Текст книги "Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин? (СИ)"

Автор книги: Яна Лари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

Не филин

Не филин

Любовь

Всегда мечтала полетать на вертолёте. Но чтоб летать без вертолёта, такого мне и в голову не приходило!

Ложусь на спину – тошнит.

Набок – укачивает.

Переворачиваюсь на другой бок – начинает вращаться комната.

Заворачиваюсь в одеяло – душно. Разворачиваюсь – холодно.

А кровать подо мной крутится, крутится, крутится...

Дайте мне кто-нибудь парашют! Или тазик.

Боже, стены здесь тонкие, Антон непременно услышит. Нельзя!

Пытаюсь расслабиться, дышать глубже…

…И вспоминаю, что не покормила Чуню!

Поросёнок, конечно, никому не расскажет, но как мне утром смотреть ему в глаза? Я буду чувствовать себя последней дрянью.

Ноги ватные. А ничего так вино у Русанова, вкусное, на фруктовый сиропчик похоже. Только в голову бьёт основательно. Кое-как, держась за перила, за стены, выбираюсь на улицу. Если уж мне суждено опозориться, то лучше пусть там, где никто не застанет.

Ночная прохлада немного проясняет голову. Я даже нахожу мешок с отрубями и своего подопечного. Малыш сиротливо посапывает у пустого корыта. Такой кроха, аж сердце сжимается.

– Чуня, – зову тоном матери, забывшей забрать ребёнка из садика.

Он открывает один глаз. Потом второй. Потом лениво суёт пятак в угощение… и фыркает так негодующе, будто я предложила ему ипотеку.

– Родной, ну прости меня, дуру.

Чуня презрительно хрюкает, отворачивается и заваливается обратно спать.

Шатаясь, бреду к крыльцу, но сна ни в одном глазу. Смотрю в затянутое тучами небо и думаю.

Вот почему Чуня может просто взять и заснуть, а я – нет? Может, потому, что у поросят не бывает незакрытых гештальтов?

А у меня есть.

Например, я так и не выяснила, почему Макар за столько лет не втрескался в меня по уши. Уже точно не знаю, нужно мне оно или и слава богу. Не столько даже обидно, сколько любопытно.

Ведь вариантов у него немного. Бабы в деревне – все либо замужем, либо за семьдесят. Остаюсь я. Так почему же он не заходит ко мне по вечерам, не вздыхает, не носит первоцветы, не предлагает взять его фамилию?

Что ему не так?!

Похоже, если в лоб не спрошу – не узнаю.

А что я, собственно, теряю? Словами через рот – эффективнейший способ решить все вопросы. Вот пойду и выясню!

И не через лаз в заборе, как воришка, а через парадный вход!

Света с крыльца хватает ровно до калитки, а дальше темно. Звёзд над головой и тех не видно. Деревня спит. Даже собаки молчат. И никаких опознавательных знаков вокруг.

В сопровождении кортежа вертолётов выхожу на дорогу, которую, кстати, никто не додумался подсветить фонарями. Председатель как-то пообещал наладить освещение, но это было до выборов. Не самой же теперь лезть на столб.

Не успеваю пройти десятка шагов, врезаюсь в калитку. Ну надо же, Макар с виду хозяйственный, а петли не смазывает. Разве она так скрипела раньше?

Не помню.

Иду дальше, налетаю на прислонённый к забору лист шифера. Треск стоит не хуже, чем когда сарай разваливался. Боли вроде не чувствую, только хмельной кураж.

Ха, что не сломал Русанов, то доломаю я!

Из нас, кстати, могла бы выйти хорошая команда. Но думать сейчас надо не об этом.

Прямо по курсу тускло светится квадрат, в котором я не сразу опознаю окно. И надо же, оно распахнуто!

Стою под ним, как Джульетта, но без балкона и без Ромео, потому что Ромео в данный момент, судя по всему, мирно дрыхнет и о творящихся вокруг Шекспировских страстях не ведает ни сном ни духом.

– Мака-а-ар… – шепчу, чтобы не разбудить всю деревню.

Тишина.

– Мака-а-ар… – чуть громче.

Ни-че-го.

Я прищуриваюсь, вытягиваю шею, вглядываясь в темноту. Поначалу толком ничего разглядеть не удаётся, разве что жёлтый луч из смежной комнаты, служащий единственным и очень тусклым источником света.

