Текст книги "Король темных земель"

Автор книги: Яна Филар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

4

Летние ночи мы коротали на берегу реки.

Если долго двигаться прямо от улицы короля, через час или полтора попадешь на широкое травяное поле, а дальше в прибрежный коттеджный поселок. Мы проходим его очень тихо, чтобы не разбудить собак. Тут у каждого хозяина может оказаться ружье. В рюкзаках постукивают пивные бутылки. За плечом у В. завернутая в тряпку катана. Мои камуфляжные штаны вымазаны в грязи после дождя и бездорожья.

С нами Иван-да-Марья, влюбленная парочка: Иван – глуповатый и добродушный, Марья – совсем не красавица, но в общении мила и приятна. Невысокого роста, тощая, как мальчишка, с вечно сальными волосами и уродливыми прыщами – она напоминала искусанную пчелами мышь и при этом ни капельки из-за уродства не волновалась, в то время как я тряслась над каждым своим шрамом: все изъяны мои сотни раз были изучены, оплаканы, прокляты.

С Иваном-да-Марьей нам спокойно и весело: нам с В. они не соперники.

Иван удивлялся:

– Говоришь, только школу закончила? А выглядишь лет на двадцать и такая серьезная. Я всегда считал школьниц истеричными дурочками.

– Возраст – не показатель ума, – отвечаю я, младшая из них, но равная.

Мы бодро прошли весь город пешком и даже не запыхались. Когда ногам становится тяжело, открывается второе дыхание, а беседа отвлекает мысли от физических ощущений.

– Ты можешь взвалить на плечи рюкзак и отправиться бродить по стране, а я, даже если выдержу все тяжести и лишения, обязательно наткнусь на какого-нибудь ненормального, который посчитает, что я должна заняться с ним сексом, только потому что я женщина, – говорю я. – Тебя бы подвезли за бесплатно и пожали руку, а на меня смотрели бы как на дешёвую шлюху. Ты не представляешь каково это жить в постоянном страхе. А ещё эти месячные…

Марья из-за спины застонала.

– Это точно, как они бесят…

– Недаром женщины считаются существом вторичным, ведь не Адам создан из ребра Евы, – ответил В.

– А я не согласен, – пыхтел Иван из-за спины. Шли гуськом по узкой тропинке: король, я, следом Марья, а в хвосте Ваня. – Мне девчонки не кажутся вторичными. Вот у меня батя та еще тряпка, а мать тянула на себе всю семью.

– Женщины не создали ничего выдающегося, – парировал король. – Назови хоть что-нибудь, ими созданное, достойное остаться в истории.

Мы потерялись: в школьной программе сплошь мужские имена. На ум пришли только Екатерина Вторая, мадам Кюри, Вирджиния Вульф, Цветаева… Большей частью двадцатый век, иные во мгле и забвении. Даже если кто-то из дам выделялся на общем фоне, ее таланты списывали на исключение из правила, только правило подтверждающее. Белые вороны.

Признаться, в то время мне даже в голову не приходило, что история начертана победителями. Что общественное давление на женщину с навязанными ей ролями жены и матери столь велико, что сами женщины на протяжении сотен лет беспрекословно ему подчинялись. Внутри нас происходят удивительные события, метаморфозы, которыми мы не в силах управлять, только смириться – и так во всём. Так сложно и страшно бросить осуждению вызов, стать одинокой и порицаемой в своей страсти – как почти невозможно изменить многовековые традиции, пока что-то в них не сломается…

Мама хотела, чтобы родился мальчик. Всю жизнь меня мучили этим мальчиком, которому даже имя придумали – Алеша, а для дочери у нее даже задумки не было. К мужскому полу у мамы особое отношение: в детстве тряслась над братом, теперь над Володей. Может, поэтому я всегда хотела быть мальчиком: не сменить пол, а родиться мужчиной. Мне было некомфортно в женском теле с его биологическими процессами и ограничениями, с жесткими требованиями выглядеть и вести себя так, как мне не хотелось.

Люди ли мы вообще для мужчин? В школе они рисуют на страницах тетрадей разрозненные женские части: груди, ягодицы и длинные ноги. Может, мы для них суповой набор? Недаром Ева создана из ребра.

