Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Октябрь

1

За окном уже валит снег, теперь уж точно лету конец. Теперь уж точно конец, думаю я, втирая жирный цветочный крем в уродливые растяжки. Скоро роды, живот так тяжел, что я с трудом передвигаюсь по лестницам альма-матер. От внушительных моих форм настойчиво отводят взоры, как от чего-то постыдного. Постепенно я обращаюсь в тень. Только Ромка повсюду рядом, угощает пирожными из столовой, следит, чтобы меня ненароком не толкнул запыхавшийся однокурсник. Ему нравится мое чувство юмора – правда, вряд ли ему известно, что хорошее чувство юмора у тех, кто в жизни знал много слез.

– Не нравятся мне такие, – поморщилась мама, увидев Ромку на общем снимке. – Какой-то надменный он и болтливый, кажется.

– Ты ошибаешься, – возразила я и удивилась пламени своего голоса. – Он замечательный.

Однажды я засыпаю у него на плече в старом кресле университетского закоулка, чувствую во сне его поцелуй, – наверное, просто приснилось. Меня тянет к нему неумолимо, но роман с беременной и замужней? Это просто смешно. Роман же со мной – вдвойне смешнее. Только из жалости он со мной возится.

И всё же тлеет внутри надежда: что если мне не кажется?

Я решаюсь проверить догадку: в густой толпе из одних слепцов мои пальцы ищут пальцы его. Он отвечает нежно, и так стоим мы посреди океана людского двумя лодками, связанными морскими узлами.

Значит, правда. Всё правда, и в темноте моего колодца вдруг мелькнул проблеск надежды.

– Это неправильно.

– Возможно.

– Нам нельзя.

– Знаю.

Я молчу о том, что король может причинить ему вред. Я молчу о том, что боюсь своего мужа. Я молчу о том, что король пытался меня убить, и теперь, когда он тянется за чем-то на кухне, мне кажется, что он тянется за ножом. Даже когда король обнимает меня, даже когда он ласков, страх перед ним отравляет разум. Вместо любви – выжженное поле, над которым гуляют ветра ужаса, а в черной траве гниют осколки надежды на то, что из нас двоих и ребенка выйдет нормальная семья.

– Ты видела, что тут написано? – спросил король, потряс бумажной инструкцией и зачитал: «Применение у беременных женщин возможно, только если потенциальная польза для матери превышает возможный риск для плода…» И давно ты его пьешь?

– Мне его прописал врач, – пожала плечами я.

– Чудесно, – зло усмехнулся В. – Тебе вообще плевать на нашего сына?

– Ты ошибаешься!

– Тебе плевать, я знаю. Ты вообще его не хотела, а теперь хочешь избавиться от него.

– Неправда. Зачем ты так говоришь?

– Снова ревешь? Ну-ну, хватит давить на жалость. Ты ревешь по любому поводу. На меня такое не действует. Какая же ты никчемная мать…

Он говорил, говорил, говорил, словно плясал с гибкой саблей дао. Каждый наш спор – поединок, из которого он непременно должен выйти с победой. Ведь он горец, он – Дункан Маклауд, и должен остаться только один.

Пусть останется, решила я вдруг. Пусть он победит, лишь бы ни минуты его больше не слышать. Мысль была столь быстрой, что очнулась я уже у балкона. Счастье наполнило меня, когда я открыла дверь и шагнула на холодный порог. Один прыжок вниз – и всё закончится, и никому я не буду мешать, и сын мой не узнает всей мерзости этого мира.

ХВАТЬ! ХРЯСЬ!

Король схватил меня крепко за шею, прижал к холодильнику и сдавил горло. Иссякал внутри кислород, бился наружу отработанный газ, но, даже отпусти он меня, не сделать мне вдоха: ненавистью колючей он пригвоздил меня, словно бабочку, выжигал последние крошки моей любви. Тишина между нами повисла мертвая, и только горело в его голубых глазах желание сломить мою волю, убить мое тело – вот тогда я никому не достанусь, вот тогда стану только его, навсегда и окончательно.

– Отпусти ее!