Ну и что это такое? Окно открыто, а хозяина нет? А если воры? Кто ж так делает?

Логично предположить, что Макар в спальне, а это, возможно, не она. Возможно, это даже вообще не его окно.

Мысль интересная, но в моей хмельной голове не задерживается.

Решаю прояснить ситуацию самым разумным способом – заглянуть внутрь.

Подтягиваюсь, просовываю в узкий проём голову, руки, туловище… и всё.

Застреваю.

Талия у меня тонкая, руки ловкие, но вот бёдра – совсем не кошачьи. Так что теперь у меня одна половина тела внутри, другая – снаружи, и протиснуться ни вперёд, ни назад не могу.

Может, ну его, этого Макара?

Почему не перестать совать себя в чужие окна и просто пойти спать?

Но спать теперь тоже не вариант.

Потому что застряла я крепко.

А главное – никто меня не хватится.

Ночь. Прохожих нет. Антон, наверное, смотрит десятый сон. Макар в неизвестной локации.

Я резко вдыхаю и, как отчаявшийся человек, громко выдыхаю:

– Макар, твою мать!

В ответ – тишина.

Барахтаюсь так несколько минут, не зная, как быть и что делать, а потом слышу тяжёлые шаги.

Ну, наконец-то.

– Мака-…

Но в следующую секунду дверь открывается, а следом в комнате загорается свет.

И я обречённо закрываю глаза. Это даже не сосед.

Передо мной стоит... Фима!

В майке-алкоголичке, спортивных штанах, видавших лучшие дни, и с бутербродом в руке.

Мы молча смотрим друг на друга.

Кудрявый пройдоха невозмутимо откусывает от куска хлеба с салом, прожёвывает, сглатывает и меланхолично спрашивает:

– Люба, шо за ветер такой вас так неудачно принёс? Дверь этого дома, конечно, для гостей открыта, не будем говорить в любое время, потому шо то будет немножечко неправда, но, знаете ли, она находится с другой стороны. Или это экстравагантный способ сказать, шо у Цири сало вкуснее, чем у Макара?

В голове у меня слегка проясняется. Точнее, если бы в голове был фонарик, то кто-то бы сейчас его включил, но в экономном режиме.

Я осматриваюсь. На стене охотничьи трофеи, ружьё...

И вообще, откуда у Макара на подоконнике «Одесский вестник» за январь?

– Ой… – хлопаю глазами. – Кажется, я вошла не в тот двор.

Фима качает головой и с укором смотрит на меня, как на ребёнка, севшего задницей в лужу.

– Та шо вы хочете? Темно, ночь, вы же не филин, шоб так метко окна выбирать.

– А ты… что здесь делаешь? – спрашиваю, надеясь перевести тему.

Фима деловито облизывает пальцы и хмыкает:

– Та я помогал Цире вино дегустировать. Оно так вкусно пахло! Я ему говорю: «Циречка, ну шо ты в этом разбираешься? Давай я попробую». Ну, попробовали. Потом ещё раз. Потом ещё. Потом уже Циречка уснул, а я понял, шо не могу так бутылку оставить – вдруг выдохнется? В общем, пока дегустировал, так восхитился крепостью, шо только щас домой собрался. А вы здесь зачем?

– Да вот, – сдуваю упавшую на лицо прядь волос. – Гуляю.

– Мине уже кажется, у нас в деревне шо ни дорога, то ведёт к Фиме!

Я открываю рот, дабы выдать в своё оправданье что-то умное, но он склоняется ко мне, принюхивается, после чего ошеломлённо присвистывает:

– Провалиться мне на этом месте... Да вы же тоже с дегустации! Только, судя по виду, вам наливали без меры.

Я улыбаюсь, из последних сил излучая оптимизм.

– Фима, помоги мне. Тебе же не сложно?

Он задумчиво осматривает узкий проём окна, потом меня. Обескураженно чешет кудрявый затылок.

– Ну вы, конечно, встряли, Любочка... Предлагать такое скромному человеку! Как бы потом не бежать мне от вашего кавалера и слушать шо Фима Кацман распускал свои руки и не знает понятий. Ему же захочется меня закопать, как кувшин с золотом, а сверху валерьяну посадить, шоб кошки метили! В общем, пошёл я, – выдаёт он в сердцах.

И выходит.

Секунды тянутся, минуты ползут, а Фима всё не возвращается.