– Но ведь Библия и вся эта история с Адамом и Евой – насквозь метафора, – осенило меня, далекую от религии, но отличницу по части метафор. – Это уход от простых животных радостей к разуму и второй сигнальной системе. Но познание сделало людей несчастными.

– К чему ты клонишь? – спросил король.

– Именно женщина, сорвав яблоко, первой вступила на путь познания и отвергла животное начало, а значит, века христианского унижения женщины были плачем мужчины по беззаботному лимбическому раю!

– Глупость какая, – фыркнул он.

На землю уже опустилась ночь, темные воды реки отражали звезды. Других светил не было: луна скользила где-то в глубоких черных тенях.

Мы аккуратно, держась за камни и клочки травы, сошли по крутому песчаному спуску к плоскому берегу. Под ногами хрустели сухие водоросли. Весной река разливается, и этот пятачок суши скрывается под водой; летом Томь сильно мелеет, так что мы проводили время на иссохшем ее дне.

Мы с Марьей сходили за валежником, Иван накидал водорослей для растопки, развел костер. В. прикатил бревно, Иван поставил складной стул для Марьи, а сам уселся на землю. Ночи стояли теплые, и земля хорошо прогрелась.

Пузатая бутылка «Балтики» ходила по кругу, как трубка мира.

Друзья делились своими нехитрыми планами: восстановить Марье паспорт, создать семью, устроиться на работу. Они были единое целое, словно двухголовое чудище: у одной головы мужской голос, у другой – женский. Инь и Янь.

– Она моя единственная, – повторял Иван, рассказывая, что до него у Марьи никого не было.

Меня передернуло. Как глубоко проникли в меня стереотипы, что некрасивой девушке я отказывала в праве на счастье. И самую малость я этой парочке, конечно, завидовала: нам с В. до такой близости далеко.

Один за другим гасли огни поселка на той стороне реки, пока стало не отличить человеческое жилье от темного леса. Пихтовый бор стоял ровно напротив: даже днем мрачный, ночью он казался пятном разлитых чернил. Туман поднимался столбами между деревьями, от него веяло сыростью; перед рассветом он протягивал длинные руки через водную гладь, пытаясь ухватить нас за горло.

По очереди мы прикрывали глаза и несколько минут по-кошачьи дремали, но в любой момент могли встрепенуться и вступить в разговор. В. дал мне урок владения мечом, тогда я совсем взбодрилась, в шутку пытаясь отрубить ему голову. Потом он забрал катану и кинул ее в костер.

– Варись, рыбка, большая и маленькая, – сказал Иван, подбрасывая сухих веток.

От танцев огня на сердце стало уютно.

Когда посветлело небо и коршуны запели рассветную песню, стало зябко и не хотелось больше сидеть на дне. Кое-как забралась я наверх, на высокий берег, и весь мир предстал мне как на ладони. В. забрался вослед, я подала руку и потеснилась на пятачке травы: король принялся полировать шкуркой черный клинок, а я просто наслаждалась покоем. Можно было свесить ноги и болтать ими в воздухе, а можно скрестить их и медитировать. Внизу копошились наши друзья, они казались мне птицами даже не низкого полета, а… вообще не птицами. Ну а мы с королем – большие крылатые, устремленные к яркому солнцу. Недаром в детстве родители звали меня птенцом.

– Есть курить?

Я потянулась за сигаретами к своей сумке через плечо, В. заметил в ней книгу.

– Ницше таскаешь? Сначала Хайдеггер, теперь этот нацист.

– Для тебя все немцы нацисты?

– Может, и все, – сказал он с такой обидой, будто война его лично коснулась. Возможно, так и было на самом деле. – Вдобавок, он под конец жизни сошел с ума, есть повод задуматься. Только в одном я с Ницше согласен: женщина – вторая ошибка Бога.

– А знаешь, какая первая?

Он уставился на меня.

– Мужчина, – очень тихо сказала я.

– Выброси это дерьмо, – король прикурил от зажигалки и сигаретой в зубах скатился вниз по стене обрыва.

