Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Июль

1

– Тебя бы подстричь, концы секутся.

– Мам, отстань.

– К косметологу записалась? Я денег дам.

– Не пойду. Она вечно начинает разговор с того, какая у меня ужасная кожа. Это унизительно.

– Тебе всё кажется унизительным. Как с тобой разговаривать? Тебе вообще что-нибудь можно сказать, чтобы не начать ссору?

Я не ответила, нахмурила лоб и принялась глазеть на очередь из будущих юристов – неоформившихся понятий, неоперенных птенцов. С ними мне предстоит учиться пять лет. Я изучала их с любопытством и пыталась угадать, кто попадет со мной в одну группу.

Эти – явно любовники: высокий темноволосый парень с очень взрослым лицом и короткая белобрысая девчонка. Хотя смотрела она снизу вверх, по тому, с каким страхом парень вглядывался в ее лицо и как осторожно касался ее плеча, было видно, что мужик в этой паре не он.

Пузатый, как бочка, азербайджанский отец с гордостью провожал дочь в светлое будущее и с подозрением оглядывал мужской пол.

Группка хорошо одетых парней с манерными жестами – наверное, это их лексусы припаркованы у входа в университет. Золотые мажоры.

Красивая худощавая девушка в дорогом костюме, ее лицо с кошачьим разрезом глаз мне понравилось.

Какая-то деревенская девчонка ревет в трубку, что не хватило одного балла.

Пара одноклассников. Подруга Аленка. Надеюсь, мы снова будем сидеть за одной партой.

Мне тоже не хватило немного баллов, денег на взятку не было, потому мама нервничала и придиралась к моей внешности. Вдобавок у меня крутило живот, а очередь в двадцать человек даже не думала продвигаться.

– Что ты всё вертишься? Стой спокойно, не позорься.

– Живот болит.

– Ну и ладно, можно же потерпеть.

– Вот у тебя бы так же болел! – прошипела я сгоряча.

К вечеру у нее и правда разболелся живот, да так сильно, что мама назвала меня ведьмой.

Бабушка рассказывала, что и она носила такое прозвище за способность накликать беду на головы тех, кто ей не нравился. Замечательный дар.

Наконец скромно одетая женщина приняла у нас документы, я оставила подпись и поспешила сбежать от мамы к В., чтобы вечером, нагулявшись, вернуться. Я не могла не вернуться – пока не могла. Образ мамы преследовал, звал к себе, обитающий в телефоне дух; мне следовало всюду носить с собой этот трезвонящий поводок и отвечать, и оправдываться, и отпрашиваться. В последнее время мама совсем обезумела и следила за мной. Где же раньше было ее беспокойство?

В. всякий раз уговаривал меня остаться, но и насильно не пытался удерживать. Смеялся лишь над моей детскостью, беспомощностью моей перед родительской властью. Он знал только свою Ягу, но говорил, что моя мама мало чем от нее отличается: не ценит, а упрекает, не любит, а ждет не дождется, когда я покину родное гнездо, и лишь закон и порицание общества заставляет ее терпеть.

– Так все и живут. Не представляешь, по каким на самом деле причинам заводят детей.

– И матерям нельзя просто уйти, как отцам, потому что тогда их осудят намного строже. Мы их крест… – закончила я, раздавленная.

Обидно быть «ведьмой» в глазах матери, несправедливо ее обвинение. Воспоминания, дремлющие годами, нахлынули на меня все разом: память услужливо подсовывала сознанию сцены упреков и заброшенности. Моя картина мира формировалась могучей пропастью, и та росла по мере того, как я отдалялась от матери.

Поняла я: всё так. Множество слов уже сказано, что не появись я на свет, никогда бы она не стала матерью. Что живу я в ее доме и всё в нем – ее. Что Володя может уйти, а я с ней навсегда – это Володю нужно удерживать заботой и добротой, а от меня всё равно не деться.

Ничем не заполнить пустоту покинутого ребенка. Дурман на время гасит ее болезненный зов, влюбленность дает иллюзию полноты, но всегда будет в душе уголок, куда не достанет свет.

– Но почему тогда она сейчас обо мне печется?

В. скривил губы в горькой усмешке, от которой мне всегда становилось больно.

– Подумай: ты всю жизнь подчинялась ей, а теперь она теряет контроль над своей семьей и инстинктивно хочет его вернуть.