Я уже начинаю думать, что он ушёл откупоривать ещё одно контрольное вино, когда слышу шаги за спиной.

И тут – хлоп!

Оскорбительный, совершенно бесцеремонный шлепок по филейной части!

– Фима! – шиплю возмущённо. – Ты совсем с ума сошёл?!

– Кто бы говорил, – рычит рассерженно знакомый голос.

Чужими руками, значит, достать меня решил? Чего ещё ждать от Кацмана!

Весёлые старты

Весёлые старты

Любовь

– Русанов? – осторожно уточняю я. Боже, и он здесь. Только перед Антоном не хватало опозориться. – Почему ты не спишь?

– Да вот, чую – чего-то не то. То ли луна сегодня светит не так, то ли кого-то шило опять потянуло на подвиги. А тут Фима пришёл, говорит, пошли, Антоша, репку тянуть. Один я не знаю, с какой стороны подступиться. И, не поверишь, всё сразу встало на свои места.

Ох, не стоило полагаться на Фиму! Переждала бы часок-другой, глядишь, и придумала, как самой выбраться. А уж тогда тихонечко прошмыгнула домой.

Теперь под конвоем вернусь, как рецидивистка.

– Можешь, просто без нотаций вытащить меня отсюда?

– Не вопрос. Завтра один хрен ничего не вспомнишь, – говорит он с таким злорадством, что я сразу напрягаюсь.

Похмелье для меня зверь загадочный, и познакомиться нам только предстоит. Но что-то мне подсказывает, вряд ли мы подружимся.

Ох, мама!

Через секунду чувствую, как две крупные ладони ложатся мне на бёдра, да так бесцеремонно, как будто мы уже женаты.

– Ты хоть мадам Сижу своей не крути, отвлекаешь.

Клевета бессовестная! Вот как раз ею я застряла намертво.

Ну почему я постоянно так позорюсь именно перед ним? Мало того что дева старая, ещё и толстозадая.

Не зря он фунчозу всю стрескал в одного. Это намёк был, мол, Люба, хватит жрать! Куда с таким балластом женихов ловить?

Вот! Треск оконной рамы мне не даст соврать – скорей из кладки вырвет кирпичи, чем Любу.

Ещё рывок, но снова ничего не происходит, помимо подозрительно весёлого сопения кудрявого.

– Так, это не может быть сложнее, чем открыть банку огурцов, – бормочет Антон озадаченно.

– Ну, не скажи, Антош. У огурцов, знаешь ли, жопки поменьше, и они, слава богу, в чужие окна не лазят, – угорает Фима. Чтоб его, гада такого, пронесло!

Ещё один рывок.

И тоже безуспешный.

Антон тихо матерится.

– Слушай, а ты не могла бы… ну… втянуть живот?

– У меня нет живота, – бурчу оскорблённо. – Это окна узкие!

Дурак, мог бы заметить уже мою осиную талию. Вообще-то, у меня фигура – песочные часы! По крайней мере, снизу.

– Да понял я, не ори. – Меня отпускают, и я с волнением прислушиваюсь к возне позади. – Давай, Фима, бери эту репку за ноги, я схвачу повыше, на счёт три…

Я только открываю рот, чтоб уточнить, насколько пристойно это «повыше», а мне уже спешат выдернуть ноги.

– Три!

Что сказать...

Срамная поза не претерпела изменений.

– Та шо зря тужиться, тут надо лошадей впрягать. Ну или трактор… – рассуждает Фима.

– Даже не продолжай! – выпаливаю с угрозой.

Такими темпами к утру здесь соберутся все: от акушерки до знахаря с бубном.

– Может быть, раму смажем? – продолжает измываться гад кудрявый.

– Твоим языком? – огрызаюсь сердито. Всё-таки надо было через дверь входить. Ну или застрять хотя бы где-нибудь подальше.

– Ну, можно Циреным салом, у меня, так и быть, остался шмат в кармане.

Антон всхрапывает, и по отражению в стекле комода, я понимаю, что он мой позор на телефон снимать додумался. Никаких теперь надежд на амнезию.

– Фима, ты хочешь, чтобы я проторчала здесь до утра и рассказала Цире, куда пропали его сало и вино?

Договорить не успеваю, как Фима забегает в дом. Вот что значит правильная мотивация! Теперь один пихает, второй тянет. На счёт «два» я вылетаю как пробка из шампанского! Правда, попутно Антон теряет равновесие, и мы кубарем катимся по газону.