Часов в шесть мы обычно разбредались по домам отсыпаться, но не всегда наши путешествия оканчивались благополучно.

Однажды в ведьмин час из глубины пихтовой тайги раздался хор сильных мужских голосов:

– Смерть человечеству! Смерть человеку!

В. окаменел и насторожился, словно охотничий пес. Угроза шла от темного леса и от тех, кто в нем прятался.

– Кто это? – шепнула Марья, хотя вряд ли нас бы услышали с того берега.

– Сатанинская месса, – так же тихо ответил В. – Они дойдут сюда не скоро, но если дойдут…

Самый холодный час – предрассветный. В. говорил, что в это время ткань мироздания тоньше всего, и духи могут забрать живых. Руки и ноги покрылись гусиной кожей.

Крики вскоре затихли, но тишина не принесла нам успокоения: воображение рисовало, что окультисты покинули священное место, чтобы найти зазевавшуюся жертву для обряда на крови; а кто может подойти в качестве жертвы лучше, чем подростки на безлюдном ночном берегу? Мы столько раз видели подобное в клипах и слышали в песнях, что читали мысли друг друга и дрожали от страха.

Раздался плеск, совсем рядом. Черные продолговатые тени скользили по водной глади. Лодки здесь, в такой час?

– Сваливаем, – скомандовал король, и мы забрались по сыпучему обрыву так быстро, словно отрастили острые когти или копыта горных козлов.

Автобусы еще не пустили, и так же пешком по своим следам, придерживая недопитое пиво, мы устремились к городским привычным огням, а страх по пути превращался в смех, пока не взорвался хохотом четырех сумасшедших глоток.

Август

1

Король необыкновенный. Это чувствуют мои друзья и даже незнакомые люди.

Я говорю ему в последнем ряду автобуса: «Ты так красив. Твои портреты продавались бы миллионами».

Король смеется.

– Так нарисуй.

– Не смогу… То, что получается на бумаге, совсем не похоже на то, что я представляю.

К нам подсаживается старик в кожаной куртке, хотя на улице печет солнце. Он говорит: «Какая милая пара», и я свечусь. Потом бурчит что-то по-стариковски, в чем я разбираю только «береги ее» и «не обижай», и перед глазами встает утро в деревне и опутанный трубками дед Михаил. Странно, но такое будет не раз еще с нами случаться: к нам будут подходить старики и старухи, рассматривать наши лица и говорить, чтобы мы берегли друг друга.

Сегодня я знакомлю В. с друзьями детства. Аленка, Марина, Лис и Заяц уже ждут нас в тенистом дворе за хрущевками. Марты нет, у нее очередной нервный приступ. На детской площадке сломанные качели и железная горка, остальное – пустырь. Парни притаскивают скамейки, и мы устраиваемся за деревянным столом. Столешница так растрескалась, что легко подцепить занозу.

Король гипнотизирует всех своими познаниями, рассказами о музыке и кино. Он старше всего на два года, но между моими друзьям и королем широкая пропасть. Они ухоженные тепличные дети, носят очки, и их любят мамы. Благополучное детство не желает кончаться, поэтому несчастливые дети взрослеют раньше. Мне не хочется об этом думать – проще представить, что В. действительно прожил на свете тысячу лет, и только этим объясняется разница в их мирах.

Марина шепчет мне в ухо: «А он ничего, такой умный».

Аленка не говорит ничего, она сегодня подозрительно молчалива.

Мальчишки пытаются вставить свои три копейки, но весь их жизненный опыт – компьютерные игрушки. Они спрашивают, как мы познакомились.

– Я верю в судьбу, – отвечает В. – Иначе не объяснить, как двое людей находят друг друга в этом огромном мире.

– Нас познакомила общая знакомая, – не слишком изящно добавляю я.

– А потом ты увидела его на остановке, – говорит Аленка-мрачная туча.

– И я рад, что увидела, – смеется В. – У вас классная подруга. Ну вы, наверное, и сами всё о ней знаете. А что в постели вытворяет…

– Ты вгоняешь меня в краску, – я прячу лицо, уткнувшись в его плечо. Король таким способом выясняет, спала ли я с кем-то из присутствующих.