В тот вечер я впервые не взяла трубку, когда мама звонила. После звонка двадцатого пришло сообщение: «Скажи хоть, жива?» Я, быстро смахнув набежавшие слезы, пока король не увидел, ответила: «Да».

2

Бывало, В. пел мне «Рожденный жить вечно» и «Принцы Вселенной». В высоком, слегка надтреснутом голосе я слышала великого Фредди Меркьюри, хотя король безбожно путал слова и не всегда попадал в ноты.

– Мы уедем когда-нибудь – туда, где горы и океан.

– В Шотландию?

– Да. Мы станем основателями великого клана. Выбирай любой из брошенных замков. Мы будем жить там вдали от всех, не станем ни с кем встречаться…

Гулял ветер среди холмов, звали волынки в бой пронзительным тоскливым плачем, и стелился туман над прибрежными скалами, стекая молоком в океан.

Король распускал идеально гладкие жесткие волосы, рассыпались они потоками по плечам, обрамляли красивое бледное лицо. Черный силуэт танцевал с мечом на фоне окна, и всё складывалось в моей голове: все его странности, знания и полутона. Его дурной сон и ночные кошмары. Взгляд, направленный в вечность.

– Вот я, – показывал В. рукой на макушку, – а вот остальные.

Остальные, как видно, обитали далеко внизу, у подножья вершины, где стоял королевский замок. Возможно, он имеет право так говорить: мир изменчив, люди гибнут, и лишь он нерушимым столпом мироздания возвышается над толпой.

Клепа намекала на то, что король особенный. Отчего-то она знала о нем больше меня. Почему он скрывает от меня правду?

Бывало, он соскакивал среди ночи, выглядывал из окна, и пока комнату врывались потоки прохладной влаги, искал кого-то на темных улицах. Мне становилось тревожно, будто в любой момент в окно влетит нечто ужасное. Король срывался и бежал в темноту, прихватив с собой меч или один из своих ножей, и тогда наставала моя очередь дрожа от страха следить за его белым спортивным костюмом, словно за белым кроликом.

Потом приходил, и, не говоря ни слова, ложился спать. На все расспросы был постоянный ответ: «Когда-нибудь ты узнаешь».

Я бы не удивилась, вернись он домой в крови с чужой отрубленной головой.

 
Мы рождены, чтобы быть королями,
Мы принцы Вселенной…
 

У нас не было Интернета, и с волнением король проглядывал программу передач на пестрых страницах газеты, чтобы не упустить любимый фильм «Горец» и одноименный сериал с Эдрианом Полом. Зная большую его любовь, я купила с карманных денег, что изредка у меня водились, диск с четырьмя полнометражными «Горцами». Король был без ума от радости.

В тот вечер разделив со мной ванну, он разглядывал меня дольше обычного. Мы сидели валетом, над поверхностью воды виднелись только наши головы, плечи, переплетенные ноги и моя обнаженная грудь.

– Ты особенная, – сказал он, и счастье растеклось внутри, как мороженое. – Я еще не встречал таких бескорыстных людей. Признаться, мне вообще мало кто делал подарки…

Мне привиделась его мама Яга, его босоногое детство, в котором не было сюрпризов под елкой, шоколадных яиц без повода и спонтанных эскимо в летний день. У меня всё это было, а он лишен. Мне вдруг стало его очень жаль.

– Только проигрывателя у меня нет, диск смотреть не на чем.

– У меня есть.

Зайдя в мою квартиру, В. прежде всего сообщил, что голоден. Я отвела его к холодильнику и заметила, как заискрились его глаза при виде заполненных яствами полок. Он схватил и вытащил на дневной свет кастрюлю борща и сосиски с лапшой, добрым шматом масла намазал четыре куска белого хлеба, накинул сверху сыра и колбасы, налил приторно сладкого чаю и только тогда успокоился, когда насытил желудок.

Мы осилили разом две части «Горца». В. из кресла щурился на экран и с чувством комментировал каждую сцену, ставил на паузу и перематывал бои на мечах, а я впитывала и радовалась, что он делится со мной счастьем. И хотя фильм был мне давно знаком, никогда я не замечала стольких деталей, никогда не думала, что кино коснется меня напрямую…

История, дарующая надежду и в то же время отчаяние. Бессмертие стоило дорого: чтобы жить вечно, нужно сперва погибнуть и воскреснуть, как Иисус наш спаситель. Но, в отличие от Иисуса, каждый день оглядываться, бороться и убивать.