Русанов мужик тяжёлый. В прямом, переносном и всех прочих смыслах, размышлять о которых сейчас невозможно, ввиду того что любезный распластался на мне всей своей тушей.

Я отчаянно пытаюсь не замечать, как его грудь вжимается в мою на вдохе. Мне не хватает воздуха, но даже пожаловаться не могу, потому что тогда придётся дышать ему в лицо алкогольным угаром. Так и барахтаемся в сочной траве.

– Не ушиблась? – Антон ощупывает мои рёбра якобы он на досуге хирург, а в бедро мне вжимается, наверно, дипломом.

– Если ты продолжишь в том же духе, то будешь вынужден на мне жениться, – бурчу, отвернув голову и стараясь не дёргаться, чтоб не провоцировать трение, о котором приличной девушке лучше не думать.

Антон прижимает губы к моему уху, но, прежде чем он успевает что-то сказать, раздаётся звук, в народе именуемый «Хозяин дома проснулся».

А хозяин дома человек лаконичный, с крутым нравом и широких взглядов на то, как подобает принимать непрошеных гостей. Особенно эти взгляды, судя по грохоту, не одобряют флирта на его лужайке.

– КАКОГО ХУ... – в общем, сердито спрашивает, что здесь происходит?!

Глас человека, вставшего не с той ноги (и, очевидно, не с той стороны кровати), вспарывает ночь, как удар грома. Из окна показывается бородатая рожа, моментально переходящая из режима «в дрова» в режим «боеготовность».

Фима, до этого не соизволивший за нас вступиться, возводит руки к небу потолку.

– Циречка, ты не поверишь... воры! – с чувством объявляет кучерявый пакостник. – Прокрались в дом, схлебали вкусное вино, а потом вероломно выманили Фиму на улицу, где я, защищая твой винный погреб, пал жертвой несправедливости! Несколько раз!

Я суетливо перебираю конечностями, вдруг осознав, что мир делится на два типа людей: на тех, кто тебя вытащил из беды, и тех, кто тебя при первой возможности туда же засунет.

– Фима! – шипит Русанов, тоже вскакивая. – Тебе, бляха, жить надоело?

Но момент для переговоров упущен. Безбашенный Циря уже исчезает в доме. Потом раздаётся грохот, хлопает дверь, а наше будущее проясняется и без магического шара.

В его руках ружьё.

– Бежим! – командует Антон, хватая меня за руку. – Ты готова?

Я не готова. Вообще. Я морально подавлена, физически истощена и эмоционально выжата. Но позади на нас несётся Циря, а впереди маячит темнота, куда ещё можно удрать не объясняясь.

– Па-бах! – поторапливает нас внезапный выстрел.

Мне никогда не удавались прыжки через козла, перемахнуть забор не светит и подавно. Но если зажмуриться и не мешать напарнику, то тебя перекинут будто мешок на раз-два!

Позади раздаётся тяжёлый галоп Цири и гневный гундёжь Фимы тоже не отстаёт.

– ВОРОВСТВО – ГРЕХ! – вопит кудрявый Иуда. – ВОРЫ НЕ ДОЛЖНЫ УЙТИ БЕЗНАКАЗАННЫМИ!

– Заткнись уже! – огрызается Антон, но в топоте погони его даже не слышно.

Лязгает затвор. В лицо бьют ветки...

Он дёргает меня с тропинки куда-то в темноту.

Ноги путаются в траве, воздух рвёт лёгкие, стук сердца эхом достаёт до пяток.

И вдруг – смешок.

Русанов, вместо того чтобы бояться, угорает.

– ЧТО?! – задыхаясь, спрашиваю ошарашенно.

– Вспомнилось, – и не думает прекращать веселиться безумец. – Циря недавно горевал, что все патроны спустил на воробьёв, остались холостые.

Холостыми же тоже больно, наверно?

Но в целом отчего-то действительно становится весело, так неуместно в нашем положении, так неправильно. Это же страх, адреналин, безумие!

– Тихо. – Русанов тянет меня за руку, резко останавливая.

Я на него налетаю, впечатываюсь в крепкое тело, горячее, пахнущее остро травой и чем-то ещё, что мне неожиданно до чёртиков нравится.

Мы прислушиваемся.

