Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

3

Утро встретило «Ангелов» тошнотой и головной болью. Карузо не пришел даже к обеду. «Дабы не пугать прекрасных дам своей мрачной физиономией», – пояснял ситуацию Колизей.

У меня живот свело от голода, я прошу Горбача робко, нет ли чего съедобного? Он как радушный хозяин побежал готовить яичницу: подал на огромной тарелке с кусочком хлеба, почти как в ресторане.

– Я тебя обожаю, – честно призналась я Горбачу.

Часто король изучал меня, когда думал, что я не вижу. Вот он полирует катану зеленой пастой ГОИ: чернота отступила, металл наконец проявил туманную белизну, но до зеркального блеска еще далеко. Дома В. смастерил рукоять из двух кусков древесины и искал, из чего сделать оплетку. Грубая поделка занимает всё внимание короля, и всё же он слышал мои слова: я успеваю заметить толстую складку между его выдающихся надбровных дуг.

Весь день смотрим мультфильмы для взрослых: такие, где черный юмор на грани фола. Пришел наконец Карузо, его встретили большой кружкой пива.

– Ребята, смотрите, что мы принесли, – я, торжествуя, явила «Ангелам» диск с «Ликами смерти» – фильмом, запрещенным в сорока девяти странах. На «драме» о нем легенды слагали.

– Нашла его в супермаркете возле мясного отдела.

Включаем и час сорок пять наблюдаем за уходом в бардо. Смотрим на трупы, словно буддистские монахи, из череды смертей пытаясь извлечь нечто важное, но извлекаем только одно: наше тело имеет ту же природу, оно будет таким же, оно не избежит этой участи. Высшая степень просветления достигается человеком в момент смерти, но нам оно пока недоступно.

Бэн черкнул что-то на бумаге, протянул Карузо. Тот нахмурил брови, но одобрительно закивал.

– Из этого может получиться песня. Дай ритм.

Бэн дает, палочками по столу. Карузо напевает. Горбач хватает листок, Колизей выглядывает из-за его плеча, потом они вместе бегут к гитарам, и лица у них такие вдохновенно сверкающие, что мы с королем не дышим: боимся спугнуть творящуюся вокруг магию. Кто бы мог подумать, что смерть может дать такой заряд вдохновения.

Песня – сырая глина, но гончарный круг, горячая печь и глазурь творят чудеса. «Ангелы» довольны тем, что получается, только король чувствует себя лишним и полирует подругу-катану с особым ожесточением.

Я искренне похвалила «Ангелов» и стрельнула сигарету у Бэна. У него волосы дыбом, словно током ударило.

– Подтяни джинсы, – сказал он и дернул их за передний карман. Ему нравились мой короткий топ и джинсы такие низкие, что выглядывало белье. – Это сейчас так модно?

– Не знаю, мода мне не указ, – отошла я подальше, пока между нами не заискрило.

– Позволь спросить, зачем ты куришь? – вдруг спросил В.

Вопрос неожиданный и, вероятно, с подвохом. Все на меня смотрели в ожидании откровений.

– Нет особых причин.

– А если я попрошу тебя не курить, ты исполнишь мою просьбу?

«Ангелы» переводили взгляд то на меня, то на короля, словно следили за игрой в теннис.

– Конечно. Раз для тебя это так важно.

С той поры я не курю, а король каждому встречному рассказывает, как удивительно и приятно послушание девушки без лишних слов.

– Для меня еще никто такого не делал, – с круглыми глазами говорил он, бывало, своим знакомым. – Чтобы человек просто взял и сделал то, что я попросил.

Сам он этим похвалиться не мог. Мы безвылазно провели у Горбача три дня, не считая прогулок по городу под аккомпанемент песен Карузо. То один, то другой «Ангел» спрашивал: «Когда репетировать будем, басист?» Но король менял курс разговора с мастерством капитана семи морей. Изредка брал гитару и бренчал: «Стоит сосна, река жемчужная течет», но быстро откладывал с таким измученным видом, что никто не задавал вопросов.

