Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

2

День победы выдался на редкость теплым. Полыхали тюльпаны, но деревья стояли нагие, а трава только начинала тянуться к солнцу. Я тоже тянулась к солнцу, потому что без солнца голове совсем тяжко, тоска одна да безразличие.

Мы с одноклассниками, Лисом и Зайцем, распивали яд в городском парке. На мне коротенькая юбочка-хаки, спортивная кофта с вырезом до самого сердца и вызывающие колготки. Я паясничаю и говорю громко: я для моих друзей шут в колпаке, они надо мной хихикают и рассказывают потом другим – но незлобно так, с восхищением. Один из них, Заяц, в меня влюблен.

Шли на остановку, чтобы встретить подругу Аленку. Зной стоял невыносимый, хотелось стянуть колготки и подставить под жар бледные ноги.

Долгожданный автобус распахнул двери, и вышла подруга, но я не видела ее больше. Никого не видела, кроме него: худого и жилистого, в безрукавке, его тонкий и гордый лик. В. выше всех на этом пятачке суши, мы все для него полурослики.

Не узнал меня, прошел мимо. Такой бледный, будто солнце его избегает.

Аленка, приветствуя, обхватила меня руками. Из-за ее плеча я разглядывала широкую спину моего короля. Думала, не шевельнется душа, ведь прошла целая вечность с нашей последней встречи, вечность мрака и нелюбви, но при виде короля всё во мне потянулось к нему, как сорняк к свету.

Клепа выскочила из ниоткуда и запутала-закружила.

– Какая встреча, – говорит, – а я вот с В. гуляю. Это мой парень Макс.

Свежее мясо. Очень приятно. Расшаркались.

Король заметил, что спутники отстали и обернулся. Наконец заметил меня, блошку. Не улыбнулся, но глаза потеплели.

– А, вожак рыжих псов.

– Вроде того, – смутилась я.

В. оглядел нас и пригласил следовать за собой, но мои спутники отказались. Как мелки были они рядом с ним! Он пугал их, заставлял нервничать: еще бы, такой гигант, сметет их в пыль одним взглядом колючих глаз.

Я разделилась на части, и каждая тянулась к своей радости: Клепа выставляла вперед кудрявого весельчака Макса – надо же, как он от нее без ума. Друзья мои направлялись обратно в парк: мирно посиживать на скамейке с пивом, трепаться о школе и разойтись по домам к ночи. И был В. с могучим размахом плеч, и волнующая неизвестность финала дня.

Обернулся он, мелькнул насмешливый взгляд из-под черного козырька.

– Ты идешь или как?

Говорят, жизнь готовит нас к великому выбору: за ним всё разделится на после и до. Только в момент решающий не дано узнать, что этот выбор тот самый и роковой.

Я взяла Клепу за руку и ступила в неизвестность финала дня.

Я ходила за королем хвостом, больше слушала, чем говорила, и, похоже ему молчаливые по душе. Долгий трип по известным улицам и неизведанным тропам, осязание дороги стопами, засиженные скамьи цвета спекшейся крови. Наша молодость и беспечность, умноженные на четыре, притягивали и отталкивали. Зависть пылала в глазах смотрящих: маленьких усталых старушек и ворчливых мужиков с пивными беременными животами.

Свободные звери в прериях. Бьют копытом и ржут.

Покопавшись в карманах, наскребли на пряные сухари и соленую хворостину кальмаров. В. не играл в складчину, но ел с нами, немного пристыженный своей бедностью. Хрум-хрум. Голод затих, в желудке огонь. Я оставляла В. лучшие куски; мне кажется, любовь – это разделять пищу с тем, кого любишь, жертвовать самым вкусным, красивым, свежим ради улыбки его. И мне захотелось купить ему все сухари, всех кальмаров и всё пиво в этом паршивом минимаркете у дороги.