Король не посмел перечить матери, и рука его вмиг упала. Яга стояла на пороге растрепанная, в ночной рубашке и без очков. Маленькая женщина с тенью грядущей старости, совершившая столько ошибок, вдруг узрела, к чему они привели.

– Как ты можешь так поступать? Она же твоя жена, она носит твоего ребенка… – в ее глазах сменяли друг друга непонимание, удивление, ужас, затем – вина. – Ты можешь переночевать в моей комнате, если хочешь, – сказала она мне тихо.

В. тоже выглядел виноватым, как и всегда, когда не смог удержать себя: это значит, сегодня он меня больше не тронет.

– Спасибо, но я не хочу вам мешать, – отказалась я, смущенная предложением провести ночь в постели свекрови. Мне и бежать-то некуда: стыдно прийти посреди ночи, разбудить маму и признаться, что собственный муж чуть меня не придушил.

Я вспоминаю, как прекрасен был В. в нашу первую встречу и беспрестанно ищу причину в себе, почему же он изменился. Ответа нет. Возможно, не там искала.

2

Две недели я пролежала в родильном доме, но сын не желал покидать утробу – в этом я его понимала. Мама навещала меня каждый день после работы и минут двадцать вела беседу, чтобы я не сошла с ума от одиночества.

Приходили друзья: Аленка, Марина, Лис, Заяц и даже Марта, наконец оправившаяся от нервного срыва. Ромка притащил целый пакет шоколадных пирожных, пока мне еще можно сладкое. Такой большой и шумной компании еще не знал местный родильный дом. Я вытирала слезы счастья и улыбалась как дурочка потому что ужасно соскучилась по своим друзьям.

Король же ни разу не приходил.

– Сегодня товар везем в другой город.

– Как раз в это время не могу, встреча с одним человеком: если выгорит, разбогатеем.

– Сейчас никак.

– Не сегодня.

– Может быть, завтра.

– Не хочу… то есть не могу, – правда вырвалась из его уст случайно.

– Не хочешь? – прошептала я и, потрясенная, нажала «отбой».

– Почему он не хочет меня видеть? – спросила я маму в очередной ее приезд. Володя сидел рядом, молчаливый и грустный.

– Не знаю, дочка. Может, он еще не готов становиться отцом…

Не прошло и пяти минут, как они ушли, влетел В., сбив молодого папашу, дикими глазами рыская по больничному холлу. Он схватил меня и заключил в объятия. Даже через толстый слой синтепона пробивался отчаянный стук его сердца.

Это же он во мне нуждается и потерять боится настолько, что готов спрятать от всего мира, словно ребенок – любимую игрушку. Он настолько любит, что ненавидит эту любовь, отнявшую у него волю. Он отталкивает меня и отпустить не в силах, ведь видит во мне – как и мечтал – отражение себя.

Часто он говорил, что я принадлежу ему. Но разве может кому-то принадлежать необозримая внутренняя вселенная? Когда ты достигаешь предела близости и кажется, что способен читать мысли другого, жить одним телом, чувствовать одной душой, этот другой обязательно тебя удивит. Ведь он – другой. Тайна за тайной рождаются в нем вновь и вновь, потому что жизнь – бесконечный поток перемен. Смысл в том, чтобы угнаться, постичь и двигаться в одном ритме, не теряя самости.

Ты не я, а я не ты.

Когда я поняла эту простую мысль, будто начала рваться связующая нас нить.

В палате без света, когда заснули сестры по родам, я набрала по памяти номер Ромки – поблагодарить за пирожные. Он ответил, что целый час выбирал их в кондитерской: самые лучшие, самые свежие.

Мы проговорили всю ночь, большой палец летал по кнопкам, отправлял сообщения и тут же стирал следы моего предательства. Вина зрела во мне, как спелый плод под жарким солнцем июня, но мне нужно было увидеть Ромку в последний раз и попрощаться: когда родится мой сын, я не смогу больше с ним видеться. Переведусь в другую группу или вовсе уйду из университета, кто знает. Это искушение сильнее меня. Я поцелую его напоследок в уголки губ, первый раз и последний.

Я пишу ему: «Приходи завтра один».

И он пришел.