Вдалеке хлопает дверь – видимо, Циря решил, что отстоял от налётчиков свои угодья.

– Испугалась? – шепчет Антон, продолжая подпирать спиной дерево.

Я не отвечаю. Просто смотрю, как в тусклом зареве рассвета двигаются его губы. Трезветь не хочется до одури.

Тянусь вперёд по большей мере неосознанно.

Движение занимает всего долю секунды, но ему достаточно, чтобы понять. А затем перехватить мой затылок, слегка наклониться, обжечь губы раскалённым дыханием, застыть, словно нам одинаково не верится, что это наяву... Сморгнуть сомнения... Сорваться!

Мои пальцы находят широкие плечи, цепляются за ткань и не отталкивают.

Я не позволю ему украсть мой первый поцелуй, сама отдам... отдамся без остатка.

Над нами утренний ветер колышет листву, но мир сужается до рук, скользящих жадно по моей спине, и рваного, поделенного на двоих дыхания.

– Иди-ка спать, богом прошу… – хрипло нашёптывает он.

А я не знаю, что сказать. И надо ли?

Безудержные девиантные утехи

Безудержные девиантные утехи

Любовь

Судя по расположению солнца, сейчас должен быть полдень. Не выходной и не отпуск. Так какого чёрта я не на работе?!

Сжимаю виски, пытаясь собрать мысли в кучу. Вроде бы никакого увольнения не было. Больничный я не брала. Вчера был вполне обычный день… до определённого момента.

В больной голове всплывают обрывки воспоминаний: Циря с ружьём, Антон тянет меня за руку, мы бежим куда-то, потом деревья, шёпот, близость его губ…

Я судорожно хватаюсь за телефон, но экран показывает ноль процентов заряда. Отлично. То есть, никаких подсказок, записей, звонков, ничего, что могло бы пролить свет на ситуацию. Помимо того, что я бессовестно проспала. Впервые за всю свою сознательную жизнь.

Превозмогая тошноту, переворачиваюсь набок. На соседней подушке вмятина.

Святые угодники, ВМЯТИНА!

Я что, спала не одна?

Ныряю под одеяло и даже без очков понимаю, что штанов на мне... лучше бы не было! Тогда бы оставался шанс, что я сама их сняла. Потому что привязать ими свою же ногу к кровати я точно не могла!

Зачем мне это надо было? Об обстоятельствах способных меня побудить на подобное, память молчит.

Да кого я обманываю? Всё ясно как божий день.

Я всё-таки не бестолочь, книжки читаю. Это БДСМ! И мы с Русановым вчера им плотно занимались.

Другие признаки тоже присутствуют: всё тело ноет и болит, как будто меня познакомили с дыбой. Особенно в промежности . С трудом могу ноги свести! И нет, это не от бега, там совершенно другие мышцы болят.

Пытаюсь вспомнить хоть что-то, но вывод не радует: если я вчера в самом деле сделала то, что думаю, то теперь у меня две задачи.

Первая – бежать на работу, желательно ещё часа четыре назад.

Вторая – срочно найти Антона.

И хоть разорвись.

– Что я наделала? – сокрушаюсь голосом пропитого боцмана. Услышав себя, хватаюсь за голову и прихожу в ещё больший ужас, идентифицировав синяки на бёдрах как след от безудержных, девиантных утех.

Вопросов с каждой секундой всё больше. Работа подождёт.

Морской узел на щиколотке никак не хочет поддаваться неуклюжим пальцам. На то, чтобы освободиться, кажется, уходит вечность. Что ещё раз подтверждает – не моих это рук дело. И мало утешает то, что на мне трусы, они так перекручены... Чёрт, мне нужен Антон.

Мне везёт, Русанов находится быстро. Он стоит на заднем дворе с печатью экзистенциальной тоски на лице и в одноразовых перчатках. Вытряхивает содержимое корыта в тачку.

Зависнув на этой картине, спрашиваю совершенно не то что собиралась:

– Что ты делаешь?

Русанов слегка вскидывает бровь, словно я его чем-то удивила и в то же время позабавила.

– О, ты жива, – а голос сразу довольный такой, подозрительный.

Я отвожу взгляд откашливаясь.

– Вроде того. Послушай, у меня деликатный вопрос. Я сама?..

Сформулировать фразу внятно язык не поворачивается.

– Ты хочешь знать, сама ли ты решила, что Чуня должен питаться древесиной?