Хрум-хрум. А вы знаете, как мы познакомились с Максом? Хрум-хрум. Максов папаша – друг здешних сцен, повелитель музыкальных колонок и усилителей. Значит, и наш друг. Завтра нужно грузить аппаратуру в Зеленый театр, поможешь, В.? Отец заплатит. Конечно, без проблем.

Мы запрыгнули в уходящий автобус. Опьяневшая от спиртного и влюбленности, я не спрашивала, куда едем и для чего. Но внезапно Клепа исчезла: предала меня, выпорхнув на какой-то станции навстречу знакомой девице, оборвала последнюю ниточку, связавшую меня с ее спутниками. В этом вся она, зверушка по имени Клепа: увидит букашку и бежит за ней, выпрыгивая из травы и выпуская острые когти, забывая о верности и любви.

Я украдкой посмотрела на В. Мы сидели в хвосте автобуса, на возвышении в две ступени: он на троне и я рядышком. Отчего-то таких, как мы, всегда тянет устроиться в самом темном и безлюдном углу.

Такой красивый. Мысленно я водила карандашом по листу бумаги, прорисовывала строгие, прямые его черты. Но когда ушла Клепа, мной овладел ужас.

В. ответил мне взглядом, а я, глупая, отвернулась.

– Ты чего, испугалась? – рассмеялся вдруг. – Вся бледная и дрожишь.

Я не ответила. Думала, выйду на ближайшей станции и до дома как-нибудь доберусь. Глубоко жил страх, никуда не делся: не садись в чужие машины, не ходи к незнакомцам. В. вдруг взял меня за руку, и я поняла, что ни на какой станции выходить не буду – только за ним. Страх мгновенно ушел, словно я испила из котла смелости. Жила в короле сила, такая великая, что он мог делиться ею с другими, мог зачерпывать силу горстями и бросать вниз, на наши бренные головы.

Ладонь у В. большая, медвежья лапа, а рука тонкая, будто взята от чужого тела. На пальцах мелкие шрамы. На левом запястье шрамы побольше, не свежие, но отчетливо ясные на бледной коже. Шрамы на всем предплечье, до самого сгиба локтя. Лестница шрамов, словно зарубки на стене узника. Шрамы внахлест, шрамы на шрамах. Изувеченная рука.

Что отмечал он: дни, когда был счастлив, или моменты тоски, когда пропасть брала над ним верх?

– Разглядываешь?

Я вздрогнула.

– Нет, в окно смотрю…

– Скоро приедем.

Вышли на пустыре, заросшем сухой прошлогодней травой, она прела на солнце и пахла сеном. В лабиринте гаражей за высоким забором В. с Максом резвились: прыгали на бетонную стену, кто выше, а я смеялась. Макс был невысокий, но жилистый – забрался-таки наверх, и ветер снес с его головы кепку: красным вихрем пронеслась она над землей и утонула в колючих зарослях. Он вылез оттуда, матерясь, весь в репьях, но довольный, и всем было весело под жарким солнцем майского дня.

В. повел нас к одинокой многоэтажке, к своему другу Лексу, показавшемуся мне удивительно пустотелым. Работал он сторожем на какой-то стройке, нигде не учился, но квартира у него ухоженная и чистая – видно, родители содержали ее в порядке, несмотря на набеги металлистов и дешевых проституток, о которых Лекс не стесняясь рассказывал. Иной мог счесть его просто улыбчивым человеком и добродушным хозяином, но я чувствовала в нем изъян и беспросветную глупость. Его использовали из-за квартиры и родительских денег, а он всех считал друзьями. Впрочем, это не самый порочный вид глупости.

Златокудрый и тощий Астарот даже не взглянул на меня, продолжая делиться с Лексом своим опытом курения анаши.

Хотя я была в меньшинстве, беды ничего не предвещало. Сказать по правде, обо мне вообще надолго забыли, предоставив в одиночестве разглядывать уютную обстановку квартиры. Мир принадлежал носителям членов – многого от нас, девчонок, не ждали.

В холодильнике Лекса нашлось десять литров самой дешевой «Балтики», две здоровенных бутыли. Во времена темных земель алкоголь был доступен любому школьнику: стоила пятилитровка как проездной на месяц, не так уж много.