С каждым днем король всё больше мрачнел.

А ведь он слабо умеет играть или не хочет, подумалось мне, и всё наше пребывание здесь сведется к продолжительной бессмысленной пьянке.

Мы уже видели «Ангелов» в деле. Если рядом с моими друзьями В. несомненно был королем, то «Ангелы» на городской открытой сцене сияли настоящими звездами. Особенно Горбач с прекрасными волосами до пояса, лучезарной улыбкой и ловкими пальцами. Горбача, словно в насмешку, тоже звали В. – еще один знак, что мой король на вторых ролях, чего он стерпеть не мог. И хотя мне было хорошо в компании «Ангелов», и никогда в моей жизни время не исчезало так быстро, пора было уходить. Вдобавок ушла последняя смена белья, да и чистить зубы пальцем вместо щетки надоело ужасно.

Я отпросилась домой, напоследок крепко обняв каждого «Ангела». Свидимся мы, конечно, еще не раз, но встречи наши будут омрачены, как червивое яблоко, как прогнивший изнутри плод. Только самые первые наши чистые дни навсегда в моем сердце, как и каждый из «Ангелов».

4

Тот, кто любит, может иногда причинять боль.

Меня отбросило пощечиной на пару шагов, едва я открыла дверь. Лицо чудом избежало удара об угол шкафа в нашем узком «кармане».

– Ах ты, сволочь! – крикнула мама. – Вернулась!

Она никогда меня не била. Папа бил, лупил дед, но она никогда, тем более по лицу.

Я с обожженной щекой стащила с себя обувь.

– Где тебя носило три дня?

Молча пробралась к раковине вымыть руки.

– Телефон тебе на что?

Опустившись на колени у комода, почти по пояс спряталась там.

– От тебя пахнет! Даже не знаю, чем больше: сигаретами или грязным бельем. Ты что, пила?

Я искала сменную одежду, но в моем хаосе непросто было что-то найти. Зубную щетку я обернула чистым пакетом и сунула в карман штанов. От мамы это, конечно, не ускользнуло.

– Приходишь домой только за деньгами и снова сейчас уйдешь. Володя со мной разводиться собрался, – вдруг сказала она.

На пару секунд я замерла, ожидая продолжения, и, не дождавшись, снова окунулась в тряпье.

– Я все три дня молча просидела в твоей комнате. Володя хотел скорую вызывать, а потом плюнул и чуть не ушел, потому что так больше продолжаться не может. И волосы поседели, смотри: я вся белая!

Я повернула голову.

– Мне кажется, ты преувеличиваешь.

– Преувеличиваю? Ну да, куда тебе меня понять. Вот сама станешь матерью, и всё узнаешь: и бессонные ночи, и слезы, и усталость, от которой с ног валишься, только выйдешь с работы… Но даже спасибо от тебя не дождешься за всё, что я для тебя сделала. Все дети – неблагодарные сволочи, чего еще от вас ждать.

Завела старую шарманку. Вот она, мамина жертва. Впечатление, что родители пользуются одной методичкой, откуда заучивают наизусть фразы. Но она же сама говорила, что это не мой дом и чтобы я катилась подальше, когда вырасту, сама требовала от меня автономности, но теперь, когда все ее мечты сбылись, почему-то не рада.

Вещи собраны, осталось принять душ и забрать заначку: просить денег у мамы язык бы не повернулся.

– А еще я видела твою карту, когда мы проходили медосмотр. Ты живешь половой жизнью! Это В. твой постарался?

– Нет.

– Ах, он не первый? С кем тогда это случилось? С этим молокососом Костей?

– Не лезь в мою жизнь!

Я прокричала так громко, что заскребло в горле. Мама сжала губы, будто хотела сдержать рвущееся изнутри проклятье. А потом сказала:

– Хорошо, больше никогда я не буду вмешиваться в твою жизнь.