Потому что король может быть только один. Как в шахматах.

И не было выхода из той ужасной игры, кроме как принять ее правила. Так же и жизнь принимаем мы со всеми ее испытаниями, только борьба наша скрыта и не так яростна.

Но не это самое страшное, самое страшное – видеть, как медленно угасают близкие; как сквозь вечность проносятся быстрыми вспышками их короткие жизни. На моменте, где Коннор Маклауд оплакивал умершую жену, я залилась слезами. А когда появился главный злодей, похожий на короля, как близнец, меня затрясло.

– Ты?..

В. лишь улыбнулся в ответ.

Чем дальше шло время, тем меньше походил на него двойник, и всё же я не могла отделаться от первого впечатления: вот он, мой король в металле и шкурах, могучий и страшный – герой своего времени. А вот он у меня дома, слегка растерявший былую мощь, сидит в кресле и ест бутерброд с сыром.

Нежданно вернулась мама.

Сердце мое сделало кувырок, но я постаралась не выдать волнения. Обычно после работы она пропадала на кухне, готовила и тащила еду в гостиную, чтобы расслабить голову у телевизора, а вечером после прихода Володи мы все вместе пили чай и смотрели кино. Сейчас же, презрев традиции, мама устроилась на диване с вязанием, то и дело бросая хмурые взгляды на короля. С отчаянием я заметила, что она недовольна: В. занял ее любимое кресло.

– Ты учишься где-нибудь, В.? – сходу на перешла на «ты», когда фильм окончился. Вязание было тут же забыто.

– Нет, работаю экспедитором в… – он назвал известную в городе сеть косметических магазинов и улыбнулся самой обаятельной из своих улыбок.

– Давно вы встречаетесь?

– Да вот уже два месяца.

– Хм… Я думала, дольше. Хорошо платят?

– Мам, ну что за допрос?

– Всё в порядке. Хотелось бы больше, но на хлеб хватает.

Ничего не значащий пустой диалог. Не о том нужно спрашивать человека, который мог расхаживать в доспехах, когда никто из ныне живущих еще не родился! Ну а мама, мама стала в моих глазах юной девочкой, совершенно не понимающей, как на самом деле устроен мир.

Она предложила нам чай. В. заказал как обычно, с пятью ложками сахара. Она секунду помедлила и переспросила:

– Сколько ложек ты сказал, пять?

Когда я проводила В. за порог и постояла немного, слушая лязг цепей и далекий звук открываемых дверей лифта, мама отметила, что мой король сильно щурится на экран из-за плохого зрения, а еще…

– Он наркоман?

– Что? Конечно, нет!

– Только наркоманы пьют такой сладкий чай. Пять ложек сахара, нет, ты глянь! Такой худой… Ты видела его руки? Есть следы от уколов?

– Нормальные у него руки, – прошипела я, хотя это было не так.

Руки В., длинные, белые, с черными змеями вен, с огромными кистями, искусанными ногтями и шрамами, конечно, не подходили под понятие «нормальность», под тот смысл, что вкладывала в него мама. Нормальный – как все. Приличный – как все. Ты психически здоров, когда ограничен. Ты болен, когда свободен.

Мои друзья носили черное, подводили глаза, желая бросить обществу вызов, но бросая вызов, теряли себя, ведь бунт одного ничем не отличался от бунта другого. Определить себя через отрицание понятия – значит стать зеркалом чужих смыслов.

Но король не как все. Он не бунтовал, не казался, а действительно был.

Король часто появлялся у меня дома и первым делом наедался до отвала. Он очень худой для своего могучего роста. Яга не даёт ему есть и не оставляет денег, потому что он совершеннолетний и должен сам зарабатывать. Мне было радостно кормить его, хотя мама вечерами устраивала скандалы по телефону.

– Опять твой задохлик всё съел! Володя пришел с работы, а холодильник пустой!

Я пока не понимала, откуда берутся деньги, не ясна мне была ее злость. В. стал для меня членом семьи, и мне казалось нормальным питаться за общим столом. Впрочем, Володю мне было нисколько не жалко.