Затем явилась и Клепа со светловолосой подругой, неразумностью своей только убеждая мужской пол в своем превосходстве. Девочки налево – мальчики, хозяева жизни, направо. Я любила Клепу, но, как ни прискорбно это признать, она была неисправимо глупа.

Я наблюдала за вялотекущей беседой, потягивая из стакана дрянное пиво. Иногда казалось, что суть моего существования заключалась в неучастии во всеобщем празднике жизни: пока другие активно тратили энергию на разговоры, встречи и мелкие страсти, я служила их молчаливым свидетелем, летописцем без пера и бумаги. Собирала крупицы судеб в коллекции: выражения лиц, фразы, поступки. Позже я стану записывать увиденное в блокнот. В наблюдениях этих я искала себя: мне не хватало чего-то важного, чтобы стать собой – настоящей собой, что бы это ни значило. Сказать гордое «я» и знать, что за «я» скрывается. Но пока этого не случилось, оставалось лишь слагать себя из деталей, впитывать, повторять и подстраиваться под цельных людей, реальных и вымышленных.

Речь в комнате вдруг зашла о смысле жизни.

Известные мне собственные стадии опьянения сводились к таким четырем: спокойствие, легкомыслие, рефлексия и экзистенциальный провал. В тот момент я как раз достигала третьей и навострила уши.

Астарот считал, что смысл жизни заключается в удовольствиях, ведь она, жизнь, столь коротка, что глупо разменивать ее на страдания и моральные идеалы. Лекс кивал, соглашаясь. Согласилась и Тарья, подруга Клепы.

В. махнул могучей рукой и сказал, что не следует усложнять: смысл в том, чтобы просто жить и искать ответы.

Макс, романтик, признался, что без любви для него нет смысла.

А Клепа с лукавой улыбкой пропела:

 
«Куда идем мы с Пятачком?
Большой-большой секрет.
А смысл нашей жизни в чем?
А смысла в жизни нет».
 

Макс потупился. Жаль его, влюбленного в каменную принцессу.

Рассмеявшись незамысловатому стишку, мой пьяный рот заговорил.

– Обладать смыслом может лишь тот, кто понял неизбежность смерти, согласно философии Мартина Хайдеггера. Мы не должны замыкаться на сиюминутных удовольствиях и на себе, ведь только открытость миру и понимание своего места в нем, нашей временности делает нас людьми. Без смерти нет завершенности, смерть – единственное, что достойно осмысления.

Наступило неловкое молчание, и мне захотелось сбежать в окно.

Кривая усмешка расколола лицо Астарота.

– Где ты откопал это чудовище? – обратился он к королю, будто я была его собственность. – От слова «чудо», конечно же, – он прижал руку к груди и шутовски поклонился мне.

Щеки вспыхнули от того, что В. не стал отрицать, что имеет ко мне отношение. В тот момент я принадлежала ему, и мне это нравилось.

Чуть позже, уж не знаю, как вышло, мы остались с В. наедине. Он, задумчивый, сидел на кровати Лекса, а я на подоконнике в страхе приблизиться.

– Знаешь, я всё думаю над твоими словами, – заговорил он. – Если нет неизбежности смерти, то нет и смысла в таком существовании?

– Не знаю, – призналась я. – Пока не встречала ни одного бессмертного. Если увижу, спрошу обязательно.

– Иди сюда.

Я подошла послушная и села к королю на колени.

Кровь отхлынула вниз, когда он одарил поцелуем; в голове стало пусто и радостно, и я вновь вышла из тела и будто смотрела на нас, счастливых, со стороны. Изредка он прерывался и, оторвав от меня губы, дарил миру улыбку. Я впервые видела, как он улыбается, и была причиной тому. Гордость, восторг родились внутри, а моя жалкая, никому не нужная любовь раскрылась и потянулась к новому солнцу. Король, огромное светило небесное, гравитацией своей неотвратимо притягивал крохотную потухшую звездочку, и та готова была летать по его орбите, стать его вечным спутником.

