Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Январь

1

Новый год начался с аборта.

Клепа явилась ко мне в канун зимы, жалуясь на слишком узкие джинсы, бессильные удержать ее круглый живот.

– Повернись боком, – попросила я и, когда убедилась в том, что скрывать уже бесполезно, лишь покачала головой. Сомнений не было: Клепа беременна.

– От кого, знаешь?

– Нет, – беспечно сказала маленькая восьмиклассница с душой, полной любви. К тому времени Макс уже затерялся подержанной шхуной в море ее побед. – Нужно тест делать, чтобы узнать наверняка. Да и где этих уродов сейчас найдешь? Услышат про ребенка, тут же разбегутся, как крысы…

Она решила родить. Через пару месяцев мы узнаем, что будет девочка.

В январе и я замечаю задержку. Мой плоский живот хранил тайну, но, вспомнив Клепу, я сделала тест на беременность. В. ждал приговора в моей комнате, бледный и растерянный.

– Ну что?

Я показала тест с двумя полосками. В. схватился за голову и стал раскачиваться, стараясь себя успокоить.

– Одного не понимаю. Ты говорил, что не можешь иметь детей.

Король вскинул голову.

– Вот именно! Что если это не мой ребенок?

– А что если ты говорил неправду? – я зла, очень зла. Зла и потеряна.

В. буравил меня глазами, но, увидев, что бесполезно, сдался.

– Такое бывает, да… Да, точно, я слышал, что даже у бессмертных… – бормотал он. – Один шанс не несколько миллионов. Я верю тебе.

– Нужно что-то решать.

– Да… нужно что-то… Попрыгай на пятках.

– Какая глупость…

– Прыгай, прямо с кресла на пятки. Или выпей молока с йодом.

В. подскочил и заходил кругами, стараясь на меня не смотреть.

– Думаешь, Клепа этого не пробовала? Пятки, молоко с йодом, травы… Не работают эти бабкины рецепты!

– И что теперь? – он вдруг обернулся. – Скажешь маме, и она радостно поведет тебя на аборт?

– Нет, не могу, – я в ужасе. – Представляю, как она рассердится. Лучше сразу в могилу!

– Тогда нужно сделать так, чтобы он исчез.

Я взглянула на В. с немым вопросом: чем-то страшным и незаконным веяло от его слов.

– Я его ударю, – ответил король и опустился передо мной на колени.

– Это ужасно… – прошептала я.

– Выбор у тебя невелик, – говоря, В. смотрел на меня снизу. – Сказать маме, родить или перетерпеть один маленький удар, после которого всё закончится.

Я облизнула соленые от слез губы и быстро кивнула.

– Не шевелись.

– Мне страшно…

В. с видом хирурга искал пальцами точку, чтобы встряхнуть, убить и разрушить. Резкая боль пронзила живот. Не было больше страха, только боль и отвращение. Я повалилась на кровать, держа колени руками, и больше не хотела никого видеть.

Мы выждали несколько дней, но кровь не пошла. Глубоко в душе я радовалась, что мы не убили его таким варварским способом. Но он испортит мою жизнь, нежеланный ребенок в семнадцать лет. Такой же, как я и король.

Я узнаю у Марты, к какому врачу обратиться и сколько придется заплатить. В. дает денег, но половины нам не хватает. От безысходности я совершаю ужасное: ворую деньги из маминой секретной банки из-под мороженого. Неприкосновенный запас я нашла, когда искала в детстве конфеты; мама верна себе и не меняет тайник уже много лет. Чувствуя себя распоследней сволочью, я иду к врачу: тот уверил, что ничего не скажет моим родителям, если я против.

На УЗИ что-то не так, врач хмурится.

– Вы собираетесь рожать? – вдруг спрашивает.

– Нет.

