверт. В нем были ее старый загранпаспорт, диплом и… их свадебный альбом. Тяжелый, кожаный, с тиснением. Он был туго перевязан простой бечевкой, словно архивная папка, подлежащая уничтожению. Она провела пальцами по корешку, но не стала его брать. Пусть он сам решит судьбу этих застывших улыбок и ненужных воспоминаний.
Возвращалась она к Сергею всегда бледная, с трясущимися от нервного напряжения руками и комом в горле. Он никогда не допрашивал ее, не засыпал вопросами. Он просто брал ее лицо в свои большие, теплые ладони, заставлял посмотреть на себя и тихо, но очень четко говорил: «Всё позади. Ты здесь. Ты дома». И этих простых слов, подкрепленных силой его взгляда, было достаточно, чтобы последние волны шторма в ее душе утихали, сменяясь долгожданным штилем.
Его тело заживало медленнее, чем ее душа. Сломанные ребра по-прежнему напоминали о себе резкой болью при каждом неловком движении или глубоком вдохе, а ожог на руке, красный и неэстетичный, требует ежедневных, тщательных перевязок. Именно эти минуты стали для них самым интимным и священным ритуалом, церемонией доверия и заботы.
Вика готовила всё необходимое, расстилая на столе чистое полотенце: стерильные бинты, баночку с мазью с серебром, таз с теплой водой, ножницы. Она садилась рядом с ним на край кровати, и ее пальцы, такие нежные и в то же время уверенные, прикасались к его поврежденной коже.
– Сейчас будет больно? – шептала она, аккуратно поддевая край старой повязки, которая уже присохла.
– Немного, – отвечал он, не сводя с нее глаз, наблюдая, как она сосредоточенно хмурит лоб, весь ее мир сужаясь до этой раны.
Она обрабатывала ожог с бесконечным, почти материнским терпением, сдувая несуществующие пылинки, ее дыхание, теплое и легкое, касалось его кожи, вызывая мурашки. В эти моменты он, всегда сильный, всегда несокрушимый, позволял себе быть слабым. Позволял ей заботиться о себе, видя в этом не слабость, а высшую степень доверия.
А она, чувствуя это доверие, понимала, что такая забота – куда более глубокое проявление любви, чем любой страстный поцелуй. Она залечивала его физические раны. А он своей верой в нее залечивал ее израненную душу.
Они начали потихоньку выходить в свет, как два корабля, испытывающих воду после бури. Впервые он повел ее не в уединенный ресторан, а в шумную, недорогую столовую рядом с частью, где его знали абсолютно все – от поварихи до начальника караула. Когда они вошли, держась за руки, наступила та самая секундная, оглушительная пауза.
Все знали о его ушедшей жене, о скандале, о том, что он теперь живет с «той самой, которую с дерева снимал». Но потом из-за дальнего стола раздался знакомый голос Игоря:
– Серега! А ты живенький! А мы уж думали, тебя там совсем! – и атмосфера мгновенно переломилась. Кто-то хлопнул его по здоровому плечу, кто-то кивнул Вике, подмигнув Сергею. Никаких лишних вопросов, никаких оценивающих взглядов.
Она была его «Викой». Его женщиной. И этого для этого братства было вполне достаточно. Они принимали ее просто, как данность, потому что видели, как он на нее смотрит.
Как-то вечером, когда они лежали на диване, и он осторожно, стараясь не потревожить ребра, обнимал ее, прижимая к себе, она спросила, глядя в потолок:
– Тебе не страшно теперь? Вообще.
Он сразу понял, о чем она. Не о бытовых трудностях, а о той пропасти, что лежала под ними, о той опасности, что стала тенью их счастья.
– С тобой? – уточнил он, его губы коснулись ее виска.
– Нет. Вообще. После того, что случилось. После того завала.
Он помолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он снова видел перед собой тот огонь и обрушивающиеся балки.
– Страшно, – тихо признался он, и в этом признании была огромная сила. – Всегда страшно. Каждый раз, когда завывает сирена, внутри что-то сжимается в ледяной комок. Но когда ты точно знаешь, что тебя ждут… не просто как сотрудника МЧС, а как человека… тот, животный страх отступает. Появляется другая, гораздо более мощная причина возвращаться. Не потому, что должен. А потому, что хочешь.