Мягкие губы в последний раз замерли. Он повалил меня на подушку, полез под юбку, с треском стянул колготки.

– Язычком? – спросил король и, не дожидаясь ответа, скрылся у меня между ног. Когда говорил он, лицо у него стало волчье, и блеснули слюной клыки.

Из другой комнаты послышался голос Лекса. На этой самой кровати он брал своих шлюх.

Я совершила ужасную вещь: оттолкнула самого короля. Но он не настаивал, позволил одеться. Колготки пришлось выбрасывать: порвались по шву и пустили стрелки. Я спрятала их в рюкзаке, и вышли мы с В. к людям немного потрепанные.

Потом взрывал небо салют. Стемнело, мы высыпали на улицу, в теплую, нагретую солнцем ночь и, как дети, радовались цветному огню.

В. приподнял меня и закружил под небесным куполом, под рукотворными звездами, поющими о победе над смертью. И пусть умирать люди не перестали, в каждой смерти, как и в каждой жизни заключался теперь такой глубочайший смысл, какой и не снился ни одному немецкому умнику.

3

Король открыл передо мной стальную дверь своего жилища. Мне запомнились тяжелый позолоченный ключ, жалобный скрип петель, усилие мышц, когда тянешь стального Гаргантюа на себя. Деревянная скамейка в квадратном «предбаннике». Обувь, тоскливо грезившая о долгой дороге.

Со дня победы мы с В. виделись редко, гуляли и беседовали обо всем на свете. Была у него причуда требовать, чтобы девушка непременно шагала справа и держала его за локоть – по этикету положено, будто кому-то до этикета есть дело. Мне-то что, мне не жалко и даже трепетно трогать его каменное плечо. Короля не назвать мускулистым, на ощупь он тонок и крепок, как молодой дуб. Мне лестно вышагивать рядом с ним: так, взявшись за локоток кавалера, мерили королевы тронные залы ножками в мягких туфельках.

На драме считалось, что секс – главное, что люди могут дарить друг другу, но так как я ещё не успела прочувствовать его прелесть, для меня он был неприятной повинностью. Я знала, В. ждал, но ожидание не должно затянуться. Сотни красавиц в черных платьях, с длинными роскошными волосами глядели ему вослед, и В. примечал и растягивал губы в довольной улыбке. Внимание утоляло ему и жажду, и голод. Когда упоминал он какую-нибудь яркую диву, особенно ту альбиноску с розовыми глазами, меня мучила злая ревность: тут же хотелось обернуться той, что ему нравилась, заполучить ее белые волосы.

И вот я послушно иду к В. и предвкушаю – но не так предвкушаю, как сладкий торт, а как укол, спасающий жизнь.

Много раз представляла я дом Короля, но его дом удивил меня.

Линолеум прихожей словно порван когтями, вздувались пузыри вокруг ран. На бумажных обоях и бетоне стен порезы, как на руке хозяина. Но задавать вопросы не в моих правилах, тем более чисто и пахнет сносно.

Я вымыла руки в ванной. Заметила следы женщины: тюбики кремов, духи и шампунь для волос. Конечно, он ведь живет с матерью. В. не двадцать шесть; острые скулы, впалые щеки и глаза, повидавшие многое, обманули меня, прибавили ему возраста. Он чуть старше меня, всего-то год как закончил школу, а теперь работал у матери на складе косметики.

К цифрам я относилась просто: ты настолько юн и настолько стар, насколько жил и страдал. Несмотря на молодость, В. для меня – древний брахман и татхагата, и будь он даже младше по глупым бумагам, возраст не умалил бы мудрости, что я в нем ощущала.

Мы прошли на кухню за чаем. Гора немытой посуды выглядывала из раковины. Кухня-сиротка: комната не для трапезы дружной семьи, а для одинокого приема пищи. Вытяжки нет и кухонных шкафчиков над столом. Даже люстры не было, только свисавшая с потолка лампочка на тонкой шее.