Мы с королем посмотрели и третьего «Горца», и четвертого. После очередного просмотра В. решил, что ему нужна катана, как у Маклауда. Достать ее не так просто в маленьком городке начала двухтысячных. В оружейном «музее» выставлялся единственный самурайский меч в деревянных ножнах, с изящным, смещенным к центру изгибом клинка, кожаным шнуром и резной касирой, и стоил он как крыло самолета.

Оставался лишь магазин сувениров «Красный дракон» в центральном торговом центре.

Стены и витрина там действительно были красные, и повсюду стояли статуэтки драконов: усатых таких, с бешеными глазами. Там нашлось целых три меча разных размеров: самый короткий был вакидзаси с клинком чуть длиннее кинжала. На всех гардах красовались змеиные головы, рукояти зловеще черные, но клинки совершенно тупые.

В. сказал, что заточит их сам, переделает рукояти, но сначала необходимо улучшить сталь и прокалить клинки. Король купил все три, короткий вручил мне и приказал хранить под кроватью, а на остальных собрался учить меня биться.

Дома он разобрал мечи на запчасти и о каждой подробно рассказывал: какие бывают гарды, как распределяется вес, как проверять заточку. При этом он ударил тупым клинком по левой руке, и загадка, откуда у него шрамы, была разгадана.

Конечно, он не так глуп, чтобы кончать с собой, это выбор слабых. И всё же…

– Ты когда-нибудь хотел умереть? – набравшись смелости, спросила я.

В. оторвал взгляд от клинка и тяжело взглянул на меня.

– Да.

– Тяжело это, жить вечно?

– Вечно никто не живет. Просто некоторым дано чуть больше времени.

Как обычно, он увиливал от прямого ответа.

– Сколько тебе лет на самом деле?

Король усмехнулся, глаза его весело заблестели.

– Не помню уже. Больше тысячи. Ничего от тебя не скроешь…

Щеки мои вспыхнули, я сочла его слова за комплимент.

– Но я не совсем понимаю, как это происходит. Неужели никто не замечает, что ты не меняешься, не стареешь? А как же документы? Хотя их можно подделать, но фотографии? Я видела твои детские фото, мальчик похож на тебя, и Яга рядом… Как же ее воспоминания?

– Тихо-тихо, слишком много вопросов сразу. Не боишься, что голова лопнет?

Опять увильнул.

– Ты можешь с уверенностью сказать, что на фото именно я?

Я покачала головой. Видя мое разочарование, он добавил:

– Я и сам не до конца это понимаю. Знаю только, что всё можно подделать, даже воспоминания. А еще нужно держаться подальше от сильных привязанностей, пусть даже это выглядит грубостью. Такой у нас путь: одиночество…

– У нас?

– Ну, нам следует держаться вместе. Тебе уж точно не помешает многому у меня поучиться. Пока что ты совершенно не приспособлена к жизни.

Он часто так говорил после случая с «Тараканами». Клепа позвала меня на их концерт и манила бесплатным билетом и проходом за кулисы к панк-рокерам. Я обмолвилась об этом В., и он тут же взорвался. Мерил кругами комнату, опереточно вскидывал руки и повторял, чтобы я никуда не ходила с этой «подстилкой», потому что бесплатный сыр, ну вы знаете. Сложив два и два, Клепу и бесплатный билет, я поняла, что он прав.

В. не называл меня глупой прямо, но однажды сказал то, что нельзя было толковать многозначно.

Когда мы были далеко друг от друга, он звонил каждый вечер, и я привыкла уже лежать на спине в прихожей с телефонной трубкой в руке и слушать его бархатный голос.

– Я боюсь умных женщин, – вдруг сказал он.

На мгновение дар речи покинул меня, я прокручивала в голове ответы. Обидеться и бросить трубку? Что-то доказывать? Но, возможно, он прав и мне стоит принять его правоту. Спорить, что я не так глупа, как он думает, означало потерять короля. Признать, что глупа, значит поставить себя на ступень ниже, хотя и без того он взирал с сооруженного мною же высокого пьедестала.

Я избрала второе, оставив невыраженную обиду повисшей в воздухе.

Но больше того меня тяготила его холодность. В. так и не признался, что любит меня. Я тоже молчала, боясь выглядеть глупо, сказав «люблю» и в ответ получив тишину.