– У нас не было опыта… – смущенно отвечает Лис, и В. тут же в него вцепляется.

– Вообще никакого?

– Нет, ну было, конечно, – спешит на выручку Заяц. – В смысле с ней не было.

В. кивает и чиркает зажигалкой. Он видит их всех насквозь, знает, что парни врут, чтобы не терять мужское лицо. Девчонок он нарочно не замечает.

В окнах пятиэтажки замерли люди. Не уходят, смотрят. Для жителей окрестных домов мы враги и мародеры по умолчанию, даже когда ничего не трогаем. Им точно не по душе длинные волосы моего короля. В. знает, что в этом районе находиться после заката опасно, особенно когда твоя прическа не соответствует представлениям о норме.

Солнце уходит за крышу, и становится зябко. В. шепчет: пора бы двигать домой. Но мы не успеваем уйти.

Из подъезда выходит пятеро огромных мужчин, бритых под новобранцев, в майках и спортивных штанах. Рыхлые мышцы выдают любовь к пиву и солёным закускам. Много белого рыхлого мяса. Рыжий и самый рослый, с веснушчатым лицом, с ходу толкает В. в плечо.

– Что за штука у тебя за спиной? Покажи, нам так интересно.

Мои друзья притихли как мыши. Пара очкариков, им достается в школе от парней намного слабее этих.

В., не меняясь в лице, встает. Пятерых ему не одолеть даже с катаной. И вдруг король дарит врагам улыбку.

– Господа, – раскидывает он руки, будто желая обнять. – Я вижу, вы спорт любите. Джиу-джитсу? Ушу? Тайский бокс? К какому тренеру ходите?

Амбалы теряются, а рыжий отвечает:

– Виктор Петрович, зал «Динамо». Греческая борьба.

Прячу смех в ладошке. Борцы, надо же.

– Не обижайтесь, но в уличном бою ваша борьба бесполезна. Есть стили гораздо сильнее, тот же кикбоксинг. Муай-тай. Лучшее средство для ведения ближнего боя даже против вооруженного ножом противника. Удары большеберцовой костью могут запросто сломать челюсть.

Он задирает штатину и демонстрирует стальную голень. Затем показывает пару ударов. Его движения отточены и профессиональны, по крайней мере на взгляд дилетанта. Он гибок, как ивовый прут, и тверд, как скала.

– А штука, которую вы хотели увидеть, классический японский меч. Пока довожу его до ума, видите шероховатости на клинке? И заточки пока никакой. Но даже таким тупым мечом можно наносить сокрушительные удары.

Король танцует с катаной так, что у несостоявшихся врагов падают челюсти.

– Слушай, а где такому научиться? – восторженно выдыхает рыжий.

– Приходите ко мне в зал по субботам с трех до пяти. Телефон запишите.

Амбалы дружно вытаскивают трубки, и В. диктует им незнакомый номер. Меня разрывает от смеха, но я держусь. Лишь когда борцы провожают нас через темный переулок до светящихся окон супермаркета, жмут руку В. и расстаются с нами почти друзьями, меня уже не остановить.

– Обалдеть! Я думала, нас там и закопают.

– В., ты гений!

– Ты всех спас…

Король нежится в лучах славы.

– Только больше в этом дворе не советую появляться, – серьезно говорит он и прощается. Сегодня я ночую у мамы. – Вам можно доверить мое сокровище?

Я не верю: сокровище – это я?

– Конечно, – отвечают хором Заяц и Лис.

– Рассчитываю на вас.

Друзья отдают честь, и В., сверкающий невидимыми орденами полковник, исчезает за поворотом. Снова идет пешком: у него на автобус нет денег, но он не любит жить в долг.

– Он потрясающий! – только и слышу я по пути домой.

– Да он убедит любого, что дважды два – пять.

Мне так радостно, будто хвалят меня, и немного горько от того, что мной никогда не будут так восхищаться. У В. есть всё, чего нет во мне, и я всего лишь эхо его. От этого в моем сердце скребется шершавое смутное чувство неполноценности.