Сотню раз я гляделась в зеркало, причесывалась, красила глаза тушью и наконец спустилась своей нелепой походкой, с огромным бременем. Легче пера стало оно, когда я сжала Ромку в объятиях и поцеловала… нет, не в уголки губ, а как умирающий от жажды в пустыне целует чистый родник.

Я не могла напиться: целовала его снова и снова, в губы, щеки, уши, глаза, держала за руки, и он отвечал мне тем же.

– Я так долго этого ждал, – наконец прошептал Ромка.

– И я тоже. С тобой я совсем другая. Ты даже целуешь меня иначе.

– В чем же различие?

– В том, что в твоих поцелуях я вижу себя сокровищем.

Я вдруг погрустнела и отодвинулась.

– Кажется, мне пора.

Уже в палате сестра по родам спросила, глаза прищурив:

– Это был твой муж?

– Да, – без запинки сказала я, а у самой всё сжалось внутри от страха. Вдруг она расскажет В.? Какой позор… Он же убьет нас. Но тут же отбросила эту мысль: никто ему не расскажет, и больше такого не повторится.

С утра начались роды. Много месяцев я готовилась, но такой боли и ужаса предугадать не могла. Каждая мышца вопила о помощи, когда накатывала очередная волна. Волны становились всё чаще, медсестры казались равнодушными монстрами, и, корчась от боли, я то и дело просила:

– Позвоните отцу, позвоните отцу…

Наконец подействовал укол бесчувствия, и я бессильная лежала на холодной кушетке, накрытая одной простыней. Белое небо в окне, вместо волн в животе – глухие толчки. В. вбежал под самую кульминацию, в смешной шапочке и белом халате.

– Спасибо, что пришел, – улыбнулась я.

В тот момент забылись события прошлого дня, забылся Ромка. Вот мы, держимся за руки, нормальная семья: муж, жена и ребенок.

– Мальчонка ваш совсем задохнулся, фиолетовый в крапинку… Держите, ваш муж отказался брать его на руки.

Мой сын был так слаб, что почти сразу заснул. Во сне кожа его наливалась розовым, и, если приглядеться, он уже не казался таким уродцем.

– Почему ты не взял его?

– Боялся, что уроню. Он такой маленький… – В. был растерян, будто увидел диковину, с которой, как поступить, не знал. Потом брезгливо меня взглядом окинул. – Твой живот, он навсегда таким останется?

Я похожа была на сдувшийся шар, изуродованный полосами растяжек. От стыда я потуже закуталась в простынь.

– Не знаю… Надеюсь, что не навсегда.

3

Желтушного сына забрали следующим утром. Врач объяснил: всё оттого, что мой организм пытался его отторгнуть.

Чтобы не ушло молоко, я сцеживалась каждые два часа, и ночью, и днем, истязая тело. Затем бежала в интенсивную терапию, где лежал мой сын, и кормила его своими жалкими каплями. Я больше не я, а функция: есть, спать, кормить, менять памперс. Сводили с ума звон будильника, фиолетовая лампа, сутками светившая над кроваткой, и беспомощное одиночество, пропитавшее эти долгие дни.

В. пришел лишь однажды, но лишь покачал головой, на меня глядя.

– Снова плачешь. Взгляни на себя: ты похожа на сумасшедшую.

Зато в одиночестве, вдали от чужих взглядов и слов я шаг за шагом возвращалась к себе. Чувства мои к королю хладели, как остывает пепел после пожара. Только вдали от В. я могла трезво мыслить. Материнство открыло во мне новую силу, и всё чаще мысли блуждали в будущем – но вписать В. в мою картину мира не получалось: я всегда заходила в тупик.

Наконец, спустя две недели, нас выписали. В. не пришел – наверное, не смог отпроситься с работы, но, скорее всего, попросту испугался моих родных.

Мама взяла на руки сверток, перевязанный голубой лентой и бережно несла его до самого дома. Володя развернул одеяло, долго вглядывался в маленькое сморщенное личико внука – и слегка улыбнулся.

Назавтра пришел В., посидел на стуле в комнате с маленькой колыбелью, бесконечно смущенный присутствием Володи и мамы. Я не сводила глаз с личика сына, забавлявшего меня смешными гримасами. Но король заскучал.