В желтоватой бумажке с результатом УЗИ почти нет понятных слов, кроме «нарушений», «смещений», «угроз»… Удар всё-таки достиг маленького сердца, подумала я, хотя нет доказательств того, что это наша вина. Мне тошно от себя, когда я прохожу под стендами, призывающими рожать; тошно под взглядами медсестер; не тошно только, когда анестезия рушится в легкие, кровь, душу, и я проваливаюсь в черный глубокий космос.

– Протяни руку, – сказал король, когда я лежала у него на плече.

Я повиновалась и закрыла ладонью лампочку, что светила в глаза тускло и обреченно.

– Видишь сияние вокруг пальцев?

– Ничего там нет.

– Смотри внимательно.

Защипало в глазах от долгого напряжения, но всё же мне удалось заметить, как воздух вокруг пальцев дрожит, словно в пустынном мареве. Переливы цветные и перламутровые рождались в этом призрачном шевелении.

– Свет есть в каждом, – сказал В. – И в нем тоже был, хоть он и не был рожден.

Я вздрогнула, и живот отозвался тянущей слабой болью.

– Кто-то называет это душой, кто-то – аурой, название не так важно. Все мы – просто потоки света. Один мой хороший друг научил меня управлять энергией так, чтобы менять реальность. Я научу и тебя, а сейчас смотри. – Он поймал воздух и сложил ладони, будто держал теннисный мячик. – Сейчас ты не видишь, но он здесь, наш ребенок, и он светится, словно маленькое солнце…

Холодными пальцами я коснулась его теплых рук, державших что-то упругое и мягкое, хотя ничего в них не было; и вдруг он передал мне это упругое и мягкое, легкое, как перо. Я направила его к небу, раскрыла ладони, и они опустели.

– Он всегда будет с тобой, – прошептал В.

Звезды моргали в холодной ночи, и мне стало немного легче. Нашему чаду не довелось пройти земной путь, так пусть у него будет целая вечность, и все светила небесные скрасят его одиночество.

– Иногда думаешь, что рождение – худшее, что может с тобой случиться… – задумчиво сказал В.

2

С королями нелегко уживаться. Королей часто бросает в крайности, они избалованы: если В. хочет чего-то, то требует этого немедля и без возражений. Неповиновение грозит новой вспышкой царского гнева, так что выбор у меня не слишком велик: отказать и быть изгнанной или согласиться и потерпеть.

Но в тот день я отказала.

В. не остановили ни аргументы, ни крики. Не прошло и пары недель после операции, кровь не остановилась, и врач запретил мне спать с В. Но уставший от ожидания король развернул меня и впечатал лицом в синий вельвет. Он держал меня за затылок, не оставив ни шанса спихнуть с себя.

За дверью послышались чьи-то шаги. Димка, малыш Димка ходил в соседней комнате, и я перестала кричать, а точнее, мычать в кресло, чтобы не напугать ребенка.

Когда В. слез с меня, то лицо сделал виноватым.

– Прости, не сдержался. Ты такая красивая…

Дрожащими руками я натянула джинсы и хлопнула дверью. На улице было холодно, чертовски холодно, и теплый воздух родной квартиры показался мне райским. В. сначала звонил, и я выдернула телефонный кабель. Тогда он начал слать сообщения.

«Я вышел прогуляться, очень темно».

«Не знаю, куда попал, иду вдоль трассы. Кажется, дальше аэропорт. Мне холодно».

«Хочешь, чтобы я никогда не возвращался? Скажи только слово».

«Какой мороз… Остановился в какой-то чаще. Кажется, заблудился. Прилягу пока под деревом, здесь спокойно и хорошо».

«Хочется спать. Руки больше не слушаются. Прости, если я вдруг замолчу».

– Алло? – голос В. оказался на удивление бодр.

– Ты никуда не ходил, ведь так?

– Я на улице, лежу на снегу и смотрю в черное небо.

– Не верю. На улице твой голос звучит иначе.

– Я не оставлю тебя в покое, буду писать всю ночь, а потом приду к тебе домой и заберу.

Пальцы мои выводили по обоям дороги, тропы и затейливые узоры. Мне всегда хотелось услышать, как я для него важна, но только не при таких обстоятельствах.