– В смысле? – Моргаю, сбитая с толку. – Я ему вчера отруби насыпала.

– Это были опилки.

Присматриваюсь внимательнее.

Ох, ёлки. Макар недавно принёс мне целый мешок для компоста. И оставил рядом с отрубями...

Хороша же я была, представить страшно.

Поросячьих эмоций не помню, но если они были такие же, как на лице Русанова сейчас, то это «что за х…» с о-о-очень длинным многоточием.

– Как себя чувствуешь?

А то он, сволочь, не знает.

– Чувствую. Особенно ярко между ногами, – наконец-то мне удаётся заговорить об интересующей теме.

Русанов делает лицо «а я-то тут при чём?» и снова трясёт корыто.

– Неудивительно. Ты вчера в спальне вытворяла такое, тайские проститутки нервно курят в сторонке!

– Да ну... Нет, я не могла. А как... Откуда? Ты всё врёшь! – нахожу наиболее щадящее объяснение. – Я ничего подобного не помню!

Русанов снимает одну перчатку и достаёт телефон из кармана.

– А так?

Одна часть меня не хочет этого видеть, но вторая уже жадно таращится в экран.

– Ты в хлам, детка. Но хороша.

Боже, это мой смех? Хриплый, как у распутной девки, курящей махорку.

Русанова на видео не видно, слышен только голос. Зато можно узнать мою спальню и мои ноги, пока ещё в штанах, бесстыдно закинутые поперёк его бёдер.

– Да? Да, я в хорошей форме. И растяжка как у акробатки в цирке дю Солей.

На миг в кадре мелькает его скептичная физиономия.

– Правда, что ли?

– Серьёзно. Мой будущий муж – чёртов везунчик! Не обманывайся тем, что у меня кость в попе широкая. Я очень гибкая, гни как хочешь.

– Поверю на слово.

– Нет, я могу доказать!

Скрипит кровать, и я появляюсь в кадре. Лицо горит, в волосах какие-то ветки, а глаза такие дурные, словно я собираюсь его проглотить. Не женщина – анаконда, блин!

– Смотри, Антон... Готов? Мужчины такое любят, просто обожают! Я в книге читала...

Знать не хочу, что я там показываю. Особенно с учётом моих книжных пристрастий. По характерным ощущениям в мышцах понятно, чем всё закончилось.

Я отшатываюсь, будто телефон только что попытался меня укусить.

– Выключи.

Русанов приподнимает брови.

– Почему? Там дальше самое интересное. Исторический момент.

– Выключи, Русанов! – начинаю выходить из себя.

Он медленно, нарочито лениво блокирует экран и убирает телефон обратно в карман.

– Как скажешь. Но я так и не понял, что тебя взбесило. Вчера ты мне нравилась больше.

– Я не злюсь, мне обидно, – бурчу, опуская плечи.

– Что это был я, а не кое-кто другой? – уточняет он глухо.

– Что ничегошеньки не помню. Такое чувство, будто я этим и себя, и тебя обокрала. Господи, я полное отребье.

Антон кусает губы, сдерживая улыбку.

– Зато мы выяснили, что ты очень гибкая.

– Не напоминай.

– Честно говоря, я думал, ты начнёшь истерить и скажешь, что приличную девушку до свадьбы может ласкать только ветер.

Неделю назад я, может, что-то подобное и сказала. Он на меня плохо влияет.

Я мрачно смотрю в небо, как будто оттуда по мне вот-вот ударит кара за тунеядство в виде смертоносной молнии.

– На работу надо, – морщусь, мечтая о ведре прохладной колодезной воды.

– Забей, – отмахивается Антон как от чего-то незначительного. – Уже приходила какая-то мерзкая тётка. Я сказал, что ты на работу не выйдешь, тебя покусали пчёлы.

– Какие пчёлы, Русанов?

– Свирепые, – хмыкает он, покосившись странно на моё лицо.

Я что так плохо выгляжу?

Так, мне срочно нужен предлог сделать ноги.

– Завтракать будешь?

Меня мутит от одной мысли о приготовлении еды, но предложить я обязана ещё и потому, что он меня вчера в беде не бросил.

– Иди проспись хорошенько, чтоб точно оклемалась к вечеру.

– А что мы будем делать вечером? – Кошусь на него настороженно.

– То же что и вчера. Только трезвыми.