Она прижалась к его здоровому плечу, чувствуя, как на глаза наворачиваются горячие, щемящие слезы. Не от горя или жалости. От всепоглощающей благодарности за это доверие, за эту честность.
Они были двумя ранеными солдатами, нашедшими друг друга на поле боя разбитых жизней и несбывшихся надежд. И теперь, перевязывая раны – он ее душевные, она его физические – они давали друг другу нерушимую клятву: отныне их общий штиль будет прочнее и надежнее любого шторма, что посмеет угрожать их хрупкому, но такому сильному счастью.
Глава 18
Его страхи
Вечер был тихим и уютным, как мягкое шерстяное одеяло в первый по-настоящему холодный осенний день. Они лежали на широком диване, утонув в груде подушек, под щедро наброшенным пледом. На экране телевизора мелькали кадры какого-то старого доброго фильма про любовь – черно-белого, где герои говорили длинными, витиеватыми фразами. Никто из них не следил за сюжетом, но его уютная, размеренная атмосфера создавала идеальный фон. Между ними стояла большая керамическая миска с попкорном, и Вика то и дело ловила его руку, когда он пытался схватить очередную горсть.
– Не смей, – притворно строго говорила она, ее пальцы нежно обвивали его запястье. – Ты же знаешь, что мазь нужно втирать, а не сдирать повязку попкорном.
Он ворчал, но улыбка выдавала его. Эти мелкие, почти материнские заботы, которыми она окружила его, были для него новы и бесконечно дороги. Он чувствовал себя не просто любимым, а охраняемым. Она чувствовала себя абсолютно счастливой. В этом простом вечере, в тепле его тела рядом, в их смехе над какой-то нелепой шляпой героини, была та самая, выстраданная полнота жизни, которую она так долго искала.
Фильм закончился, уперевшись в титры. В комнате повисла теплая, довольная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего попкорна и их ровным, спокойным дыханием. Вика перевернулась на бок, чтобы лежать лицом к нему, и положила голову ему на здоровое плечо, вдохнув его знакомый, успокаивающий запах – мыло, кожа и что-то неуловимо родное.
– О чем думаешь? – тихо спросила она, рисуя пальцем круги на его груди.
Сергей не ответил сразу. Он смотрел в потолок, куда отбрасывал блики экран, и в его глазах, обычно таких ясных и насмешливых, плавала тень. Не физической боли или усталости, а чего-то более глубокого и застарелого.
– Знаешь, я не всегда был таким… осторожным, – начал он, и его голос прозвучал приглушенно, будто доносясь из далекого прошлого. – В молодости, когда только пришел в часть, был первым на рожон. Горячий, глупый. Лезу, рискую, доказываю всем и, наверное, в первую очередь себе, что я самый быстрый, самый смелый, самый неуязвимый. Бессмертный, черт возьми. Огня не боялся совсем. Думал, он мне подчинится, если я буду громче кричать и быстрее бежать.
Он помолчал, глотая воздух, собираясь с силами. Вика не двигалась, боясь спугнуть этот редкий момент откровенности.
– А потом был один пожар. Старый деревянный дом, дореволюционной постройки. Горит, как свечка, с треском, который до сих пор иногда в ушах стоит. Мы уже всех, казалось бы, вывели, отходим на перегруппировку. И вдруг какая-то женщина, соседка, в истерике бросается к командиру, кричит, что на втором этаже, в дальней комнате, может быть, мальчик. Ему лет семь. А дом уже ходуном ходит, потолок вот-вот рухнет, все понимают – идиотизм, чистой воды самоубийство. Командир орёт: «Ни шагу!». А я… я посмотрел на это окно на втором этаже, представил этого пацана, и меня будто что-то подтолкнуло. Рванул. Пролез по обваливающейся лестнице. Нашел его. Он под кроватью забился, перепуганный, не может говорить. Завернул в свою куртку, прижал к себе и бегом назад. И на самом выходе, уже видел дверь… – он зажмурился, и его пальцы непроизвольно впились в ткань дивана, – балка. Перекрытие. Рухнуло мне на ногу. Сломала, как спичку. Я упал, а он… мальчик… выпал у меня из рук. Прямо в огонь, что уже полыхал в дверном проеме.