Мылась я долго: смывала грязь, пену и злость, скребла кожу мочалкой, увлажняла кремами, терла пятки до младенческой мягкости, выщипала брови, высушила волосы феном и причесалась. Маму мой благопристойный вид успокоил, она даже разогрела обед: вареную картошку с запеченной куриной голенью и села напротив. Вид у нее был немного усталый, а кожа – бледной.

– Через неделю мы улетаем на море.

– То есть как так, улетаем через неделю? – я чуть не поперхнулась чаем. – А что я скажу В.?

– Переживет твой В. Ты что, не хочешь последние дни до учебы смотаться в отпуск?

– Какое хоть море?

– Азовское. Не закатывай так глаза, море есть море. К тому же туда приедет твоя бабуля.

– Хоть что-то хорошее… – проворчала я. Известию о бабушке я искренне была рада.

С мамой мы часто общаемся на повышенных тонах, только сейчас она не пытается строить из себя главную. В ней что-то сломалось или она стала мудрее? Возможно, нам действительно стоит поговорить, а вдали от дома и наших мужчин мы сможем стать немного терпимее друг к другу.

В. новость о моем скором отъезде, конечно, не привела в восторг. Он просто пожал плечами и вел себя холоднее обычного. Всё его внимание принадлежало моей сопернице-катане, а мне оставалось лишь гладить Кошку и смотреть, как король примеряет к своей железяке деревянную рукоять. От нечего делать я зашла на кухню Яги и вымыла всю посуду: стаканы и кружки выстроились вдоль стены, тарелки легли аккуратной стопкой, лужицы высохли, столы засверкали. Потом я сварила макарон-ракушек, и король немного оттаял. Уборка вернула гармонию не только в сиротливую кухню, но и в мой внутренний мир. Кажется, я поняла всю прелесть порядка.

Через неделю мы улетели. Когда приземлились в Москве, упал самолет в Донецке: мы должны были там оказаться через пару часов. Мама не испугалась, а меня трясло от мысли, что вот так я умру: в дурацком кресле дурацкого самолета, став обгоревшей, неопознанной его частью. Мама взяла меня за руку и не отпускала все полчаса, что мы взлетали, а потом еще полчаса при посадке. Я была ей благодарна, но вырвала руку, когда пассажиры разразились овациями. Никогда еще люди не радовались так твердой земле.

Осталась позади белоснежная башня-маяк Донецкого аэропорта. Тогда все мы еще были братья и беззлобно друг над другом подшучивали, тогда еще не было столько ненависти на братской земле, и стоял белый маяк под мирным небом, встречая воздушные корабли. Опустив стекло в автомобиле, я любовалась Донецком. Он белый и каменный, в цветах и зелени, кованый и витой. После куцего сибирского городка город казался мне той самой теплой страной, с колоннами и садами, куда улетали от нас перелетные птицы. Красные цветы вдоль дороги, незнакомые запахи… Море коснулось нас спустя два часа пути, в окрестностях Мариуполя. В один момент стало так влажно, что ноги по колено окутало невидимой волной. Я в недоумении осматривала машину: не затопило ли нас по пути, но изменился лишь воздух, так ласково и стремительно. Меня заливал детский восторг: я скоро увижу море!

И море явилось: синей чертой над крышами, рыжей волной у ног. На пляже песок, бурунами взбитый прибой, от ступней со дна разлетаются облака, и у берега вода почти бурая.

Мы сняли комнату в гостевом домике у милой хозяйки с огромным псом в пятнах. Там уже дожидалась бабуля: вышла навстречу, такая большая и мягкая, с кудряшками в волосах, словно морская пена. Ни у кого я больше не видела такой радости при виде меня. Она заключила меня в объятия, и всё стало почти идеально.

Три женщины, три поколения.