Король же отзывается о моих друзьях без восторга.

– Никогда не встречал такого убожества. Ведут себя, как сопливые дети, с ними даже поговорить не о чем. Если бы не я, их бы один рыжий так отделал, что мама родная не узнала бы. А подруг твоих изнасиловал, хоть они и страшные.

Я промолчала, зная бессмысленность попыток его переубедить: очень уж он уперт в суждениях. В. твердит, что школьная дружба неизбежно умрет и лучше оторвать пластырь без промедлений. Словно почувствовав отношение короля, друзья избегают встреч с ним, а значит со мной. Наша маленькая компания начала распадаться. Мне от этого грустно, но король прав. Когда друзья зовут меня без В., я отказываюсь приходить. Наконец меня перестают куда-либо звать, а, встретив нас случайно на улице, отворачиваются. От боли мне трудно дышать, я сажусь на скамейку и звоню Аленке, самой близкой из оставшихся у меня подруг.

– Почему вы ушли? Вы же видели нас, не пытайся врать! – кричу я в мобильник, но Аленка чужим растерянным голосом отвечает, что следует мнению большинства: нам с В. больше не рады.

Король протягивает мне бутылку крепкого пива. Я даже не успела заметить, как он уходил.

– Видишь, я оказался прав.

Я почти залпом осушаю бутылку, и В. кладет мою голову к себе на колени. Во всем мире мы с королем одни. Вечерняя филармония, словно большой радиоприемник, делится с прохожими музыкой: кажется, симфония Шуберта. Свет вязнет в пушистых лапах сосны, они качаются от легкого ветерка, а я пьяна и так счастлива. Нам больше никто не нужен. Мне кажется, это лучший день в моей жизни.

2

Белое здание психиатрической больницы напоминало санаторий с берега Черного моря.

В. штурмовал кабинеты, его белый спортивный костюм проплывал по коридору туда-сюда, навевая сон. Я ждала его в удобном кресле, листая журналы по психиатрии. Наконец его отправили в другой корпус; на то, что там будет интересно, намекали высокие забор, решетка и будка охранника.

Психбольница была овеяна домыслами и слухами, но лишь немногим доводилось удовлетворить свое любопытство. Очутиться в сумасшедшем доме, считала я, – словно попасть на шоколадную фабрику или узнать чей-то страшный секрет.

Я с замиранием сердца прошмыгнула за широкой спиной короля и очутилась в саду. Немного запущенный, он всё же теплел уютом разросшихся кустов сирени, скамеек в тени листвы, беседками с мирными игроками в шахматы. Клумбы с цветами огорожены деревянными столбиками и пеньками с глазами, на их «головы» были надеты старые тазики и кастрюли, расписанные под мухоморы. С ветвей берез свисали странные сооружения из пластиковых бутылок и упаковок из-под молока – мы предположили, что это птичьи кормушки. В листве сидели прозрачные голуби с носами-крышками, из травы выглядывали иголки ежей – палочки от эскимо в деревянных чурках. У каждой клумбы свой голос.

Мы задержались у одной с разноцветным заборчиком, безмолвно понимая друг друга: казалось, в сером казенном доме обитают дети, такие же странные, как их поделки, и вот-вот выбегут они в сад и начнут мастерить бутылочных голубей.

Наконец вошли. В. скрылся в кабинете врача, а я осталась на жестком стуле приемной, подглядывая в открытую дверь игрового зала. Там тоже играли в шахматы, популярную здесь игру, еще в домино и в шашки; сразу несколько столов было занято. Кто-то из пациентов читал, кто-то без цели мерил шагами пол, задерживаясь у стен или окон. Ничего в них не было страшного. Мне захотелось заговорить с кем-нибудь, из любопытства, я даже встала, но вдруг наткнулась на цепкий взгляд местного Цербера – тетки в белом халате, из-под которого выглядывали толстые небритые ноги.

В. вышел с довольной улыбкой, глаза его лукаво сверкали.

– Ну как? – спросила я.

– Рассказал ей правду с серьезным лицом. Думаю, она не поверила.

Так оно и оказалось: В. не прошел психиатра, и теперь я могла не бояться, что его заберут в армию.