Ужас одиночества всё глубже прорастал во мне, и даже король не мог мне помочь. У него уже была великая власть надо мной, свобода моя, добровольно отданная. Я молчала лишь из страхов своих, но дай он знак, дай отмашку, вырвался бы наружу тот свет, что скрывало глупое тело из скелета и мышц.

Бедные люди, вам не дано любить так, чтобы забыть самость свою и всё прощать. Вам кажется, вас унижает чужая воля, вы пытаетесь защитить иллюзорное. Но стоит отдаться другому существу без остатка, и самое древнее и могучее овладеет вами и откроются забытые истины, и разверзнется пропасть во всю ширь и мощь свою, и двое станут одним, и всё станет единым. Душа прольется дождем и соберется в моря. Всё потеряет значение на дне пропасти, и дно это окажется небесным сводом.

На планете жизнь расцветает, только когда она вращается вокруг солнца.

Я всю жизнь бы подстроила под его. Ходила бы за ним как привязанная, лохматым хвостом, не мыслящим без тела себя.

Дай только знак, что тебе это нужно. Не заставляй снова искать применения пожару, съедающему меня изнутри.

У короля моего внутри Марианская впадина: сколько ни бросишь туда любви, всё мало – словно монетку кидать в океан. Прижимая свое тело к его, я с горечью понимала, что В. нужна не маленькая жизнь какой-то девчонки, а стадион ревущих от восторга фанатов. Я никогда не буду его главной ценностью, никогда не услышу в ответ «люблю». И тогда слезы катились из глаз, неудержимые, и впитывались в подушку, хоть выжимай.

Король спрашивал, что случилось, но как рассказать ему, что его океан ледяной и теплом не делится. Я молчала и плакала, а он хмурился и не пытался дальше расспрашивать.

Но я стану для тебя стадионом, заполню твою пустоту.

3

Душным июльским вечером мы оказались в машине с Ягой и Димкой, за рулем сидел дальний родственник Коля с сигаретой в зубах. Король без предупреждения впихнул меня на заднее сидение к брату и сказал, что сегодня меня познакомят с семьей. Яга не возражала. Странно, но она испытывала ко мне почти дружескую симпатию, передав заботу о сыне в мои слабые руки.

В. прижал меня к Димке справа, заняв почти полсиденья и обняв завернутый в тряпку меч. Автомобильчик был такой крохотный, что сидеть королю приходилось согнувшись. У В. был план: развести в деревне большой костер и как следует прокалить сталь клинка.

Мне было радостно и волнительно, словно впереди ждало приключение. Но людей я боялась – тем более тех, кто был близок к моему королю.

Однажды к Яге пришли гости, кто-то из седьмой воды на киселе. Видно, они не часто появлялись в том доме, потому что встали на пороге детской как вкопанные; глядели с ужасом на разруху, на шрамы маленькой комнаты, еще помнившей молочный запах младенца Димки и дешевые китайские грузовики. Но о В. память дома молчала, и лишь стены, обнажаясь, нашептывали о секретах, а порезы линолеума твердили о боли.

Посреди комнаты я, в дурацком платье в горох и с двумя косичками на плечах: в тот день я играла для короля Лолиту. Тяжелые взгляды уперлись в мое платье и глупые косы, и я даже слова не смогла вымолвить от стыда.

– Что, насмотрелись? – раздраженно буркнул В. и захлопнул дверь перед изумленными родственниками.

Мне было стыдно и горестно за огромные раны, нанесенные годами обид и невнимания; за то, что вообще существуют семьи хуже вражьего племени. У нас с В. всё по-другому – у нас-то семья настоящая.

И вот я еду к тем людям и не знаю, как меня встретят. Говорят, в их жилах цыганская кровь. Кочевники без корней, легко готовые променять привязанность на свободу. За окном море из трав, картофельные поля и узкие реки со смешными названиями: «Каменушка», «Заячий пузырь», «Большая Ляпка». Речушки, которых не заметишь в густой траве, только табличку над невысоким мостом: выныривает вода, проскакивает под дорогой, и бежит к своей безымянной цели.