– И что нам делать? Мы целый день будем на него смотреть?

– Делай что хочешь.

– Ты не вернешься ко мне?

– У тебя дома невозможно растить ребенка, ты сам это знаешь.

Король только покачал головой.

– Как прежде, уже не будет, понимаешь? – сказала я.

– Иногда мне хочется вернуться на год назад, когда всё было иначе.

Дитя крепло. Через месяц я вернулась к учебе, но идея оставлять сына одного на пару часов разбилась о реальность. Мы с Ромкой играли в Штирлица, храня великую тайну и боясь разоблачения. Мы стояли на паузе, только ночами позволяя себе робкие сообщения, полные нежности. Лишь однажды я попросила В. побыть с ребенком в мое отсутствие, но едва я добралась до университета, он позвонил.

– Я не знаю, что делать, – В. пытался перекричать истошные вопли на заднем плане. – Он всё время орет. Возвращайся скорее!

В. был отцом совершенно беспомощным. Мне оставалось лишь пропускать пары и переписывать чужие лекции. Видимо, надежды мои на диплом тщетны, и придется брать отпуск, а в это время Ромка уйдет далеко вперед…

Но тут на помощь примчалась моя бабуля.

– Где внучок? – с порога прогрохотала она, моя теплая, мягкая, родная спасительница. – Вот он, жук…

Безнадежно вопивший малый тут же притих в ее могучих руках. Мне всегда было с ней спокойно, такой она человек – как родная гавань, уютный дом и теплая постель.

Увидев, как В. пробирается к холодильнику, бабуля, глядя в вязание, сказала:

– Ну и отец, с порога бежит к еде, а не к сыну.

– Зачем ты так? Он ведь старается…

– Да? Обустроил ли он для вас хотя бы комнату? А может, он строит дом для вашей дружной семьи?

– Бабушка… Ты бы знала, как я мечтаю о том, чтобы жить отдельно. Знаешь, что мне сказала мама? Что хотела наконец пожить для себя, а тут я со своим ребенком. Она сказала, что у нас две семьи в доме: ее и моя. Две, представляешь?

– В чем-то она права… Знаешь, что я думаю? – Бабушка отложила вязание и заговорщицки склонилась ко мне. – Что В. тебя околдовал.

Мне вспомнился Азов, морской берег, Медуза Горгона с мешком кукурузы и бабушкина сказка о серых людях.

– Колдунов не бывает.

– Это метафора, как и любая сказка, – улыбнулась бабуля. В очках ее отражалась наша нелепая люстра с подвесками из стекла. – Чувствовала ли ты себя когда-нибудь серым человеком без радости и свободной воли?

– Возможно…

– А сейчас?

– Нет! Я свободна! Ну почти… – смутилась я от своего порыва.

Хочу я решать сама, жить без оглядки на чужое вечное недовольство, больше никогда не слышать, что я ничтожество, общаться с Ромкой без страха быть пойманной и наказанной. Но ничего этого не случится, пока я терплю. Король мог вспылить и от меньшего – страшно было представить, какая ярость его накроет, если я скажу правду. Я могла бы еще долго искать смелости, но случай решил иначе.

– Ты ведь меня больше не любишь, – молвил король, когда мы остались одни.

Сын жадно сосал грудь, его безволосая голова покоилась на моем локте, родничок на макушке ритмично пульсировал. Король, казалось, скучал, глядя в яркий экран, был тише обычного. И вдруг заговорил.

– Ты ведь меня больше не любишь.

Я покачала головой, и страх затопил меня. Но зрели внутри бунтарство, мятеж и смелость отчаяния. Я – еврей у нацистской печи, я – партизан на допросе, я – рабочий на площади в феврале семнадцатого, я – тысячи страдающих жен, которых лишили достоинства. Жив человек, пока его страхом ли, унижением не превратили в раба, послушного и безропотного. Пока не пройдена черта крайняя, пока не перебит хребет, пока можешь ходить – уходи.

– Не люблю.

Он ударил меня, размахнувшись как следует, но бить сидячую не с руки. Огромная лапа его мазнула по скуле и по виску, всё затопила тьма, и искры блеснули перед глазами. Я думала, искры только в книгах летят, но нет.