Вика застыла, не дыша. Она смотрела на его лицо, искаженное старой, выжженной болью, которая, казалось, не тускнела с годами, и ее собственное сердце сжималось от сострадания и ужаса.
– Он выжил, – прошептал Сергей, словно отвечая на ее немой, отчаянный вопрос. Его голос дрогнул. – Ребята, рискуя собой, вломились туда, вытащили нас обоих. Он отделался ожогами второй степени. А я… я лежал в больнице с переломом и думал только об одном: я своей глупой, мальчишеской бравадой чуть не убил ребенка. Чуть не забрал у матери сына. С тех пор…
с тех пор я не просто стал осторожнее. Я стал бояться.
Он повернул к ней голову, и в его глазах была та самая, тщательно скрываемая уязвимость, которую он не показывал никому и никогда.
– Я не боюсь огня, Вика. Я научился его читать, понимать, уважать. Я боюсь ошибиться. Боюсь, что из-за моего решения, моего неверного шага, моего промедления кто-то не вернется домой к своим детям, к своей женщине. Боюсь, что однажды мне снова не хватит сил, скорости, смелости… или просто везения. И это… эта мысль… она сидит где-то здесь, – он ткнул пальцем в грудь, – и тихо гложет изнутри. После каждого вызова. После каждой ночной сирены.
Вика медленно поднялась и села, чтобы быть с ним на одном уровне. Она взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на себя, впитывая весь его боль и страх.
– Слушай меня, Сергей, – сказала она тихо, но с такой несокрушимой силой и верой в голосе, что он не мог не слушать. – Ты не Бог. Ты человек. Самый сильный и смелый из всех, кого я знаю, но всего лишь человек. Ты делаешь все, что можешь. Часто – больше, чем можешь. Ты добровольно несешь на своих плечах ответственность за чужие жизни, и это твой тяжелейший крест. Но это не делает тебя виноватым за каждый огонек в мире, за каждую трагедию, которую ты не в силах был предотвратить.
Она провела большим пальцем по его щеке, смахивая невидимую, но такую реальную для них обоих слезу.
– Ты не тот парень, что чуть не погубил ребенка. Ты тот мужчина, который, услышав крик, бросился в ад, чтобы его спасти. И ты спасаешь каждый день. Ты – чье-то второе дыхание. Ты – надежда для тех, кого все уже похоронили. Ты – мое второе дыхание. Ты научил меня снова дышать.
Он смотрел на нее, и постепенно, медленно, тяжесть в его глазах начала рассеиваться, как туман на утреннем солнце, уступая место чему-то новому – глубокому, почти болезненному облегчению. Он потянулся к ней и прижал ее к своей груди, осторожно, бережно, как самое хрупкое и драгоценное сокровище.
– Раньше, возвращаясь с вызова, – прошептал он ей в волосы, и его голос был глухим от нахлынувших чувств, – я оставался один. И эти мысли… они съедали меня изнутри, как кислота. Я пил, чтобы заглушить их, слушал громкую музыку, но они всегда возвращались. А теперь я возвращаюсь к тебе. И ты… ты словно тихая, надежная гавань после шторма. Ты не даешь мне утонуть в этом собственном море вины и страха.
– Я всегда буду твоей гаванью, – ответила она, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как под ее щекой бьется его большое, раненое, но такое сильное сердце. – Всегда. В любой шторм.
Они лежали так в полной тишине, и Вика знала – он доверил ей самую темную, самую больную часть своей души. И, приняв ее, не испугавшись, не отвернувшись, она стала для него не просто женщиной, которую он любит. Она стала его настоящим домом в самом полном, глубоком смысле этого слова. Местом, где можно быть несокрушимым героем, и местом, где можно, наконец, позволить себе быть просто человеком – уставшим, напуганным, нуждающимся в прощении и любви.
И в этой тихой, доверительной ночи, среди объятий, шепота и общей боли, они нашли новую, самую прочную грань любви – безусловное принятие. Принятие не только сильных сторон, но и самых глубоких, самых болезненных страхов друг друга. И в этом принятии родилась сила, способная противостоять любому огню.