Встречают нас поцелуями, объятиями и похлопываниями по плечу – большая шумная ватага всех возрастов, и голова кружится от многообразия: бабушка Галя, тетя Надя, чей-то прыткий пацан Ванька и ветеран войны Михаил: огромный и медлительный, как медведь, похожий на короля мощью и чертами лица. Даже бледный брат Димка в кругу родных вдруг оживает и наливается силой, гоняет мяч и ест с аппетитом. Ломится стол от вареной картошки, шашлыков, маринованных огурцов. Предлагают водки, я отказываюсь: и водку не люблю, и неловко. Плечами жмут и курить разрешают, только подальше от обеденного стола на веранде.

Мы с королем сошли по ступеням на перекур.

– Ну как? – спросил.

– Нормально. Хорошие люди и мне радуются почему-то. Может, потому что твоя мама меня нахваливает.

– Я своих девушек им еще не показывал, вот и радуются. Ты для них – гвоздь программы. Вдобавок скромно себя ведешь, им такие нравятся.

Кто-то вопил вдали, словно банши. Не сразу я поняла, что это коты дерутся.

– Много у тебя их было, девушек?

В. затянулся так сильно, что щеки ввалились и вспыхнул огонек сигареты.

– В этой жизни была одна, Сашка.

– А почему расстались?

– Дошел слушок, что мне изменяет. Решил зайти к ней без приглашения, а она в постели с другим. И ты тоже, – он бросил окурок в траву и прыгнул на него со ступени, – водилась с кем-то. Не девственницей мне досталась.

Я вспыхнула.

– Ну был один. Только один, правда. Мне было любопытно…

– Лишиться невинности?

– Можно сказать и так. Мы как-то говорили об этом по телефону…

– О времена, о нравы, – скривил губы В., глядя за горизонт.

– Ну что вы тут как неродные? – подскочила тетя Надя и потащила В. за руку. – Давайте уже водочки, водочки за знакомство!

Возражений не принималось. Я опрокинула в себя стопку, поморщилась и заела ароматным куском бородинского.

Потемнел горизонт. Звенел над ухом комар, ритмичный стук сельской дискотеки навевал сонливость. Разбредались гости по комнатам. Нам постелили на кухне: между столом и стеной прямо на деревянный пол навалили шкур и дубленок. Но В. спать не желал.

Собрали мы дров и палок, соорудили пирамиду, напихали газет и подожгли: вспыхнул огонь до самых звезд, добрался до смолянистой плоти; защелкали сосновые ветки. В. сунул клинок в самое пламя и протолкнул палкой в ядро пирамиды. Но так ему не понравилось: достал из сарая ржавый мангал и поставил поверх, а клинок бросил в прямоугольную чашу. Желтые языки лизали бока мангала, и клинок тускло краснел.

Пока нагонялся жар, мы плясали вокруг и призывали кельтского бога Белена, на шее моей болтался на кожаном шнурке кельтский крест. В руке короля очутилась бутылка, на дне плескалась огненная вода, мы пили прямо из горла, передавая друг другу, и огонь полыхал в наших желудках.

Спустя восемь танцев король взял клинок щипцами для гриля и опустил в бочку с водой. Зашипел меч, сорвался в небо столб пара.

Когда омовенный клинок вынырнул из воды, то оказался черным.

– Мало, надо будет еще пару раз прокалить, – деловито сказал В. – А пока что спать.

Мы разлеглись на полу на шкурах и, вдыхая запах овчины, под пение сверчков и скрип половиц заснули.

Кричал петух. В кухню кто-то вошел, тяжелыми шагами ступая – старик Михаил. Он был без одежды, в одном нижнем белье, предъявляя свету опутавшие его трубки, торчащие из красных стом, и мешки-пузыри, привязанные к ногам. Весь он был словно могучий биоробот, кое-как залатанный после поломок.

Я пропиталась к нему уважением: воин. В прихожей висел его выходной пиджак; надень я его, то согнулась бы под тяжестью орденов.

Дед заметил мой взгляд и усмехнулся.

– Что, напугало тебя чудовище?

– Вы не… чудовище, – прошептала я.

– А, проснулся, малой. Ну ты молодец: видел, как вы в баню бегали.

Я покраснела, тело вспомнило жесткие деревянные полки; да и В., казалось, смутился, что водилось за ним крайне редко.

– Рад, что ты появилась, – обратился дед Михаил ко мне. – В.-то наш совсем дикий был. Нормальной девушки ему не хватало, вот и бегал козликом, всех бодал. Береги ее, понял? Узнаю, что обижаешь… – погрозил он толстым пальцем, но угрозы своей так и не завершил.