– Это тебе за будущих мужиков. Только знай: они никогда не поймут тебя так, как умею я.

Не вскрикнув и не заплакав, я поднялась и понесла сына в кровать: он крепко спал, как умеют только младенцы, не подозревая, что рука отца пролетела в сантиметре от его головы. Это придало мне решимости. Я накрыла дитя одеяльцем, мельком взглянув в зеркало на стене: глаз оплыл и налился кровью.

Король вошел в комнату, высматривал рьяно во мне лазейку, искал ту девчонку, что восхищалась им и боготворила, – и не находил. Оттого на глазах съеживался и мрачнел, сбрасывал соболей, жемчуга и парчу. Последней слетела с царственной головы корона.

– Ты даже женой быть моей не хочешь, – бормочет В., вздрогнув от тихого стука, с которым ложится на стол кольцо. – Мне… нужно подумать.

Возвращается с запахом сигарет, ходит по комнате, садится и снова встает. Я не знаю, как прогнать его из дому, и жду только, что кто-то придет и спасет меня. В тишине между нами писк мобильного как громовой раскат. В. бежит к моей сумке и вытаскивает звенящий трофей.

– Проверю-ка я напоследок, – победно скалится мой пока еще муж. Предвкушает, наверное, как размажет меня по стенке, поймав наконец с поличным.

Всю смелость мою уносит сквозняк от мысли, что сообщение от Ромки. В. на взводе, и это станет последней каплей: тогда мне не спастись. Притихшая, я наблюдаю, как В. щурится на экран, и холодеют руки.

– Уходи или я закричу, – шепчут губы мои. – Мы закричим.

В. бросает трубку на одеяло и хлопает дверью. На экранчике телефона крупными буквами: «Поздравляем, вы победили!»

4

Мама находит меня спящей в обнимку с сыном. У меня алый глаз и опухшие веки: много часов я оплакивала свергнутого короля, прижимая к сердцу его прощальный подарок с крохотными ладошками.

Время спустя

Когда-то я верила в чудеса, места силы, энергетические потоки и бессмертие. Так бывает, когда еще не столкнулся с гибелью или ударами жизни, с которыми легко справится волшебство, – но чуда не происходит. Когда-то я в искренне верила в то, что любовью можно исправить увечного. Верила в гордого и великолепного короля темных земель. Верила даже в то, что женщина – существо ничтожное.

С тех пор во мне больше здравомыслия и скепсиса. Мне нравится искать причины и следствия, и всё-таки многое из случившегося в эпоху темных земель не поддается логике.

И совсем не похож на гордого короля человек, стоящий на коленях у двери моего жилища. Он просит вернуться, но в лице его не мольба, а презрительная усталость от глупого моего упрямства. Бабуля, наблюдавшая за этой сценой, после сказала:

– Достанется тебе за эти колени. Он ничего не забудет и всё припомнит.

Совсем не похож на моего короля человек в черной бейсболке, умоляющий в зале суда принять его бедственное положение. Спустя несколько лет я для него – незнакомка, получившая красный диплом, вставшая на ноги, обстригшая волосы под мальчишку. Я снова рисую и учусь на дизайнера, я теперь не ношу лишь черное и явилась в суд в белом, словно в противовес его мрачности. К счастью, В. никогда не узнает, что у входа в суд меня ждал Ромка на случай, если В. захочет со мной поквитаться, или как я молилась, чтобы он перепутал дату, или как все эти годы меня пугала малейшая возможность нашей случайной встречи.

Страх мой никуда не делся. Сколько бы ни прошло лет, я буду вечно прятать лицо и переходить на другую сторону улицы.

Ромке придется долго мириться с моими кошмарами, скованностью и недоверием; ему предстоит из пепла возродить мою веру в себя, и когда-нибудь, силами любви и терпения ему это удастся.

И всё же, если кто спросит, хочу ли я изменить прошлое…

Мне снова шестнадцать. Я жду подругу под майским палящим солнцем. Раскрывает двери автобус, там нет никаких королей – наверное, они предпочитают ходить пешком. Я не пойду на юриста и поступлю в институт культуры. Не встречу Ромку. У меня не родится сын.

Нет.