– Обещаю, что больше такого не повторится, – продолжал умолять В.

Я вздохнула.

– Ладно, я приду к тебе завтра.

Назавтра ему и правда взбрело в голову отправиться гулять по морозу. Мои уговоры не только не помогли, но и взбесили его.

– Ты вечно портишь мне удовольствие. И что мне делать, если я не хочу спать? Очередной скучный вечер я просто не вынесу!

Глаза у меня слипались, но ночевать одной в чужой квартире в то время, как В. бродит где-то по темным улицам, было невыносимо. Я же его правая рука, боевая подруга, порознь мы не существуем. Может, мороз вытравит из меня сонливость?

Электронный циферблат на вокзале показывал минус двадцать восемь, мороз продолжал набирать силу, но В. и не думал идти домой. В него вселился безумный вакх, желающий странствий по северным землям. Он будто искал повод доказать свою удаль, только вот против восьми человек с битами наперевес, ревущими от восторга от грядущий расправы над «волосатым», вакх оказался в удручающем меньшинстве.

Король, надо отдать ему должное, расправил плечи и смело ринулся на врагов трона. Что могла сделать я: мелкое, слабое, безоружное тело? Мои ноги вросли в лед, глаза наблюдали, как быстро мой В. исчезает под горой тел и градом ударов, а уши уловили отрывистое: «Беги!» Я сделала шаг вперед, чтобы вызволить В. из жестоких лап боя, но второе «беги», на этот раз отчаянное, заставило меня развернуться. И я бежала, так быстро, насколько хватало легких, жадно вдыхая ледяной воздух. Кто-то пытался меня преследовать, но я скользнула в припаркованное у вокзала такси и отдала последние деньги, которых едва хватило на полпути. Когда высадили, помчалась дальше. В ночном морозном тумане злые демоны готовились выскочить из-за каждого угла, но куда им угнаться за спятившей от опасности крысой: в городе мне известен почти каждый лаз и проулок.

В. пришел сам, спустя час, когда мы с Ягой обзвонили все службы. Продрогшим котом поскребся в дверь и упал в прихожей. Трудно было узнать благородное лицо короля в том месиве, в которое оно превратилось. Я освободила его от обуви, раздела и окунула в ванну. Руки он держал перед собой, красные, с растопыренными пальцами, держал широко, будто показывал, какую поймал огромную рыбину. Он отморозил их, когда избитый лежал в снегу.

– Кажется, я потерял еще одну жизнь, – прошептал В. распухшими кровоточащими губами и усмехнулся, от чего у меня сжалось сердце.

– Я тебя не оставлю, – сказала я, обтирая полотенцем его израненное тело.

Будь здесь шторы, я бы одернула их, чтобы впустить бледное утро, но штор нет, и у пепла начала дня нет преград. Утро бесстыдно вторгается в сон и возвращает меня в мир, где за любовь платят кровью, а поверженный король с отмороженными руками не в силах сам завязать шнурки.

Мои обиды забыты, отодвинуты на задний план заботами о короле. С утра мне нужно умыть его, покормить, выпрямить волосы, даже в туалет я хожу с ним и вкладываю сигарету между его изуродованными губами. Я вожу его по больницам, натягивая бахилы на грязные от городского снега ботинки. Он словно мое утраченное дитя, капризное и беспомощное. От него не услышишь слов благодарности, но я ничего не жду, просто очень устала: всю неделю не покидаю В. ни на секунду. Мама только вздыхает в трубку и спрашивает, люблю ли я В.

– Люблю! – горячо отвечаю я, и мама вздыхает еще тяжелее.

Забинтованными руками В. уже способен одеться сам и выкурить сигарету, но более сложные действия требуют моей помощи.

– Осторожно, ты меня без волос оставишь! – капризно вскрикивает, когда я провожу утюжком по его черным кудрям. – Прилизывай лучше, крепче хвост затяни! Ничего ты нормально не можешь сделать!