Мы гуляли по поселку, брали на рынке молока и свежих яиц, ходили на пляж и коптили кожу под солнцем дольше, чем разрешалось врачами, – потому что знали, как скоротечно лето, и нужно впитывать каждый луч. Море непрестанно штормило, я играла с волнами: лягу, а они подбрасывают меня, словно шлюпку. Или сидела с бабушкой на полосе прибоя и смеялась, когда нас окатывало блестящей волной и песок забивался в купальник.

Мама плавала редко, в основном читала на расстеленном одеяле. Мы тогда были влюблены в Мураками, молча, не обсуждая прочитанное, передавали друг другу книги. Чтение – всегда личное, чтение – самое надёжное убежище, и мы не готовы были делиться.

Вечерами солнце ложилось рано. Чуть стемнеет, с крыши веранды по белым тюлевым занавескам спускались огромные пауки, и я уходила в домик, не выдерживая этого кошмарного зрелища. Мама смеялась: мол, я только с виду кактус, внутри же – пугливый кролик. Бабуля ласково улыбалась.

Утром меня разбудил пес в пятнах – черных и белых, как у теленка, – горячо задышал в лицо, лизнул в нос. Отодвинув собачью морду, я встала, оделась и отправилась гулять по поселку – в одиночестве гордом, доказывая, что никакой я не кролик. Шла вдоль моря, пока не кончились жилые дома, дальние пляжи, с которых свистели мне вслед зазывалы, а я продолжала идти навстречу пустынной дороге, всё дальше и дальше. Навалилось вдруг на меня такое тяжелое одиночество, что ноги стали как корни и цеплялись за каждую пядь земли. Пустынное море трав и уходящее вдаль шоссе с прерывистой линией посередине, а над ними – глубокие синие небеса. Я могла бы затеряться в этом чужом краю. Всегда хотела жить вольно и дико, уходить в небо, как табор, забыть свое имя и найти новое. Но тянет меня обратно: как бы хорошо ни было нам вдвоем – мне и свободе, – а всё-таки не уйдешь далеко, когда есть, к кому возвращаться. Для полной воли следует быть сиротой и никого не любить. Любовь – самая большая неволя.

Я побежала в обратный путь, и в каждом встречной виделся враг, способный меня задержать, помешать вернуться. Мужчины широко расставляли руки, шутливо или не очень, пытались схватить за сумку, а я уклонялась, жалея, что нож и баллончик не возьмешь в самолет. Беззащитная я, впору кричать: «Мама!» и бежать дичью, гонимой собачьей стаей.

Бабуля, видя мою лихорадку, отвела меня на пляж успокоить. Вдоль воды ходила армянка, продавала горячую кукурузу и нагло заглядывала в глаза. Ее волосы выбились из-под косынки и летали по ветру черными змеями, как у морской Медузы Горгоны. Толстый мужчина в капитанской фуражке таскал на плече обезьянку в юбке и без конца дергал за поводок, от чего обезьянка каждый раз чуть не подала, но крепко вцеплялась ловкими пальчиками в его рубашку.

– У вас с мамой всё хорошо? – спросила бабуля.

– Когда как. Она говорит, я трудно взрослею.

– Это признак умного человека: с умными всегда трудно. Мама волнуется за тебя, ведь столько вокруг тех, кто может тебя обидеть.

И тут рассказала ей и про Сашку, и про одиночество свое безграничное, от которого мучаюсь даже с В. Что очень хочу избавиться от своей любви, ведь она не приносит счастья. Только бабушке я могла открыться – единственной, кто мог понять. Бабушка помолчала, а потом ответила сказкой по серых людей.

Живет на свете колдун, который не знает радости и любви. Он завидует молодым девицам, потому что они куда способнее к истинной мудрости, а еще веселы и жизнерадостны. Но у юных дев есть слабое место: беззащитны они перед сильной магией. Вместо души у колдуна черная пустота, и как только почует она сильную душу, сразу рвется ею себя насытить.