В. нашел на столе две кружки, самые на вид чистые, и залил кипятком два пакетика. Так они жили: грязную посуду оставляли у раковины, до тех пор, пока не закончится. Только когда чистой не оставалось, когда шагу нельзя было сделать, не замарав ног, его мама бралась за уборку. Но пока я того не знала.

В холодильнике нашелся кирпич белого хлеба, каждый взял себе по куску. Ему день от роду, он вкусный и пористый, как мартовский снег. Самая вкусная часть – твердая корочка: с одной стороны мякоть, с другой хрустит. В. густо посыпал хлеб сахаром, подсластил чай: с горкой четыре ложки.

Кухня вела на незастекленный балкон, на его пороге мы сели: ели, пили, дымили. Под нами сновали машины, сбоку возводили по кирпичикам дом. Все куда-то спешили, а нам уютно и хорошо.

Потом В. показывал свою комнату, и жалость к королю охватила меня. Та комната когда-то служила детской, а теперь дверцы шкафа-стенки болтались на петлях, стекла выбиты, пыль на полках осела на вчерашних красивых сервизах и редких книгах. Обои пытались сбежать к лучшей жизни, калеченные, лишенные добрых треугольных кусков. Распад всецелый и скорбный.

Пахло здесь неприятно: кошкиным следом, и запах безуспешно пытались отбить. Виновница тут же вышла из шкафа: юная, бурая, полосатая, а глазища желтые.

– Опять ты туда залезла? Пошла вон, – накинулся на нее В., пнул под хвост.

А я кошек сильно любила, и вообще любила животных. Целая полка в книжном шкафу забита Дарреллом и Сетоном-Томпсоном.

Я принялась кошку гладить, а она – тереться о мои ноги.

– Как ее зовут?

– Кого?

– Кошку.

– Никак. Просто Кошка.

Говорят, в общении с кошкой мальчик учится обращению с женщиной. Наверное, в детстве В. кошкой был обделен.

В детской, прижавшись к стенам, стояли две кровати разной степени разрушения. На одной – голый синий матрас, со смешными пингвинами.

Король полез в шкаф и вдруг зарычал:

– Иди сюда!

Я влезла на подоконник и наблюдала, как в комнату беззвучно вошел мальчишка, испуганный и бледный, лет десяти на вид.

– Ты опять брал мой меч? – навис над ним В.

Мальчик молчал, опустив глаза в пол. Король опустился на корточки и пытался поймать его виноватый взгляд.

– Я положил его специальным образом, чтобы проверить, не забирается ли в мой шкаф какая-нибудь крыса. И сейчас меч лежит неправильно, он сдвинут!

Я подозревала, что король не тронет ребенка, но не хотела бы оказаться сейчас на его месте: от короля исходила угроза, и мальчик непритворно его боялся. Но во мне не нашлось жалости: взял чужое – должен ответить, к тому же я не любила детей и не стерпела бы ни сестер, ни братьев.

– Смотреть в глаза. Еще раз тронешь мои вещи, выбью всю дурь из твоей башки, всё понятно?

Мальчик кивнул и дернулся, будто хотел сбежать, но не мог без команды. Хорошо король его выдрессировал.

– Свободен, – смилостивился В., и пацан исчез, сверкая пятками.

– Это твой брат?

– К сожалению, – покачал головой король. – Мамке пожалуется. Смотри за своими вещами, он тот еще цыганенок.

Димка (так звали брата) и правда потом воровал у меня деньги, а тайники его находили по всей квартире и даже под ковром в бывшей детской.

– Я хотел показать тебе… – начал король, но вдруг сдвинул брови, к чему-то прислушиваясь. В замке провернулся ключ. В. тут же захлопнул дверь в комнату. Теперь из связи с миром только окно во двор. Король здесь словно в темнице, и слышны за дверью шаги его надзирателя.

– Опять обкурил всё, скотина, – проворчал женский голос. – В., ну-ка выйди сюда!