Слыхала я такое от мамы. Обобщения «всё» или «ничего» словно забивают последний гвоздь в крышку гроба моего самоуважения. Печальная история: его похоронили без почестей, в безымянной могиле на кладбище утраченных смыслов.

Я валюсь с ног и засыпаю без сновидений. Посреди ночи очень хочется пить, я жмусь к В., но не могу согреться под двумя одеялами.

– Ты вся горишь, – трогает он мой лоб губами. – И дрожишь…

Я трясусь в лихорадке, уверяя его, что со мной всё в порядке, и вспоминаю, как в ту страшную ночь глотала на бегу ледяной воздух. Жар не отпускает ни днем, ни ночью. Я ничем не могу помогать В., не могу говорить, и он смотрит с тревогой на мою вымученную улыбку.

– Иди домой, – наконец он отпускает меня с виноватым видом. – Тебе нужно показаться врачу. Дома есть лекарства, а у меня ничего нет.

Снежинки вмиг тают на раскаленных щеках. Сквозь метель я добираюсь до дома, и мама вызывает мне скорую.

Апрель

1

Вот его окно без занавесок, с улицы виден потолок в его комнате. Иногда король смотрит, как я шагаю от остановки, но сегодня его взгляд не царапает кожу. Я оттягиваю момент встречи, репетируя извинения за неправильные сигареты. Может, сегодня он не так зол, и я буду как раньше слушать его рассказы, восхищаться и любить.

Мысль о прошлом, когда нам было так хорошо, и мечты о будущем, в котором у нас большая и дружная семья и есть всё, чего мы с В. хотели, поддерживают во мне жизнь. Настоящее же, несчастливое и жестокое, ускользает от моего внимания.

До его дома пять остановок и одна пересадка. Сказал купить еды по дороге и сигарет: синюю пачку, не красную – от красной у него болит горло. Разозлится, если купишь не ту. Но синей нет, только красная, в другом ларьке тоже. Красные самые дешёвые, на другие у меня не хватает денег. Беру красные и в придачу лишнюю пачку китайской лапши.

Поймала себя на мысли, что иду к нему с неохотой, но не могу не прийти – разозлится еще сильнее. Иногда я боюсь его, но уйти страшнее: он не оставит меня в покое и всюду найдет.

У меня нет крови уже два месяца, но я гоню от себя страшную мысль. В зеркале отражается тощая девушка. Её плоский живот, верю я, не способен дать жизнь. Если бы это произошло, я поглощала бы любую еду в огромных количествах. Но аппетита нет, меня мучает слабость, я почти падаю в обморок, когда стоя трясусь в трамваях. Организм словно отказывается принимать пищу.

В оттепель мы с королем шатаемся по улицам и сидим в детских беседках, безуспешно пытаясь вернуть счастье первой влюбленности. В. болтает и слушает только себя, я же молчалива и задумчива. Едва не завалив первую сессию, я решаю взяться за ум, теперь все мои мысли занимает учеба. И иногда Ромка: его черты стали мужественней, а взгляд – уверенней, как случается с юношами, познавшими женщину. Он-то легко, победителем прошел через экзамены, его ждет большое будущее, карьера судьи, красавица-жена, дети… А что ждет меня?

– Давай купим пива.

– Не хочу.

Но король настаивает и тянет меня в магазин. Покупает две стеклянных бутыли, отщелкивает ребристые крышки ключом от квартиры.

– Не хочу, – повторяю я. Меня мутит от алкоголя, кажется, если я выпью хоть глоток, меня вывернет наизнанку.

– Пей, я сказал, – от взгляда В. я вздрагиваю и прикладываю к губам прохладное горлышко, чувствуя себя крошечным пузырьком на дне бутылки.

– Не хочу выглядеть алкоголиком, который пьет в одиночку, – вдруг оправдывается король.