Обманом колдун внушает девушке любовь сильную и подчиняет ее без остатка. Девушка становится его тенью – серым человеком. Пустота пьет ее душу, оставляя лишь оболочку, и девушка больше не знает счастья, но, околдованная, не может избавиться от магического влияния. Она думает, если покинет колдуна, то сразу умрет. И всё терпит она, рожая ему несчастных детей, теряя волю, пока не окажется испитой до капли. Она сама становится пустой внутри. Но две пустоты не могут наполнить друг друга.

– И что же делать?

– Ей всё-таки нужно найти в себе смелость и уйти от колдуна. Тогда заклятье спадет, она перестанет быть серым человеком и вновь обретет краски.

– Она же умрет!

– Так внушил ей колдун, но разве можно ему доверять?

Я задумалась. В это время обезьянка цапнула хозяина за ухо, он закричал и запрыгал, пытаясь сбросить зверька с плеча. Мы с бабушкой рассмеялись.

– У тебя же всё не так плохо. В тебе так много любви, это прекрасно! Так дари ее, а если кто принимать не хочет, то и черт с ним.

– Черт с ним…

Мы подозвали армянку и взяли два ароматных соленых початка.

Сентябрь

1

И всё же я рада была вернуться домой спустя несколько дней на Азовском море, ночи в Москве и четырех часов полета в Сибирь. Все мысли мои были о нем, тело стремилось к нему, и я выпорхнула из дома ему навстречу, как только выспалась после полета.

Я бегу к тебе! Ты подхватишь меня на руки, как тогда, в первый наш день, и закружишь так, что я потеряю голову…

– А, привет, – бросил В., будто мы расстались только вчера.

Он пожалел даже объятия. Возможно, был обижен моим внезапным отъездом.

В глазах защипало, но я не могла позволить себе заплакать. Что ж, раз у нас такая игра, буду вести себя как обычно.

Я рассказала ему о своих каникулах, о море, Москве и новенькой раскладушке, который мне подарила мамина московская подруга – своих детей у нее не было. В. тут же попросил телефон, в голубых глазах его отразился квадрат экрана. Я рассказала о сводной сестре – дочери женщины, на которой женился отец. Один день я провела в его новом доме, и сводная сестра Олеся уступила мне комнату с плакатами «Короля и Шута» и книжным шкафом до потолка. Ей восемнадцать, работает официанткой в баре: стоит ли говорить, что ночь мы провели без сна, пульсируя под стробоскоп и накачивая себя алкоголем, словно это была наша последняя в жизни ночь. Перед тем, как совсем опьянеть, она остановили машину на берегу реки. Мы сели на капот и смотрели, как последние лучи солнца трогали поверхность воды.

– Я так тебе завидую.

– Почему? – спросила Олеся.

– Ты можешь видеть моего отца каждый день.

Олеся сделала затяжку и выпустила в темное небо белую струйку дыма.

– Он никого не любит, кроме тебя. Ты для него – весь мир.

Меня кольнул стыд, будто это я виновата в том, что мой отец не нашел с Олесей общего языка. Хорошо, что мы с ней не росли вместе: я бы не смогла никого принять, мысль о сестре или брате была мне невыносима, как и необходимость делить скупую родительскую любовь с кем-то еще… Хотя Олеся мне очень нравилась.

Больше мы об отце не говорили. Проснувшись наутро в комнате новоприобретенной сестры, я обнаружила от нее записку: «Ты клевая. Приезжай еще. P.S. Самбука – не твой напиток». Из памяти напрочь стерлось, как я добиралась домой и переоделась. Заботливая у меня всё же сестра.

Король давно перестал меня слушать, погрузившись с головой в телефон.

Я рассказала о том, что от морских волн у меня воспалилось ухо, боль была такой сильной, что забрала сон, но мама, вместо того, чтобы дать мне обезболивающие, приказала молчать. Ведь хорошие девочки не ноют. Хорошие девочки терпят.

Король, оторвавшись от телефона, мельком бросил, что познакомился с девушкой: длинноногой и тонкой Мирой. Я помнила эту юную нимфу: белокурые волосы ее падали волной ниже пояса, на драме она слыла легкой и веселой натурой. Мне довелось встречать ее раньше в компании Клепы, и Мира казалась ее старшей сестрой.