Его мать.

В. вышел с недовольным лицом. Сначала она шептала, и в шепоте слышались упреки, хотя я не могла расслышать, о чем они говорят. Потом голос набрал силу и вот, уже не стесняясь, скороговоркой: «Девок водишь-не убираешь-посуда-грязь-загадил-скотина-испортил жизнь-нахлебник-лодырь-неуч».

– Ты-ты-ты, – автоматной очередью.

– Вот поэтому он и ушел, – контрольный выстрел.

Я сидела на голом матрасе с пингвинами, обняв колени. Мне хотелось ее убить.

Нехорошо так, надо выйти и поздороваться.

Она же его ненавидит.

Я разделилась надвое: одна половина хотела поступить правильно, а другая жаждала защитить. Эта другая чувствовала родство с комнатой, с жизнью В., с нелюбовью самого важного человека. С вечным чувством вины за то, что посмел появиться на свет. Будто у нас был выбор.

4

В. зашел как ни в чем не бывало, в лице его не было ни огорчения, ни злости. Видно, уже привык. Зато во мне что-то изменилось.

– Что такое? – спросил он, увидев мое решительное лицо.

Я рванула дверь на себя и сказала: «Здравствуйте» темноте коридора. Блеснули стекла очков, и на свет вышла невысокая женщина, отдаленно напоминавшая моего короля. Она выглядела довольно приветливой, но осторожной, как мышь, впервые покинувшая нору.

– Здравствуйте, – ответила она спокойно.

Из-за ее спины выглядывал напуганный Димка. Он смотрел мимо меня: на В., что стоял позади.

Я представилась. Теперь я не безымянная «девка», которыми мать попрекала сына. Теперь мои босоножки стоит в коридоре по законному праву гостя.

Теперь король не один, и мы будем противостоять ей вместе.

Женщина представилась тоже, но про себя я прозвала ее «Ягой». Ей не хватало лишь остроконечной шляпы и метлы или ступы, чтобы в Вальпургиевую ночь бесноваться на лысой горе.

– Из деревни вернемся послезавтра, – сказала Яга. – Постарайся ничего не испортить.

Она даже сунула В. деньги, как выразилась, «на пожрать», напоследок еще раз окинула меня оценивающим взглядом и вроде как осталась довольной. Мальчонка ушел с ней.

Я победно улыбнулась В., но он сказал только:

– Не нужно было выходить.

– Но я должна была поздороваться: это всё-таки твоя мама.

– Разве я сказал, что собираюсь вас познакомить?

Ответить мне было нечего. Снова навалилась чувство вины; в последние годы оно стало мне постоянным спутником, но иногда вырастало таким огромным, что отнимало у меня способность мыслить, а глупость моя отнимет сейчас В.

Но он не стал слишком сердиться, позвал меня в крохотную комнату матери, где стояли двуспальная кровать и телевизор, который мы тут же включили. Показывали первую «Матрицу». Кровать у Яги, конечно, удобнее старых продавленных матрасов и треснувших бортиков в детской. В. не скрывал радости от ухода матери: видно, когда ее нет ночами, тут же ныряет в мягкую ее постель.

Король пожелал, чтобы я легла ему на плечо, что и было исполнено.

– Не так. Руку положи мне на грудь, а ногу сюда.

Оказалось, я не умею лежать с мужчиной, не умею проявлять нежность: та случалась в моей жизни нечасто, а, как известно, любое качество без частого употребления отмирает, как ненужный нейрон.

В. пришлось учить меня, как дите малое, каким образом закидывать ногу ему на бедро, куда положить руку, чтобы не затекала – новые для меня премудрости. Позабытая мертвая нежность ожила, зашевелилась и со дна пропасти потянулась к солнцу.

Наконец мы сплелись в единое тело. Теплое, сладко пахнущее, четырехрукое, четырехногое, оно распадалось и собиралось заново, создавая хаос и разрушения на заправленной Ягой кровати.