Я оглядываю заросший двор, но никого, кроме нас, не вижу. Разговора не получается: с каждой лекцией, с каждой прочитанной книгой, с каждым новым знакомством в моей жизни появляется всё больше вопросов, по которым ему сказать нечего.

Я выбрасываю полную бутылку так, чтобы В. не заметил обмана.

Живот часто ныл, и мама отправила меня к врачу. Промяв мое лоно, как тесто, гинеколог нахмурила брови.

– Давно задержка?

– Месяца два.

– Вот что, иди на срочно УЗИ, потом вернешься ко мне с результатами.

С негнущимися ногами я забралась в кресло. Врач – мужчина, но волнение не оставило места стыду. На экране напротив показалось маленькое существо, похожее больше на креветку, нежели на человека: у него бьется сердце, по сосудам пульсирует кровь и двигаются ручонки. У него уже есть всё, что требуется для жизни, и вмиг растаяла решимость моя повторить печальный опыт изгнания.

Мама примчалась на зов, и я готова была выслушивать ее упреки и обвинения, но она спросила только:

– Оставишь?

– Нет.

Она горько кивнула и проводила в больницу. На пороге курила медсестра в теле, не чувствуя голыми ногами весенней сырости. Опытным глазом окинула она нашу пару.

– На аборт что ль?

А потом проворчала:

– Из-за таких мы на себя грех берем. Зачем тебе аборт, девушка? – обратилась она ко мне. – Ты молодая, здоровая. Срок какой? Ого, дотерпела. Подумай сначала хорошенько, иначе потом всю жизнь жалеть будешь.

Я согласилась подумать. Женщина усмехнулась, у глаз ее собрались морщинки.

– Вот если бы даже думать не стала, тогда правильно, что пришла. А если засомневалась, значит уже не хочешь от него избавляться.

Я взглянула на маму беспомощным взглядом.

– Мы с Володей тебе поможем. Кстати, он очень рад внуку, – улыбнулась она.

Вы смотрите выжидающе, ждете решения, которое в семнадцать лет принять невозможно: в любом случае ошибешься. Вы же знаете, я не смогу отказать, когда вас так много. А я хорошая девочка, я хочу всем нравиться, и потому я говорю:

– Осталось только сообщить будущему отцу…

Родственники названивали весь вечер: кто поздравлял, кто языком цокал, а бабуля расплакалась в ухо:

– Это всё я виновата, ведьма! Накаркала твоей матери, что ты сделаешь ее бабкой в тридцать шесть лет.

– Да при чем тут ты?

– Ох, ладно, вырастим, воспитаем. Это у нас семейное, начиная с твоей прабабки. Что с учебой собираешься делать? Возьмешь академический отпуск?

– Нет, буду учиться. Как мама, – твердо сказала я, фантазируя, что малое дитя смогу оставлять спать, пока буду на лекциях, – я решительно ничего не знала о детях. И всё же зрела во мне уверенность, природная сила, говорившая словно: «У тебя всё получится».

– В., мне нужно тебе кое-что сказать, – от волнения я рву кожу вокруг ногтей. – И не кури, пожалуйста.

Мимо остановки проходят люди, сквозь прозрачный навес бьет весеннее солнце, каждая капля зимней дорожной грязи на стеклянных боках неистова и контрастна.

– Хватит, – В. останавливает мои руки, они уже все в крови. Его всегда злило, когда я причиняла себе боль нарочно.

– Я беременна и буду рожать.

Ну вот, сказала – будто повисла над пропастью на тонкой нитке. Я думаю, не в тот ли момент это случилось, когда В. впечатал меня лицом в синий вельвет.

В. помолчал, покачал головой, побледнел, хотя и без того был бел, как нетронутый снег.

– Это замечательно, – наконец улыбнулся и бережно взял меня за руку.

Целых два счастливых дня В. буквально носит меня на руках. Моет в ванной и гладит мокрые волосы, не разрешает поднимать тяжести и даже пытается готовить: жарит на сковороде мясо, приговаривая: «Мясо подчиняется только мужским рукам». На вкус оно как подошва, на вид – уголек, но я ем и нахваливаю.