Такое событие заслуживало праздника и хорошей компании. Король пригласил меня в гости к «Ангелам Ада».

«Ангелы» потрясающие. Они играли хэви-метал на городских сценах. «Ангелов» четверо: Горбач, Бэн, Колизей и Карузо. Собирались дома у Горбача, что писал музыку и сводил звук: только у него были отдельная квартира и музыкальная установка.

Тонкие пальцы Горбача скользили по струнам быстро и смело, он был наш Джимми Хендрикс и Брайан Мэй. Сам худой и нескладный, его и Горбачом прозвали за то, что сильно сутулился, но стоило ему взять гитару, горб под клетчатой старой рубашкой становился сложенными за спиной крыльями: сейчас расправятся они во всю ширь, и осядут у ног белые перья.

Барабанщик Бэн видел мир скоплением ритмов. В его мире всё было просто: любое событие, к которому лежала душа, он отмечал дробью и парадидлами; если не было под рукой палочек, то годились и пальцы.

– Есть хочешь?

– А то! Папа-па-ПАМ!

– Вкусное пиво! Па-дам-дам-ПА!

– Девчонка огонь! Патадам-татата-ТАМ!

Достоянием Бэна было его пышная львиная шевелюра из мелких черных кудряшек. Свое сокровище Бэн безуспешно сдерживал резинкой для волос, выпуская на волю на концертах и в редкий домашний миг, тогда голова его тонула в черной пушистой гриве. Однако себя он считал не львом, а псом, ведь родился в собачий год.

Львом считался Карузо, вокал. Темноволосый, небритый и мрачный, когда не выпьет. Заводила не только на сцене, но и в любом месте, где любят хэви или полные тоски и мощи романсы. На любую скамейку готов вскочить, одернуть кожаные штаны и собрать толпу своим тенор-альтино.

Колизей громче всех, развеселый блондин с неудержимой энергией, любовью к жизни и пиву. Женщины от него с ума сходили, и я понимала, отчего: демонстративное поведение, принятое за яркость характера, притягивает тех, кто смотрит поверху. В Колизее, в отличие от Бэна, я не чуяла глубины, а простота была мне неинтересна. Зато наш ловелас прилично играл на соло.

«Ангелы» позвали В. в группу басистом вместо Байкера, умчавшегося вдаль на своем харлее. Восторг, мой король станет «Ангелом» – одним из тех, кем восхищался весь город!

Когда военкомат отверг короля, мы заглянули к Горбачу с огромной бутылью и были встречены с восторгом и радостью. Пока мы поднимались на второй этаж, в подъезде гремела брань «Ангелов», но с моим появлением стихла. На столе в большой комнате стояли закуски, пепельницы и две таких же пузатых бутыли. Девушек не было, но я не смутилась, ведь со мной был король. Король и я – одно целое: мы как Бонни и Клайд, как пузырьки и шампанское. В тот момент каждый в комнате это почувствовал, а Бэн отбил пальцами по столу: патадам-татата-там…

Руки мои тут же потянулись к его волосам.

– Можно потрогать?

– Конечно, – Бэна моя детская непосредственность не удивила.

На ощупь волосы Бэна как конская грива или шерсть Джонни, которого мы потеряли этой весной. Он был черный в черный безлунный вечер, на черной дороге, под колесами черной машины. Мы похоронили его возле этой дороги, у бетонной стены автозавода, который станет торговым центром. Клепа плакала, а я ее утешала. Хоть какое-то чувство пробило ее калеченность, ее безэмоцинальную стену – значит, она всё же способна любить, и, хотя мне самой впору выть волчицей, я жадно впитывала ее любовь, ее горе.

Стало неловко так долго трогать голову незнакомого человека, и я очнулась.

В комнате мы остались вдвоем, все плавно перетекли к Горбачу в спальню. Взгляд у Бэна потяжелел. Бэн смотрел мне уже не в глаза, а куда-то ниже.

– Прости, я задумалась… – и ушла смущенная к королю, увлеченному программами Горбача.