В. тоже был к ласке не очень привычен. Удивился безмерно, когда я впервые погладила его плоский живот, рисуя на коже круги ладонью. Потом он часто просил его гладить. Чаще же он, не спрашивая, валил меня на диван или на пол, срывал одежду и ласкал меня пальцами. Правда, лаской это назвать было трудно: он всегда делал мне больно. Старался так исступленно, будто пытался добыть из меня огонь, и лучшее, что я могла сделать, – поддаться его стараниям. Мне хотелось, чтобы у него получилось, хотелось сделать ему приятное. Я тоже искала этот огонь внутри, но сколько ни старалась, тот всегда от меня ускользал.

Впрочем, когда король своими большими руками меня не мучил, я растворялась в нем и таяла, преисполненная блаженства.

Тем же вечером в ларьке у автобусной остановки мы купили быстрой лапши и дешевых сигарет, от которых во рту вкус горелой трухи. Желтые кудряшки лапши в едких китайских специях в детстве спасали нас с Клепой от голода. Спасли и теперь, голодных и тощих в пустой квартире.

– Останешься на ночь?

Я замялась.

– Мама не разрешит.

– Так не говори ей правду, – усмехнулся В.

Я представила маму с Володей, прикрывающих от меня двери в комнату, и подумала, что им будет полезно остаться наедине. Маме я написала, что ночую у Клепы. Клепа дала слово меня прикрыть.

Мы снова занимались любовью, потом соорудили в детской ложе из сдвинутых матрасов, подушек и одеял и смотрели в блестящие глаза звезд, в небесную пропасть космоса. Кошка устроилась у меня в ногах. Из старенькой аудиосистемы лился хриплый баритон Чеда Крюгера.

– Мне нравится его голос.

– Ему бы найти лучшее применение. Какая же голимая попса у Nickelback…

Голос Чеда распадался на волны, одна из которых текла позади основной, пузырилась и щекотала слух. В. поведал, что этот вокальный прием называется расщепление. Мощнее всего он у гроул-вокалистов: та скрытая позади волна превращается в потусторонний демонический рык, в котором не разобрать слов – лишь эмоцию безграничной злобы.

Король сел прямо и продемонстрировал. Волоски на моих руках поднялись, как у животного от опасности.

– Не то. Надо разрабатывать горло, – разочарованно сказал Король, но я его подбодрила: «Что ты, вон у меня мурашки по коже».

Вдруг раздался щелчок, голос по радио скомкало, расплавило и потянуло, и вот уже не расщепленный баритон и даже не рык заливали темную комнату, а нечеловеческий звук из потустороннего мира. Так я его определила, хоть и не знала, какие звуки можно услышать в потусторонних мирах, но ощущение было таким.

Воздух вокруг сгустился. Я прижалась к В. всем телом и замерла не дыша.

Помехи всё длились, словно кто-то передавал на приемник свой крик о помощи, но пробиться никак не мог.

В. тогда сказал глухо:

– Таким голосом, как у Чеда, шаманы отпугивают демонов. Шаманы – существа не живые и не мертвые, они на границе миров. Потому и голос у них – не голос, а звуки грома и ветра в ущельях, водопадов и бурных рек. То, что ты сейчас слышала, это борьба света с тьмой.

А затем еле слышно добавил: «Он сейчас здесь и сопротивляется».

Я не спросила, кто этот таинственный «он», но в тот момент впервые узнала истинный страх.

В детстве я верила любым небылицам, и фантазия моя буйная дорисовывала и докручивала до того, что ужасы являлись мне в реальности. Бабушка говорила, что рядом с нами, в темных углах и далеких от света улицах соседствует мир непознанный, где пугающие твари, духи и люди, которым дано прикоснуться к тайне.

И вот я лежу с таким человеком, касаюсь его, осмеливаясь надеяться, что он защитит меня.

Как только он появился в моей жизни, глаза мои стали различать в тумане реальности тайные двери мироздания, и двери эти, возможно, если очень захотеть и действовать осторожно, когда-нибудь начнут приоткрываться.