В. в ужасе от грядущего, ведь ему придется кормить семью, пока я учусь и занимаюсь ребенком. Он находит новое место, где платят больше: в небольшом торговом центре на окраине города. Я приезжаю к нему после учебы, читаю конспекты в закутке сторожа, где нет окон и тускло светит единственная пыльная лампочка, пью чай из кружки с щербиной и совершенно счастлива.

У меня под сердцем большая тайна, воплощение нашей любви в материальном мире.

Мы расписываемся без торжеств, в сумрачный дождливый день. Тонкий золотой обруч на моем безымянном пальце. Шлепаю по лужам в новых серых ботинках до дешевого ресторанчика, где мама фотографирует нас с королем: на снимках у меня лицо бледное и безрадостное; огромные руки В. лежат на моем животе, мой муж скалится по-звериному без тени нежности, будто говорит всем: «Она моя». Фотографии врут, уверена я, и прячу их ото всех. Король о них даже не спрашивает.

Сентябрь

1

Всего несколько месяцев назад я была юной, счастливой и полной сил. Теперь каждый день я лежу под капельницей, горстями поглощаю таблетки и появляюсь в больнице чаще, чем на учебе. Спина болит, живот раздулся и покрылся лиловыми полосами растяжек. У ребенка острая гипоксия, у меня – угроза выкидыша. Недавно мы с В. узнали, что будет мальчик.

– Подвинься, корова! – летит мне вслед от студентов, когда мы, толкаясь, заходим в аудиторию.

– Всё в порядке? – Ромка за меня беспокоится. Он всегда сидит рядом, занимает мне места в коридоре, ходит за мной, как за бездомной кошкой. Его девушка улетела в Москву, а он отчего-то нет. – Ты какая-то грустная.

– Да нет, всё прекрасно.

Как же мне хочется сказать тебе правду, Ромка. Как же мне хочется отмотать время назад и отодвинуть с порога медсестру с сигаретой. Как же мне хочется, чтобы меня не называли коровой. Никогда мне не стать свободной. Я никому не нужна. Даже для короля я теперь не женщина, а ходячая бомба: в тишине между нами, если прислушаться, тонкое тиканье – обратный отсчет.

Я хожу к психологу, чтобы узнать о родах и первых днях материнства. В группе сплошь счастливые женщины со смешными страхами: они рисуют глупых монстров и тучи, закрывшие солнце, а потом добавляют глупым монстрам и тучам улыбки.

– Расскажи нам, какой страх ты нарисовала? – ласково спросила женщина, трижды мать, с огненно-рыжими волосами.

– Вот я, вот лопата. Чего я боюсь? Того, что своими поступками рою себе могилу.

Притихли счастливые женщины, психолог сглотнула. Беременные меня так раздражали своим жизнелюбием, что я испытала злорадство при виде их помрачневших лиц.

– Что можно исправить в рисунке, чтобы сделать его не таким… страшным?

Помедлив, я нарисовала на могиле цветы – получилась клумба. Землю можно копать, не только чтобы в нее ложиться.

– Чудесно, – заключила психолог, и пузатые облегченно выдохнули. – Приводи наконец своего мужа, мне о многом нужно с ним поговорить.

– Не нужен мне никакой психолог! – вопит король, поедая приготовленные мной макароны.

Что-то жрет его изнутри, он не говорит со мной нежно, вспыхивает по любому поводу. Я с горечью вспоминаю два счастливых дня, когда он носил меня на руках.

– Ты обещал прийти. Она каждый раз спрашивает о тебе, я устала придумывать отговорки.

– Разберись с этим сама, сколько можно!

Возле уха раздается удар, летят осколки и желтые макароны, падают у ног и руин детской кровати. Я оглядываю комнату, такую далекую от представления о жилище счастливой семьи: за время ничего тут не изменилось, кроме сломанной В. кровати и пробитой кулаком в порыве злости дыры в картонной двери. Собирая голыми руками осколки и макароны, слизывая кровь с пальцев, я понимаю, что не хочу здесь растить ребенка.