Карузо сидел мрачной горой в кресле, и даже солнце его избегало. Колизей потешался над его кожаными штанами.

– Как у тебя задница не потеет?

Взгляд голодного льва был ему ответом.

– Ладно, не злись, – примирительно вскинул руки Колизей и первому подал тому стакан.

После двух пол-литровых Казуро – само обаяние. Встает с кресел и хлопает Горбача по плечу: давай заводи нашу любимую. Горбачу много слов говорить не надо, он не шевелится, только пальцы бегают по ладам и струнам. Карузо начинает, Бэн управляет ритмом, а мы подхватываем припев:

 
Возьми мое сердце,
Возьми мою душу…
 

Я смотрю на В.: он поет с закрытыми глазами и улыбается чему-то незримому. Колизей распахивает окно, и вот мы уже голосим на всю улицу, мешая Карузо петь: громче, еще громче! И я понимаю, как это здорово – упоенно кричать в небо вместе со своей стаей.

Потом мы выкатываемся на улицу, в руках у нас коричневый бумажные пакеты, из которых можно отхлебывать без опаски. Мы настолько смелеем, что шагаем мимо поста милиции и спускаемся вниз к реке. В воде отражаются две колонны-трубы, из них валит дым, но не так пышно, как в мороз, когда дышать почти нечем. Отражения труб разрушаются от прыжка Колизея. Бэн снимает футболку, аккуратно кладет ее на камни и бежит вслед за ним. Брюки зачем-то оставил. Без одежды он совсем бледный, замечаю черный клочок волос на его груди. Горбач улыбается добродушно, загорелый, как головешка.

Мы смеемся, мы уже пьяные. Земля качается вверх и вниз, вправо-влево. Чтобы не упасть, мы должны балансировать и разойтись настолько, чтобы качели эти не теряли равновесия от наших шагов. Следует ступать осторожно, прощупывать почву, словно под ногами минное поле. Нелегко это, я вам скажу, удерживать мир ногами. Мы общаемся жестами, как аквалангисты, потому что звуки никак не хотят складываться в слова, а рассыпаются еще на выходе, и при этом понимаем друг друга.

В. смеется над тем, как меня шатает, над моей неловкостью, хотя сам не лучше. Карузо держится лучше всех, пританцовывает и поет на ходу. Мокрый Бэн распустил волосы, я снова некстати вспоминаю Джонни, но тут он останавливает незнакомую женщину, серую от бесконечных забот, и не дает ей прохода, улыбаясь как заправский маньяк. Женщина влево – он тоже влево, она вправо – бежит за ней. Колизей заходит сзади и рассказывает похабный анекдот, первый, какой приходит в голову. Женщина не выдерживает и с криком уходит, а мы покатываемся со смеху.

Внезапно меня охватывает странное чувство ностальгии по настоящему, когда смотришь на него будто спустя двадцать лет. В самом сердце происходящего – его гибель, а значит нужно запаковать момент, переработать, придать форму воспоминания. Скучать по нему уже сейчас, будто настоящее стало прошлым, а тебя унесло далеко в будущее. Но вообразить, что когда-то нам будет тридцать и даже сорок, было нереально, как и то, что нам вообще будет больше лет, чем сейчас. Мы находились вне времени.

Мой телефон тоже. Он давно сел, но я не стала его заряжать. Возможно, в этот самый момент мама забрасывала меня сообщениями и безуспешно пыталась звонить, но мне не хотелось думать о ней. Не хотелось домой.

Я призналась в этом В.

– Так давай останемся.

– Навсегда?

– Да хоть бы и навсегда.

– А можно? Можно, Горбач?

– Навсегда не обещаю, мне всё-так нужна кровать. Но на сегодня я вам ее уступаю.

Сам он устроился на полу спальни, у наших ног. Карузо ушел домой, Бэн с Колизеем расположились в гостиной и поделили кресло с диваном.

Среди ночи король разбудил меня, требуя любви. Мне было неловко, оттого что Горбач проснется, но В. оказался настойчив. Возможно, он хотел, чтобы другие услышали.

Глаза Бэна блеснули в свете луны, когда я пробиралась в душ.

Телефон всё так же молчал.