На следующий день В. открыл мне дверь, и Мира выпорхнула из его дома с невинной улыбкой. У меня было право являться без приглашения, но какой же лишней видишь себя, когда у В. гостья со столь бесконечными ногами. Я почувствовала зуд за грудиной: кажется, там опять пробудилась моя черная яма.

– Что вы здесь делали? – спросила я холодно.

– Чай пили, – буркнул В.

Я сложила на груди руки.

– Слабо верится, что вы просто чаевничали.

– Вот уж не ожидал от тебя сцен ревности.

– Я не… – начала возражать я, но что это, если не ревность? Защищаясь, я перешла в наступление. – Стоило мне уехать, как ты тут же нашел другую. Это несправедливо, это больно…

– Конечно, я ведь такой ловелас. Чуть девушка за порог, тут же прыгаю в чужую постель, – король горько смеялся, и губы его красивые, которые мама называла порочными, истончились и обнажили клыки. – Да, мы тут чем только не занимались, вот на этой самой кровати – там же, где мы с тобой.

Он почти кричал. Что-то задела я в его душе.

– И, кстати, она делает это лучше. Да, Мира, да! Вот так, девочка…

Будто его жалящих слов было мало, В. прыгнул на кровать и задергал бедрами, изображая страсть. Подушка обрела лицо Миры, а матрас – ее тело. В эту секунду я возненавидела короля, и случилось то, что он называл «упавшим забралом».

Король вскрикнул и повалился с кровати на пол. Я часто дышала, по щекам текли слезы, а из рук выпал стул, которым я ударила короля. Я огрела короля стулом, деревянным стулом… Кошмарнее ситуации и представить было нельзя.

– В.?

Он лежал ни живой ни мертвый.

– В., прости меня.

Я упала перед ним на колени, осторожно коснулась его груди. Что там нужно делать в таких ситуациях: вызвать скорую? Главное, не шевелить его, вдруг перебит позвоночник…

– Прости меня… Я верю тебе, верю, что у вас ничего не было… Просто боюсь потерять тебя… Ну давай же, очнись…

– Больше не делай так.

Он открыл глаза и боязливо посмотрел на меня: не держу ли я наготове другого оружия. Убедившись, что такового нет, он попытался встать, но снова рухнул.

– Что я могу для тебя сделать, чтобы загладить вину? – слезы ужаса сменились слезами облегчения.

– Называй меня хозяином.

– Ты серьезно?

– Ну ты же моя, почему нет?

– Как скажешь, хозяин, – я улыбнулась.

– Повтори еще раз, мне ужасно нравится.

– Хозяин-хозяин-хозяин…

– Еще сделаешь мне массаж.

– Ладно. Сможешь лечь на кровать?

Ему нравились мои прикосновения. С тех пор он просил разминать ему мышцы снова и снова, каждый день по многу минут. Пальцы немели, руки изнывали от боли, но я не могла отказаться, потому что чувствовала перед ним вину.

Просил он вдобавок выпрямлять волосы. Его жесткие космы вились кольцами от любой сырости и после каждого сна, а ему хотелось иметь идеально ровное черное полотно. Стоило однажды помочь, и вот прическа его стала моей обязанностью. Пока я орудовала утюжком, В. отбирал у меня телефон: там были игры и увлекательные закоулки сети, в которые король на многие часы погружался. Невозможно было оторвать его от таких интересных занятий, как мультяшные бои без правил или просмотр порно. В одиночестве я читала книги из его разбитого шкафа: низкосортные ужастики, «Хроники Нарнии», античное фэнтези, полеты на космических кораблях… Чтение – лучший бункер, там можно спрятаться от своей глупой ревности, от равнодушия любимого человека, когда вы одновременно вместе и порознь. Оказалось, можно многие дни делать вид, что всё в порядке.