Почему же я не уйду? Всё просто: я беспомощная, никчемная и никому не нужна с ребенком. В этом мире я подержанный некрасивый товар, к которому никто не притронется. В. так часто говорит мне об этом, что я верю каждому его слову. Когда мы ссоримся, он грозится уйти, но остается из благородства, потому что это его ребенок, а я могу испортить сына бабским своим воспитанием. Впрочем, даже в том, что сын от него, король сомневается. Если ухожу я, прячась от его гнева в родительском доме, он звонит и долгие минуты жалит мой мозг, отравляет мой ум.

– Положи трубку, – говорит мама.

– Да положи ты уже трубку, – не выдерживает Володя и разжимает мои окоченевшие пальцы.

– Нет! Нет! Отстаньте! – вырываюсь я и продолжаю слушать голос моего короля. Если он покинет меня, в моей жизни не останется смысла. Я не могу уйти. Я умру без него. От этой мысли у меня каменеет живот.

– Он тебя обижает? – спрашивает мама и странно смотрит.

– Нет! – горячо отвечаю я, вспоминая, как В. в порыве ссоры толкнул меня на пол. И как удержал занесенную над головой руку.

Радуюсь наступающим холодам, ведь синяки можно прятать под длинными рукавами.

Слезящимися от недосыпа глазами я пробегаю по строчкам учебника. Тусклая лампочка в запертой комнате торгового центра отбрасывает на книгу тени. Внизу страницы замечаю карандашные цифры: Ромка когда-то написал здесь свой номер. Я шепчу, повторяя цифры снова и снова – без всякого смысла, смысл найду потом, знаю лишь, что мне нельзя забывать его и нельзя внести в телефон – мне влетит за это от мужа. Стираю номер резинкой: теперь он лишь в моей памяти. Успеваю до того, как хлопнет дверь и войдет король.

– Свобода, – устало выдыхает В., и я вспоминаю вкус забытого слова. Свобода.

Навстречу из подворотни выбегает черно-белый щенок. Мы гладим его и улыбаемся, словно дети, впервые за долгое время.

– Давай возьмем его, – прошу я, всю жизнь мечтавшая о собаке.

В. соглашается и берет замерзшего грязного щенка на руки, он доверчиво жмется к его теплой груди. Яга в ярости от нашего необдуманного решения, но мы стоим насмерть, и она наконец сдается.

– Только гулять с ним будешь сам! – кричит она в закрытую дверь.

– Да уж как-нибудь справлюсь.

Несчастное существо. Терпения короля хватило меньше, чем на день: непрерывный лай раздражал его, а ураганный ветер отбил всякое желание вывести щенка на прогулку. Малыш мочился прямо на пол, снова и снова.

– Давай я с ним погуляю, – предлагаю я.

– Сиди уж. Если он убежит, ты за ним со своим животом будешь скакать?

– Нужно приучить его к дисциплине, пока не поздно, – бормочет В., ожесточенно вытирая очередную лужу.

– Место, – приказывает он щенку и сажает его под стол. – Вот твое место. Сидеть!

Место. Место. Место. Место. МЕС-ТО.

Целый день, каждый час. Я сама готова скулить, как щенок, которого не выпускает из-под стола огромная нога моего мужа.

– Молчать! – он то и дело замахивается на зверя, который теперь раб его.

Мне представилось, что это я свернулась комком страха у В. под ногами, это я боюсь высунуть нос из укрытия, и страх мой неизбежно передастся нашему сыну, и будет расти он под этим самым столом, теряя человеческий облик, становясь побитым щенком. Наш муж и отец задавит нас, подчинит и уничтожит. Мне отчаянно захотелось уйти. Я на цыпочках выскальзываю из комнаты, бросаюсь к Яге: «Найдите щенку другой дом. Пожалуйста», – и уношу ноги.